1 глава – "Тонкая грань"

Застывший воздух не шевелил ни опавший лист, ни хвойную лапу, только собственное дыхание, едва слышное, разрезало гнетущую тишину, слишком аномальную и чуждую для оживленного мегаполиса. Не было ни гула машин, ни живого гомона людских голосов – мир вокруг превратился в плотный вакуум, из которого лишь изредка пробивались неясные, искажённые эхом, звуки. Веки Эвис дрогнули, неохотно расставаясь с пеленой сна. Пробуждение наступило с непривычной ранью, опережая даже будничные подъёмы. Город утопал в серебристом тумане. Сквозь узкую щель приоткрытого окна в комнату проникало сонное дыхание каменных джунглей. Она напряженно замерла, прислушиваясь к пустоте, но не уловила ничего, кроме давящего молчания. Взгляд скользнул к заброшенному письменному столу. Эвис помнила, как перед сном положила туда книгу. Сейчас же та валялась у тапочек, точно выскользнула из ослабевших рук в момент, когда сон сомкнул вокруг девушки свои объятия. Зевнув, она поднялась с постели, машинально нащупывая домашнюю обувь. Подняла книгу и, не глядя, водрузила её на пыльный стол, а сама, шаркая, направилась в ванную. Сегодня пятница, последний рывок перед долгожданными выходными. Неделя выпила из неё все соки, оставив лишь тень былой энергии. Если она когда-то была. В зеркале её встретила измученная, заспанная девица лет двадцати пяти. Короткие чёрные волосы торчали во все стороны, подобно непокорным перьям, а по щекам расползлись тёмные разводы туши – расплата за забытый ритуал очищения. Светло-серые глаза опустились ниже, отмечая болезненную худобу: острые, выпирающие плечи, чётко очерченные ключицы. Она балансировала на грани между измождённой хрупкостью и пугающим нездоровым истощением, превращаясь в тусклом свете в бледное подобие монстра из фильмов ужасов. Приведя лицо в порядок, Эвис торопливо облачилась в привычный траур. Чёрная футболка свисала до рёбер, выставляя напоказ угловатый силуэт истощённого тела. Поверх накинула кожаную куртку, пока широкие спортивные штаны небрежно повисли на бёдрах, создавая иллюзию объёма. Девушка лениво подтянула пояс и наклонилась, затягивая шнурки сапог. На мгновение взгляд задержался на кистях рук. Кожа истончилась, стала более прозрачной. Накинув капюшон, она взяла только телефон и смятую пачку купюр. Захлопнула дверь съёмной квартиры, машинально проверила замок и двинулась за кофе. За той адской жижей, что бодрила лучше любого психостимулятора. За лучшим – или, скорее, наименее отвратительным – кофе в этом городе. В сущности, Эвис ненавидела кофе. Его горечь обжигала нутро, но одной чашки эспрессо хватало на весь день, чтобы держать себя в узде, пока она перебирала бесконечные потоки информации. Оператор данных – не более чем клерк, только в цифровом воплощении. Монотонная, унылая, безжизненная работа, зато без лишнего контакта с людьми, выполнялась в ненавистном городе, но с приемлемой зарплатой. Она быстрым шагом достигла переулка, свернула и автоматически потянулась к заветной наличке, чтобы скормить её кофейному автомату, но серые глаза наткнулись на незнакомый фасад: привычного круглосуточного ларька не было и в помине. На его месте зияла стерильной белизной химчистка. Ослепительно белые баннеры, внутри – стройные ряды стиральных машин и полное отсутствие людей. Их смена еще не началась. Девушка резко развернулась, подавляя раздражение. Обозналась. Задумалась, как всегда, о бегстве в глушь, вдаль от этой бетонной духоты, и пропустила нужный поворот. Неважно, выпьет кофе в другом месте. Он будет ещё более мерзким, но это даже к лучшему. Чем хуже, тем быстрее проснётся. Единственный кофе "по пути" ждал её в офисе. Дешевый, с горечью пережженных зерен, он мог бы вызвать слезы у Эвис, если бы та могла заплакать от гастрономического ужаса. До начала рабочего дня оставалось еще около получаса, и все это время она мужественно боролась с отвратительным напитком, заставляя