Часть 2. Нечего больше ждать

Я открываю глаза. Вокруг всё та же голубая плитка ванной комнаты Я вижу свет через щель под дверью, тусклый и скучный, даже умирающий, — забыл выключить. Моё тело окоченело, а суставы болят из-за неестественной позы, но я продолжаю лежать также, слова ожидающий крика, который никогда не раздастся. Поднимаю голову, чтобы увидеть то, к чему я ещё не готов — ничего не изменилось. Ледяная рука будто с нежностью сжимает мою, но я знаю, что это лишь иллюзия. С противным деревянным треском я освобождаю костяшки — ригор. Мне не нужно проверять остальное тело на признаки биологической смерти, ведь трупного окоченения достаточно. — Мне больше не хочется хотеть… — говорю я в пустоту комнаты без надежды на ответ. Значили ли эти слова для тебя то же, что и для меня. Не знаю, и меня пугает собственное равнодушие. Я поднимаюсь на локтях, и перед глазами снова плывут обрывки твоих фраз и обещаний — берега, волны, театр. Но я замираю на месте. Я задерживаюсь на одной из многих замороженных вершин, спереди и сзади. Я вижу тебя — хозяйку призрака, с которым я разговариваю, — стоящую на той сцене на берегу волг, полной кричащей пустоты. Ты улыбаешься мне слишком натянуто, чтобы это было правдой. Я не знаю, почему я влюблен в тебя, но лучший и худший исход — это то, что я могу выстоять и узнать. Вместо того, чтобы просто любить. — Давай сбежим? — ты говоришь, это так по-доброму, что я не нахожу в себе сил отказаться. Но трезвой частью разума, я прекрасно понимаю, что ничего не получится. Ведь мы с тобой — детальки разных пазлов, склеенные скотчем. Это лишь спектакль, на который мы забежали впопыхах, купив билеты у незнакомца. Нам не нравится этот акт, но мне хочется верить, что дальше будет лучше. Но твоё молчание оборачивает тебя в кокон, к которому я тяну руки, но твои крылья слишком нежные для моих шершавых ладоней. Ты мой прекрасный цветок, и я всем сердцем хочу, чтобы ты проросла на моем поле. Я готов подарить тебе свет и плодородную почву, только чтобы ты смогла зацвести. Но твои корни впитывают воды, стекающие с других полей, полные солей и отравы. — Если мы обнаруживаем у себя желание, которое ничто в этом мире не может удовлетворить, наиболее вероятное объяснение состоит в том, что мы созданы для другого мира, — я отвечаю, и тебе это нравится. Но я обманываю тебя сейчас, скрывая за философскими речами невозможность реализации твоего желания. Я боюсь снова навредить тебе своей правдой, поэтому я пускаю по венам спиртовой раствор Люголя, чтобы нейтрализовать то, что может ранить и обжечь, так моя личность становится стерильной, и соответственно, безопасной. Но я видел… Видел зверя, которого ты усердно скрываешь в своей клетке. Видел, как он прячется между твоими смешками, словно прутьями. Но я ничего не сказал. Не хотел, чтобы ты знала, что я заметил. Ты называешь его “чудовищем”, но я не согласен. Это просто маленький чёрный котёнок, который лишь кажется большим и страшным. Ему холодно и больно в той клетке, где нет места состраданию и милосердию, хотя он этого заслуживает. Я хочу протянуть к нему свои руки, схватить его тельце, и прижать к груди, укутать нас обоих тёплым пледом и лежать так до тех пор, пока его дыхание не станет ровным и спокойным. Я не хочу верить в то, что ты можешь мне навредить, да я и не верю. Ты ведь никогда не была плохой для меня. Но в последнее время я чувствую себя в виноватым. Порой мне кажется, что чувство вины стало моим качеством личности. Я просто привык извиняться, эти слова практически вылетают из моего рта, как пули. Я всегда готов признать, что я не прав, лишь бы человек остался со мной. Мне не больно и не обидно, чувство стало настолько знакомым, что оно притупилось, порой мне кажется, что я не могу чувствовать раскаяние по-настоящему как раньше, и подменяю всё воспоминаниями, которые горят в моей груди. Когда я открываюсь людям, им кажется, что я их обманываю, но это не так, мне кажется, я делаю что-то неправильно. Людям нравится обманывать самих себя, а я лишь соглашаюсь с моей ролью в их жизни. Им нравится добрый и радостный