Маленькое безумие

Серые глаза распахнулись. Солнце, не церемонясь, заливало комнату наглыми, теплыми лучами, бесцеремонно скользившими по бледному лицу. - Черт, работа! Она катастрофически опаздывала. И плевать на последний рабочий день недели, когда, казалось бы, сама вселенная благоволит бить баклуши. Эвис, одним рывком сбросив одеяло, вскочила на ноги, едва не запнувшись о домашние тапочки. Взгляд, словно магнит, притянулся к письменному столу, и девушка отчего-то замерла. Там лежала книга. Та самая, которую она читала вчера, та самая, что, будь все в порядке, сейчас валялась бы на полу, сброшенная ею во сне. Растрепанная и взвинченная, она обернулась к постели. Помнила страницы, помнила сон, но как она очутилась в постели - загадка. Игнорируя нарастающее чувство тревоги, Эвис помчалась в ванную, стремясь привести себя в порядок за рекордно короткий срок. Вопросами сыт не будешь, за них не платят. Холодная вода немного взбодрила, но ощущение нереальности происходящего не желало отступать. Выбежав из ванной, она обнаружила свою одежду - куртку, футболку и штаны - небрежно брошенной посреди гостиной. "Неужели мне было настолько лень?" - мелькнула запоздалая мысль, тут же погребенная под лавиной спешки. Эвис выскочила из квартиры. Ключ, с нервной дрожью вставленный в замок, повернулся с противным щелчком. Схватив телефон и сверив время, она мысленно выругалась, собираясь вылететь из подъезда пулей. Она уже убегала, как увидела на лестничной площадке Лив, её соседку, и... её мать, Глорию. Ту самую милую женщину, которую, по словам Лив, несколько лет назад похоронили от тяжелой формы пневмонии. Глория, оказавшаяся живой и здоровой, словно ничего не случилось, приветливо кивнула разинувшей рот девушке. - Привет, Эва! - Лив помахала рукой, ослепительно улыбнулась и пошла дальше, ведя пожилую мать под руку на улицу. – У меня начались галлюцинации? –  спросила она сама себя вслух. Эвис отчетливо помнила день похорон этой женщины, помнила, как клала на ее гроб два белоснежных пиона, а теперь видит ее перед собой, румяную и полную жизни. Парализованная изумлением, она смотрела вслед удаляющимся фигурам. Сердце бешено колотилось, выбивая чечетку в груди. Девушка отчаянно пыталась найти хоть какое-то рациональное объяснение, но в голове бушевал хаос. Может, это чья-то жестокая шутка? Или она все еще спит, и это невероятно реалистичный сон? Собрав волю в кулак, она выскочила на улицу, надеясь, что свежий воздух прояснит ее мысли. Но увиденное не принесло облегчения. Мир вокруг казался немного смещенным, словно кто-то решил, что нужно скорректировать внешний вид города целиком, полностью, ещё и за одну ночь. Знакомые улицы приобрели неуловимо чужие черты, а лица прохожих были отраженными, как это происходит в кривом зеркале. Работа. Она должна быть на работе. Возможно, рутина и привычная обстановка помогут ей вернуться в чувство. Успокоиться, ещё раз всё обдумать и принять факт того, что её больная голова снова творит всякую бесовщину. Эвис почти бегом направилась к автобусной остановке, отчаянно стараясь не думать о странных событиях утра. В автобусе она впилась взглядом в окно, наблюдая за мелькающими пейзажами. Но почему она села на автобус? Раньше она всегда ходила пешком. Паника захлестнула ее с новой силой. Холодный пот выступил на бледной коже, худые, длинные пальцы судорожно сжимали поручень, словно спасательный круг. Цепляясь за него, она отчаянно пыталась не утонуть в собственном разуме, который вопил о том, что что-то не так, что-то изменилось. В офисе ее встретила обычная суета. Коллеги здоровались, обсуждали планы на выходные. Все как всегда. Но Эвис чувствовала себя чужой на этом празднике жизни, как будто незваный гость. Она механически выполняла свои обязанности, стараясь не привлекать внимания. Пока клавиши монотонно клацали под ее пальцами, растрепанная брюнетка продолжала лихорадочно соображать: она не могла отделаться от ощущения, что мир вокруг нее нестабилен. Могут исчезнуть целые здания, вывески, люди... Но почему именно сейчас Эвис стало так страшно? Почему именно сейчас она ощутила чье-то ледяное дыхание на затылке? Почему именно сейчас мурашки взбудоражили её кожу? Она давно