себя пить его маленькими глотками. Эффект наступил почти мгновенно: толстая стопка бумаг начала убывать с пугающей скоростью, а клавиши клавиатуры застучали громко и беспрерывно, словно барабанная дробь. Нужно было оформить чуть больше сотни заявок клиентов местного банка, перенести данные в электронную таблицу и забыть об этом кошмаре. Вдобавок ко всему, требовалось подготовить кое-какую статистику, провести повторный анализ скучных сделок, и, наконец, можно будет с чистой совестью отправиться домой. После нескольких часов монотонного ввода данных, Эвис решила прерваться на короткий перерыв и, сохранив документ, открыть уже действующий реестр. Стоило на всякий случай убедиться, что все клиенты были внесены в базу. Девушка сосредоточенно изучала имена, сверяя их с собственноручно составленным списком, и вдруг обнаружила, что одного человека не хватает. – Странно, – промелькнуло в её голове. – Как я могла его пропустить? Она похвалила себя за дотошность и принялась искать дело пропавшего клиента, но не нашла его даже в корзине удаленных файлов. Усомнившись в достоверности собственной памяти, она обратилась за помощью к руководству. К всеобщему удивлению, потерянного клиента не оказалось ни в общей базе данных, ни в архивах компании. Этот человек никогда не обращался к фирмам, которые сотрудничали с их компанией. Сомнения начали медленно закрадываться внутрь, но Эвис отмахнулась от навязчивых мыслей и продолжила обменивать бесценные минуты своей жизни на деньги, пока стрелка часов неумолимо не приблизилась к шести вечера, знаменуя собой окончание рабочего дня. Подобного рода «странности» всегда преследовали её. Она давно свыклась с их присутствием, вплела их в свою жизнь, как будто иначе и быть не могло. Эвис то и дело замечала, как слова на вывесках рассыпаются в прах, как страницы книг в миг оказываются пусты. Здания меняли облик на глазах, люди молодели или старились в одночасье. Она видела это, казалось, с самого рождения, хотя воспоминания о детстве были стёрты. Было ли оно вообще, это "детство"? Мир жил по неведомым законам, и, кажется, только Эвис чувствовала его дыхание. Остальные смотрели на неё с недоумением, когда она, остановившись посреди улицы, утверждала, что на месте парковки раньше стояла уютная кофейня. Однажды, когда она в отчаянии пыталась доказать, что человек буквально растворился в воздухе, её чуть не увезли в казенном фургоне люди в белых халатах, и лишь чудом ей удалось избежать принудительного лечения тяжёлыми психотропными препаратами. На какой-то миг она даже смирилась с мыслью о собственном безумии. Ей могло почудиться всякое, например, как у человека рядом с ней проявляется вторая форма, эфемерная и прозрачная, словно сотканная из тумана. Эта форма, как ей тогда показалось, отражала его прошлое – подобно призрачному портрету, парящему в воздухе. Но порой этот фантом был полной противоположностью своему живому двойнику, будто перед ней предстал неудачный черновик, который, пройдя через горнило мысли, достигал совершенства и становился тем, кого Эвис видела в реальности. Она без сожаления рассталась с работой. С коллегами её связывали лишь формальные приветствия и прощания. Она избегала общения, разве что иногда перебрасывалась парой слов с соседкой по этажу, Лив, юной студенткой, которая настойчиво пыталась с ней подружиться. Девушка была искренней и доброй, но Эвис твердо верила, что ни один здравомыслящий человек не вынесет её особенностей и причуд. Да и чем меньше людей знает о её «видениях», тем лучше для всех, ведь иногда то, что она видела, не на шутку пугало. Попробуй объяснить здоровому человеку, что здание сзади них обрушилось и придавило обломками ничего не ожидавших зевак. Объяснить так, чтобы человек, который сразу же обернулся посмотреть и увидеть, что ничего не случилось, не засомневался в трезвости твоего состояния. Исходя из горького опыта, выбор