человек, а ведь я не такой, но легко могу им стать. Люди видят то, что они хотят, и просто позволяю эту иллюзию на мой счёт. Я верил в то, что могу стать хорошим человеком. Мне только нужно моё любимое украшение — ожерелье из колючей проволоки. Оно затягивается сильнее, когда я говорю или делаю вещи, которые не должен. Когда я даю волю чувствам и эмоциям, то острые шипы прокалывают мою шею: боль отрезвляет разум, и я снова тот самый человек, который подходит под слово “хороший”. Всё то, что может ранить повернуто внутрь. Я подавляю все негативные чувства и эмоции, и самое ироничное, что людям это тоже не нравится — им становится скучно. Как говорится, хочется зрелищ и хлеба. За свою жизнь, я устал им угождать, но продолжаю это делать просто потому, что не умею по другому. Один неверный шаг и мой образ может рухнуть, и я вместе с ним. С детства мне твердили, что любовь нужно заслужить. Родители хотели идеального ребёнка, и я им был. Это было легко до восьми лет, когда я первый и последний раз ударил человека. Вопреки моему обострённому чувству справедливости это был тот человек, который меньше всего этого заслуживал. Воспоминания о той зиме навсегда отпечатались на моей правой щеке — если провести рукой, то можно почувствовать вмятину на скуловой кости — моё вечное напоминание об ошибке, которую я совершил чуть позже. В тот день я впервые научился ненавидеть. Я до сих пор помню тот адреналин дворовой драки, когда моё лицо со всей силы было прижато ко льду, и благодаря моей разгорячённой коже щека с пугающей скоростью намертво приморозилась к поверхности катка. И как потом моё лицо оторвали от льда, только чтобы опять приложить обратно с новой силой. Но я ничего не сделал, я просто ждал пока всё закончится, и я соскребу остатки своей растоптанной гордости с катка, и притопаю домой. Я никогда не считал, что имею право ударить человека, посягнув на его здоровье. И в тот злополучный день, та сила в моём детском кулачке так и не была истрачена. Когда я пришёл домой, то просто буркнул под нос: “Упал”, — и расспросов больше не последовало, так я и похоронил эту тайну между листами школьных тетрадей. Всего лишь один раз я ударил человека, и до сих пор эта картина догоняет меня в кошмарах — испуганные глаза моей сестры. Это случилось той же зимой, но чуть позже. Холодным вечером, ожидая родителей с работы, мы решили приготовить ужин, ведь мама переживала тяжёлый период и мы хотели оказать ей хоть какую-то форму поддержки. Потерявшись в моменте, мы заигрались и разбили белую кружку с нарисованными на ней лебедями — мамину любимую. Закричав друг на друга, в порыве отчаяния, я увидел улыбку сестры, — она знала, что избежит наказания, в отличие от меня. Блеск в её глазах и ямочки на щеках от того, что накажут не её. И тогда страшная обида на всех затопила моё детское сердце. Следующее, что я помню — это моя горящая ладонь и огромные круглые глаза напротив собственных. Впервые на меня смотрели с таким страхом, что мне самому стало страшно и жутко, противно от самого себя. А потом пришло осознание содеянного: “Я ударил её”, и мне захотелось отрубить собственную руку. Я помню, как я тогда убежал и закрылся в собственной комнате. Моя сестра ничего не сказала ни до, ни после, но больше она никогда не звала меня готовить вместе. Самое отвратительное в том, что я ведь так и не попросил прощения. Я не верю, что достоин его, прошло уже больше десяти лет с тех пор, но я всё ещё не могу найти слова, чтобы извиниться. Скорее всего она уже и не помнит это, но моя ладонь ещё горит от воспоминаний. Я встаю, на удивление спокойно и ровно. Мою руки и лицо — действие доведенное до автоматизма. Достаю из кладовой огромный ковёр, он уже совсем старый и был нужен только моли. Смотрю на часы — четыре утра — успею. Холодная расчётливость пугает меня самого, будто я отключил ту часть мозга, которая отвечала за чувства. Ковёр. Ключи от машины. Ветровка. На улице ни души, и я не уверен в том, что я тоже живой. Гружу всё на заднее сидение, давлю на газ. Лес станет конечным пунктом моего назначения для нас с тобой.