смирилась с тем, что "немного не от мира сего", но почему периодически в ее голове всплывают воспоминания о днях, которых никогда не было? Весь день её не покидало ощущение всемирного заговора. Если бы у неё взяли интервью с телеканала про НЛО, Эвис точно бы собрала большие рейтинги своей бредовой историей о том, как мёртвая женщина внезапно ожила. А потом снова бы попала в лечебницу за параноидальные мысли и галлюцинации. Поздним вечером она покинула опустевший офис, оставив охранника наедине с ночной тишиной. Незавершенная отчетность, тяжким грузом висевшая над ней из-за утреннего опоздания, теперь не омрачит следующую неделю. Впрочем, казалось, что время и без того тянется с какой-то болезненной медлительностью, будто бы выходные дни давно должны были настать. Долго терзаясь собственными предрассудками, она решила пройтись пешком до дома, надеясь, что знакомая дорога пробудит воспоминания, и вместо крошечного осколка памяти ей откроется целая картина прошлого. Эвис шагала по улице, стараясь дышать глубже, буквально заставляя себя сконцентрироваться на ритме шагов. Знакомые, в то же время абсолютно чужие, здания, приглушённый свет фонарей, редкие прохожие – всё это должно было успокоить её, но тревога лишь затаилась где-то на задворках сознания, продолжая давить тягучей неотступной волной. Она вспоминала лицо Глории – яркое, живое, невозможно реальное. Отчётливо перед глазами стоял момент прощания у могилы, резкий запах свежей земли, холод древесины гроба под её пальцами. Как это возможно? Она пыталась убедить себя, что просто обозналась, но в глубине души знала – нет, это была она. Настоящая. Всё, что знакомо, на самом деле чуждо. В этом мире нет того, чему она могла безоговорочно доверять. Каждый день она будто просыпалась в новом городе, с его незнакомыми лицами и переиначенными улицами, но никто, кроме неё, этого не замечал. Люди невозмутимо проходили мимо. Она остановилась перед небольшим магазином с тусклой витриной, полной старинных вещиц и безделушек. Вчера здесь была химчистка. Внутри лавки царил полумрак, густой и обволакивающий. Запах нафталина и старой бумаги щекотал ноздри, вызывая странное чувство ностальгии по чему-то, чего никогда не было. Эвис робко шагнула внутрь, чувствуя на себе оценивающий взгляд возможного хозяина – молодого парня с чёрными колючими глазами, контрастирующих с приятными чертами лица. Она едва лишь бросила на него взгляд, но не могла не отметить, что тот был слишком хорош для этой лавки. Ему подошла бы яркая сцена и громкие светские вечеринки, а не жизнь среди кладези хлама на полках. Он молча кивнул, позволяя ей свободно бродить между стеллажами, заваленными пожелтевшими книгами, сломанными часами и потускневшими украшениями. Эвис машинально коснулась прохладной поверхности старинной шкатулки, украшенной перламутром, и вздрогнула. В голове мелькнуло смутное воспоминание – женский смех, музыка, запах ландышей. "Что-то ищете?" – прозвучал голос парня, который кажется лишь на несколько лет опережал её возраст. Эвис покачала головой, не в силах подобрать слов. Как объяснить ему, что ищешь не вещь, а потерянную реальность? Как рассказать о городе, который меняется с каждым днем, стирая грань между настоящим и безумием? Или, быть может, сошёл с ума не город, а она сама? – Нет, – отрезала Эвис и зачем-то выпалила: – Здесь раньше была химчистка. – Была, – коротко кивнул брюнет, пряча руки в карманы брюк за прилавком. Уголок его губ тронула едва заметная усмешка. Для девушки это прозвучало "Ты не сошла с ума". Она поспешно отвела взгляд от темных, изучающих глаз и выдохнула. Облегчение разлилось по ней волной. На миг её и без того раненное сознание успокоилось. – Когда открылись? – Сегодня. Эвис недоверчиво оглядела продавца, нахмурив брови. – На полках толстый слой пыли. Либо вы лжете, либо пыль переехала сюда вместе с товаром в качестве бонуса. Парень расхохотался, запрокинув голову и прикрыв глаза. Низкий, бархатистый смех словно танцевал в воздухе. В этом нарочитом жесте сквозило самолюбование. Эвис саркастично вскинула бровь, молча ожидая объяснений. – Я говорю искренне только правду. Лгать для меня мучительная необходимость. – ответил ей парень, перестав