стал вполне очевиден. Скучала ли она по общению? Да, бывали моменты, но чаще всего её перевозбуждённая нервная система требовала покой, который с некоторых пор, не приходил даже во снах. "Сумасшедшая" предвкушала, как вернётся домой и проспит весь оставшийся вечер, хотя бессонница мучила её уже неделю. Эвис знала, что, раздевшись и зарывшись в подушки, она не сможет сомкнуть глаз. В голове снова и снова будут прокручиваться неясные картины и терзать одни и те же вопросы: почему всё меняется? Почему то, что раньше было другим, кажется обыденностью для всех, кроме неё? Да, она привыкла к своим «отклонениям», но что-то в подсознании кричало о ненормальности происходящего. Как бы Эвис не старалась поддаваться анализу и рефлексии, она никогда не сможет отделаться от чувства «искусственности» мира. – Эва, привет! Лив, та самая добродушная соседка, коснулась её плеча, слегка сжав его тонкими пальцами. – Ты совсем себя не бережёшь. Когда в последний раз ела? – А?.. – ошарашенная и взъерошенная брюнетка застыла с ключом в двери, не заметив, как добралась до дома. Её сердце пропустило удар от неожиданности. На мгновение она забыла, как дышать. – Я... – Ела в последний раз не помню когда? – Лив строго взглянула на неё своими зелёными глазами и покачала головой. Справедливости ради стоит отметить, что она никогда не считала Эвис городской сумасшедшей. Соседка принимала её замкнутость как особенность характера и не обижалась, однако тяга заботиться о ней была вне границы логики. Совершенно непонятно по какой причине она была так добра к ней. – Да... – севшим от напряжения голосом выдавила Эвис, тут же пытаясь откашляться. – ...То есть, помню. – Эва, так нельзя. Скоро ремень штаны не удержит. – Лив обеспокоенно указала на её мешковатые брюки, и оппонентке не нашлось что ответить. – Пойдём ко мне. Поешь немного, потом пойдёшь домой. – Не стоит, правда, я не голодаю. – Я знаю, Эва. – девушка посмотрела на неё, и впервые за долгое время Эвис отметила её красоту. Длинные каштановые волосы волнами ниспадали почти до талии. У неё была прекрасная фигура и безупречное чувство стиля. Пухлые губы улыбались, а в зелёных глазах, обрамлённых густыми ресницами, читалось сочувствие и неприкрытая жалость. Тошно представить её мысли в этот момент. – Просто мне немного одиноко, и я хочу побыть в твоей компании. Можно молча. – Молча набивая рот едой? – собравшись с духом, Эвис выдавила шутку и под тихий смех соседки вытащила ключ из замка, покорно следуя за той. Поесть действительно стоило, ведь она и правда забыла, когда в её животе была еда. Да и, если предлагают бесплатно, то почему бы и не воспользоваться возможностью? Звучит это предложение так себе, нарочито наивно, но вряд ли соседка использует эту несчастную в качестве будущего ужина – кости Эвис едва ли пригодны для супа. Они почти не разговаривали. Просторная трёхкомнатная квартира насыщена уютом и теплом, будто просила забыть о тревогах и уснуть под мягким покровом безмятежности. Едва уловимый аромат цветов сплетался с пастельными оттенками интерьера, создавая гармонию, где ничто не раздражало глаз, но и не обдавало отчуждающим холодом. Это был яркий проблеск, контрастирующий с туманной пеленой, окутавшей город, словно Лив и её обитель — оазис покоя в зыбучих песках суровой реальности. Ну или, в иной интерпретации, сюжет закрутится вокруг неё, будто эта комната одна из важнейших точек истории. Красивая внешность, благородный характер, живописный дом. Опять паранойя забрала бразды правления. Стоит на что-то переключиться. — Что у тебя нового? — спросила Лив, завязывая длинные волосы в высокий хвост. — Всё, как всегда, — отозвалась Эвис, машинально пожимая плечами и уплетая восхитительные спагетти. — Работа, дом... А у тебя? — Я записалась на курсы по графическому дизайну. Девять лет художественной школы - это прекрасно, но в современном мире цифровое искусство востребовано куда больше. — Хочешь продавать свои работы? — Получать деньги за хобби - приятное дополнение, — улыбнулась Лив, ставя на стол аккуратный чайник и две фарфоровые кружки. По запаху Эвис поняла — это зелёный чай с мятой, её любимый. В этот же момент ей показалось странным то, что она никогда не пила его где-то в другом месте, даже дома, словно забывала про его существование. — Пахнет волшебно. — Я стараюсь приберечь его для тебя на случай, если заглянешь. В холодных, серых глазах Эвис ненадолго мелькнуло удивление – приятный факт, который она не решалась принять близко к сердцу. Люди всегда были изменчивой, непредсказуемой переменной в её жизни и в миг, как по щелчку пальцев, могли исчезнуть. Причем буквально, а не метафорически. Сухо поблагодарив за заботу, девушка сделала глоток. Он был похож на долгожданный источник для измученного, умирающего от жажды путника, который, наконец, нашёл родниковую воду. — Как твоя мама? — вдруг спросила Эвис, ощущая неловкость от затянувшейся тишины. — Ты о чём? – Лив удивлённо вскинула брови в изящной дуге. – Эвис, моя мама... Она же умерла от тяжёлой формы пневмонии несколько лет назад. Ты же знаешь. Эвис была готова провалиться сквозь землю. Нелепость её собственной ошибки обжигала. Она грубо нарушила одно из своих правил: не касаться прошлого. То, что она помнила, видела и слышала, почти всегда расходилось с реальностью, отчего возникали такие ситуации, как эта. Внутренний голос отчитывал её за оплошность. — Прости, Лив. Я до сих пор не могу привыкнуть... – серые глаза Эвис опустились в пол, а пальцы беспощадно терзали измученные заусенцы. Откровенная ложь скрылась за маской мнимой скорби. Ей было безразлично на чью-либо смерть, она к ним настолько привыкла, что сострадание стало для неё абстрактным словом. — Я тоже её чувствую, — с грустью ответила соседка, вытянув из себя тяжелый выдох. — Она рядом, приглядывает, заботится... Совсем как в детстве. Я не вижу её, но чувствую взгляд, будто мама следит, чтобы я не перелезла через забор и не порвала новые белые колготки для детского утренника. – на красивом лице появилась печальная, горькая улыбка. Зелёные глаза наполнились влагой и потребовалось несколько минут, чтобы Лив смогла унять клокочущую боль внутри себя. – Ты скучаешь по своим родителям? Она смотрела прямо на Эвис, но та растерянно отвела взгляд. Девушка попросту не помнила их. Ни бабушек, ни дедушек. Вообще никого из взрослых, кто бы её воспитывал. Её воспоминания начинались с момента, когда она устроилась на работу и смогла сама себя обеспечивать. Всё, что было до этого, казалось неполным как незаконченный эскиз. В прочем, даже сейчас она часто забывает вчерашний день. — Они оставили меня, — безучастно сказала Эвис, допивая чай. — Наверное, так лучше для всех. Я ведь даже не помню их. Лив не стала расспрашивать, за что девушка была ей безмерно благодарна. Она лишь понимающе кивнула и принялась складывать с любовью испечённые кексы, чтобы драгоценная соседка однажды не умерла от голода. Приняв щедрый дар, Эвис закрылась в своей квартире и, поставив тарелку с шоколадной выпечкой на кухонный гарнитур, бессильно опустилась на пол, поджав ноги к животу. Она чувствовала себя обречённой на вечное одиночество. Если в один прекрасный день она не узнает близкого человека и будет твердить, что он ей незнаком, то сломает его словами сильнее, чем удар ножом, а если этот человек и вовсе исчезнет из её памяти, но при этом останется жив, будет рядом с ней и несмотря на это девушка не сможет увидеть и осознать его присутствие, то мир для него превратится в кошмар. При таком раскладе жизнь становиться мучительной для вас обоих, ведь один уже давно живёт в этом Аду, а второй, с головой погруженный в хаос восприятия любимого, постепенно начинает сомневаться в собственном здравомыслии. Она лечилась, но безрезультатно. Когда назначили серьёзные препараты, а эффект оказался