представлять из себя знаменитость глянцевых журналов. – Изображаете благородство? – Скорее, отчаянную попытку выжить в мире лжи, – парировал брюнет, все еще с улыбкой на губах. – Но, признаюсь, пыль – это часть концепции. Винтаж, знаете ли. Дух времени, запечатленный в каждой пылинке. Эвис фыркнула. Она хотела закатить глаза, но не стала этого делать. Выглядело бы не очень вежливо. – Оригинальный подход к маркетингу. Обычно пыль стараются убрать, а не выставлять напоказ. – Видите ли, мисс… – он сделал паузу, ожидая, когда она назовет свое имя. – Эвис, – откликнулась девушка, не желая затягивать эту странную игру. – Эвис, – повторил он, смакуя имя на языке. – В обычном мире и я бы, наверное, взял тряпку и принялся усердно вытирать все поверхности. Но здесь… здесь все иначе. Здесь вещи живут своей жизнью, рассказывая истории тем, кто умеет слушать. И пыль – это часть этих историй. Он обвел рукой полумрак лавки, словно приглашая Эвис разделить его видение. Она же, в свою очередь, ощущала нарастающее замешательство, смешанное с необъяснимым любопытством. Что-то в этом странном продавце, в его необычной лавке, притягивало ее вопреки здравому смыслу. Но она не купится еа эту уловку. Слишком банально. – Весьма любопытно, но, увы, я пас, – бросила девушка и, не желая более быть частью этого балагана, резко развернулась, намереваясь уйти. Своих тараканов в голове хватало с лихвой, а тут ещё и ребусы незнакомца разгадывать. Увольте. – Уже покидаете нас? Какая досада, – с легкой надменностью произнес торговец, но задерживать не стал. Напротив, он картинно развел руками. – Возьмите сувенир на память, мисс Эвис. Это негласное правило нашего заведения. Девушка остановилась в нерешительности. Торговец, словно фокусник, ловким движением руки извлек из хаотичного нагромождения вещиц на полке небольшой черный камень, мерцающий едва уловимым внутренним светом. Размером тот был с косточку авокадо. – Это вам, – сказал он, словно вручал нечто само собой разумеющееся. – Просто так. В память о мимолетной встрече. Эвис с опаской приняла камень. На вид – обычная безделушка, но в лавке, где время, казалось, остановилось, даже такая мелочь могла оказаться сокровищем. Неизбежно возник вопрос: какую цену он потребует взамен? – Не стоит волноваться, здесь нет никакого подвоха, – словно подслушав ее мысли, улыбнулся молодой человек. – Лишь скромная благодарность за то, что почтили своим визитом мою скромную обитель. Внесли… оживление. Называйте это как угодно. – Вы даже не представились. – А вы и не спрашивали, мисс Эвис, – с хитрой усмешкой ответил он. Она на мгновение задумалась, но передумала спрашивать имя торговца. Еще решит, что это приглашение фамильярничать, начнет лезть в душу, а ей это совершенно ни к чему. Не прощаясь, она вышла из лавки, ощущая на себе пристальный, изучающий взгляд. Оказавшись на улице, остановилась и внимательно осмотрела камень. Ничего особенного, обычная побрякушка. Но какое-то смутное предчувствие подсказывало, что эта встреча и этот дар – не случайны. Паранойя, разросшаяся до чудовищных размеров, видела подвох в каждом повороте судьбы, и девушка, свыкшаяся со своей тревогой, как с дыханием, надвинула капюшон на лицо. Она просто постарается забыть этот день, убедит себя, что ей все померещилось, и попытается заснуть. Неважно, жива Глория или мертва, химчистка здесь или лавка странного торговца, – это не избавит Эвис от ее странностей. Нужно просто смириться. Принять это как данность и никому, в том числе себе, не вредить. Пока ее худые ноги торопливо несли ее по улице, темноволосая вдруг вспомнила, что сегодня еще ничего не ела. Но это ее мало заботило, поэтому ужином станет стакан воды, а живот, смирившийся с голодом, даже перестал урчать в знак протеста. Эвис ускорила шаг, чувствуя, как знакомая усталость окутывает ее свинцовым одеялом. Холодный ветер подгонял, но ей было все равно. Главное – добраться до своей комнаты, до своей тихой гавани, где можно хоть немного расслабиться и притвориться, что мир за ее стенами не существует. Подъезд. Лестница. Квартира. И вот, она уже в своей комнате, где её встретил приятный глазу полумрак. Небрежно швырнув камень на стол, даже не удостоив