скорее отрицательным, чем положительным, Эвис поняла — её состояние неизлечимо. Пришлось врать, очень долго врать, чтобы вырваться из больничного плена, и ещё какое-то время посещать психотерапевта, уверяя его, что всё в порядке. Она в норме. В норме. Конечно. Серые глаза Эвис заволокло пеленой влаги. Она не жила, она выживала в этом мире, где ей, кажется, просто не было места. Девушка чувствовала себя ошибкой, чем-то вроде неправильно введённого кода в программе. Возможно, если она всё-таки больна, ей хотелось бы задать несколько вопросов тем, кто произвёл это «чудо» на свет: почему они бросили её? Почему не осталось никого, ни дальних родственников, ни друзей семьи, никого, кто знал её с малых лет? Почему получилось так, что она абсолютно одна, когда вокруг так много людей? Вся её жизнь, вся её реальность – сфабрикованная картинка. Как бы она ни старалась, всё равно не могла избавиться от навязчивого чувства, что весь мир жестоко шутит, играет с ней, как с бездушной марионеткой, – и это была крайняя степень абсурда. Если ты разговариваешь с Богом – это молитва, если Бог разговаривает с тобой – это шизофрения. Как можно утверждать, что мир – искусственно созданный механизм, когда только она одна это замечает? Ответ очевиден. Вероятно, это не мир другой. Это она другая. Навязчивые мысли оцепили её сознание, не отпуская своей хватки. Что, если её руки не были её руками? Девушка поднесла правую кисть к лицу, будто впервые изучая истончённую кожу. Ей привиделся незнакомый, чуждый рисунок изысканной лозы роз, закрывающий большую часть предплечья. Она никогда не делала тату и, невзирая на кажущуюся красоту рисунка, с изумлением пыталась оттереть его. Однако стоило ей только подумать о том, что она хочет уничтожить эти странные цветы на своей руке, как они стали расплываться по коже подобно чернильным краскам в воде. Чёрные, извилистые линии искажались, превращаясь в нечто и ничто одновременно. Бездумные кляксы покрывали пятнами женское тело, и Эвис, будь ей хоть чуточку не так страшно, пошутила бы про далматинцев. Ощущение было настолько реальным, настолько физическим, что девушка дёрнулась, будто её поразило током, отшатнулась и вскочила на ноги, начиная неистово тереть пятна ногтями, желая во что бы то ни стало соскоблить их с себя. Она остервенело царапала свою кожу, но за красными линиями не появилась белая кожа, «грязь» не слезала, лишь только больше разрасталась по Эвис как по холсту. Это была не просто иллюзия, а осязаемое искажение, будто ткань её собственного тела меняла текстуру, превращаясь во что-то неестественное. Внезапно девушку оглушило: в ушах звенело, сердце рвалось к горлу, не выдерживая давления прорвался и крик, звуча так, будто сама Эвис была под толщей воды на дне глубокого океана. Эвис продолжала смотреть на свои полностью почерневшие руки. Истощенное тело судорожно дрожало в ожидании чего-то большего, чего-то неизбежного и пугающего. Оно резко напряглось, холодный пот выступил плёнкой по всему телу, и появилось жгучее, иррациональное чувство, что под её кожей что-то меняется, ломается и перестраивается. Растерянная и ничего не понимающая брюнетка упала на колени от слабости, её неестественно черные руки тут же уперлись в дощатый пол, пытаясь удержаться. Она тяжело дышала, отрывистыми, рваными вдохами, и почти ничего не слышала, кроме оглушающего, пронзительного звона. Её серые глаза, застывшие в животном ужасе, видели, как из кожи, подобно шипам, вылезали блестящие иглы. Сначала боль была отдалённой, почти терпимой, но чем дальше они прорастали, тем сильнее становились страдания, переходя в настоящий кошмар. Боль стремительно усиливалась, безжалостно пульсируя, как нарыв, готовый лопнуть и взорвать её тело. Глаза Эвис безумно распахнулись. Стены съёмной квартиры начали корчиться, вытягиваться и пульсировать, а свет лампы яростно мигал, создавая на потолке гротескные, движущиеся тени. Где-то совсем рядом, изнутри, раздался звук лопнувшей плоти – чавкающий, отвратительный хлопок, который не мог исходить ни от чего другого, кроме её собственного тела. Кожа на предплечье растянулась до кровоточащего предела, пока не треснула, открывая взору что-то чудовищное: угловатые наросты разрывали кожу и мышцы, превращая их в кровавое, живое решето. На вершинах этих дьявольских игл мгновенно выступила её собственная кровь, стекая по граням. Это не было галлюцинацией – это было мучительно реально, как и безумная, разрывающая боль. Эвис упала на бок, её охватили конвульсивные дрожания. Тело не просто разрывалось – оно мутировало, активно и неудержимо трансформируясь во что-то, что никогда более не будет человеческим, под жёстким, равнодушным взглядом неизвестной силы, что безмолвно наблюдала за всем. Внутренности ужасающе скручивались и вырывались из прежних мест, как живые змеи. Каждый хруст в теле отзывался невыносимым натяжением на глазах. Они слезились, превращая слезы в смесь едкой, тягучей слизи, что тут же обжигала щёки и оставляла черные, ноющие шрамы. Тело изогнулось под невозможными, нечеловеческими углами. Кости утробно хрустели, мерзко растягивались, а пальцы изуродованной правой руки слились в беспорядочные, переплетенные жгуты, заканчивающиеся острыми, обломанными наростами, напоминавшими окровавленные клювы. От рёбер вытянулись тонкие, крючковатые отростки, разрывая их на части. На её лице отделилась кожа, обнажая окровавленную кость, из которой прямо из пустой орбиты вылез тонкий, полупрозрачный глаз, пусто следящий за пульсирующими тенями. Вся её боль и весь страх внезапно сошлись в одну точку, а затем с взрывом рассыпались в ничто. Мгновенно всё вокруг успокоилось. Эвис увидела не только свою комнату, но и тысячи других комнат, миллионы других реальностей, которые сходились и расходились, наслаиваясь друг на друга, тускло пульсируя и лихорадочно меняя формы. А потом, через каждый глаз – не только тот, что на лице, но и те, что прорвались сквозь её плоть по всему деформированному телу – она увидела Лив. Лив, сидела в другой версии её собственной квартиры, искрилась жизнью, смеющаяся, абсолютно счастливая и нормальная. А затем Эвис увидела, как в одной из таких реальностей Лив просто растворяется в воздухе; в другой – её тело печально покачивается в петле; в третьей – вместо матери сама больна пневмонией. И Эвис не могла отвести взгляд от тысяч других Лив, живых и умирающих, существовавших и несуществующих. Именно в этот момент, глядя на её собственные изуродованные конечности, она не почувствовала облегчения от исчезновения боли. Она почувствовала безмерную тяжесть. Колоссальную, удушающую тяжесть ответственности за каждое малейшее изменение. Ведь когда одна Лив умирала, другая немедленно рождалась. И Эвис знала, что это она была причиной. Не сумасшедшая. Не жертва. Она сама была чудовищной машиной, живым воплощением хаоса, которая теперь должна вечно существовать, порождая эти ужасные, постоянно меняющиеся реальности. Она разрушает этот мир – она же создаёт его заново, бесконечно. Нечто необъяснимое, чуждое человеческому разуму, разверзлось внутри её изломанного существа. Прошлая Эвис, хрупкая, измученная девушка, перестала существовать. Вместо неё была машина. Существо, способное творить и разрушать. С каждым биением опухшего, смещённого сердца она ощущала, как нити реальностей переплетаются и расплетаются под её новой, чудовищной волей. Тысячи миров теперь лежали перед ней, доступные, податливые, словно глина в её омерзительно изменённых руках. Этот новый, кошмарный дар обрушился на неё с невообразимой тяжестью. Она была центром бесконечной петли жизни и смерти, создателем и палачом. Это было её бремя, её проклятие, её единственная функция. Ненависть к тем, кто оставил её, утихла, сменившись мёртвым равнодушием. Эвис приняла свою судьбу, ведь от самой себя ей не убежать.