его взглядом, Эвис подошла к окну. Город внизу пульсировал жизнью, огни машин сплетались в калейдоскопический узор. Отвернулась, не желая тонуть в этом хаотичном потоке. Опустилась на кровать, поджав ноги под себя. Эвис пыталась обуздать поток мыслей, но они настойчиво рвались наружу, терзая сознание. Химчистка, лавка, торговец, камень, Глория… Звенья одной зловещей цепи, которая, казалось, вот-вот сомкнется вокруг её шеи. Открыв глаза, она взглянула на стол. Камень лежал там, холодный и чуждый, словно насмехался над жалкими попытками забыть о нём. Выругавшись сквозь зубы и послав всё к чертям, Эвис укуталась в одеяло, создав себе плотный, защитный кокон, и приказала себе заснуть. Немедленно. Но сон не шел. В голове, словно заезженная пластинка, снова и снова прокручивались обрывки разговоров, лиц, теней. Каждое воспоминание отзывалось болезненным уколом вины и страха. Что было правдивым? Что было ложным? Что было на самом деле, а что создано её больным воображением? Она чувствовала себя загнанным зверем, окруженным со всех сторон невидимыми врагами. Эвис резко села в кровати, сбросив с себя одеяло. Духота в комнате стала невыносимой. Она подошла к окну и распахнула его настежь, впуская прохладный ночной воздух. Город уже не казался таким хаотичным и враждебным. Он просто жил своей жизнью, не подозревая о драме, разворачивающейся в этой маленькой комнате. Взгляд упал на соседний дом. В одном из окон горел свет. Там кто-то тоже не спал. Интересно, о чем он думает? Какие тайны он хранит? Возможно, он тоже чувствует себя одиноким. Непонятым. Отвергнутым. Сумасшедшим. Но что ей до чужих страданий? Она захлопнула окно, вернулась в холодную постель и, съежившись, укрылась одеялом. На этот раз сон подкрался быстрее и принес с собой новые, ещё более изощренные кошмары. Она стояла посреди улицы, затерянная в лабиринте серых зданий. Вокруг, подобно теням, маячили люди, но их лица – пустые холсты, лишенные всякого намека на жизнь. Без глаз, носа и рта, оболочки в костюмах. Они застыли в безмолвии, их взгляды, если они могли бы видеть, были направлены на неё. — Что… что происходит? — прошептала она, голос дрожал от ужаса, но в ответ – лишь тишина. Раздался утробный треск. Высотное здание, будто подкошенное невидимой рукой, начало рассыпаться. Бетон и стекло градом обрушивались вниз, погребая под собой неподвижные фигуры. Вслед за зданием идёт следующее, и так, поддаваясь инстинкту домино, человеческое величие устремлялось к земле. — Бегите! Пожалуйста, бегите! — закричала Эвис, её голос сорвался в мольбе, но люди, как и она сама, не могли пошевелиться. Она попыталась сделать шаг, но ноги, как корни старого дерева, вросли в мостовую. — Умоляю, уходите! — крик вырвался из её груди, полный боли и бессилия, но никто не слышал, никто не реагировал. Здания рушились, одно за другим, как карточные домики. Обломки падали всё ближе, но безликие фигуры продолжали стоять, их пустые взгляды были устремлены на неё. Эвис не могла уняться: она кричала, взывала их к спасению, но её голос тонул в адском грохоте погибающего города. Отчаяние захлестнуло её с головой, словно ледяная волна. Она знала, что должна бежать, спасти свою жизнь, но какая-то неведомая сила удерживала её на месте, словно невидимые цепи сковывали её душу. Страх сковал волю, оставив её беззащитной перед лицом надвигающейся смерти. И стоило ему проникнуть в её голову, как один за другим, безликие фигуры начали двигаться. Они приближались, окружая её плотным кольцом, сжимали пространство, отнимали воздух. Эвис пыталась вырваться, но их холодные, безжизненные руки хватали её, приковывая к месту. Она почувствовала, как её собственное лицо теряет свои очертания, стирается, как рисунок на бумаге. Их крепкие пальцы тянули её за уши, губы, лезли в глаза и вдавливали их. Чья-то рука раскрыла плотно сжатый рот и сначала пальцами, затрем целиковой кистью руки влезла внутрь, разрывая челюсти, тем самым подавляя крик. Мысли путались, сознание меркло от боли. Страх и агония уступали место апатии, ледяному безразличию в безысходности. Она становилась одной из них, частью безликой толпы, обреченной стоять и смотреть, как гибнет мир, не в силах ни помочь, ни спастись.