Глава 1. Случайности не случайны

Смеркалось. Небо, еще недавно подернутое багрянцем заката, теперь потемнело, будто его присыпали пеплом. Ветра не было — только тяжелый, пропитанный гарью воздух, да редкие крики птиц, будто предупреждающих о чем-то. "В РДшке остались две банки тушенки и пачка галет…" — мысль вертелась в голове, как назойливая муха. На два дня. Если растянуть. Глоток воды. Вот чего хотелось больше всего. Но вода здесь — роскошь. Одни колодцы отравлены, другие высохли, а в тех, что еще живы, плавают двухсотые, разбухшие, белесые, как вареный картофель. Но даже такую — кипятили, травили таблетками, а потом пили, скрипя зубами от горечи. И ведь дома я даже чай не допивал, если тот остывал. Мать сердилась: "Опять полчашки вылил! Небось, у бабушки в деревне воду из лужи пил бы!" А я отмахивался — "Да ладно тебе, мам, не средневековье!" Теперь же… Я разминал в пальцах сухую галету, и она рассыпалась, как песок. Тот самый, что оставался на дне сумки после поездки на море. Тушенка пахла железом и жиром, но когда в животе пусто, даже это кажется "как у бабушки в деревне" — той самой, что варила в чугунке мясо до того, что оно таяло во рту. Тишина. Она осела на позиции, как болотный туман – густая, липкая, неестественная. Автоматные очереди, еще минуту назад рвавшие воздух, стихли резко, будто кто-то перерезал горло войне или выдернул штекер со звуком. Мы стояли среди искореженного леса – деревья с ободранной корой, словно обожженные молнией, тянули к небу голые ветви. Под ногами хрустела стеклянная трава – так мы называли промерзший мох, ломающийся под сапогами с хрустом разбитого флакона. "Нехорошо", – прошептал кто-то слева. Но слова потерялись в этой новой, незнакомой тишине. 8 минут. Я вслушивался в тишину, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Ветер, обычно свистящий между стволами, замер. Даже сова, что каждый вечер ухала на опушке, будто испарилась. Почему именно сейчас? Взгляд скользнул по заросшим окопам – их края осыпались, как песочные часы. Где-то в темноте поблескивала чья-то каска. Ночь была особенной. Не холоднее и не темнее обычного. Но что-то висело в воздухе – может, запах горящей анаши, смешанный с порохом. Или далекий гул, едва уловимый, будто где-то за холмом проехал грузовик. Взрыв. Земля вздыбилась под ногами, как разъяренный зверь. Где-то рядом Шустрый, срывая голос, орал: «По нам! По нам, блять!» «Воздух смотрите, корректируют!» — его слова пробивались сквозь звон, будто из-за толстого стекла. Но какой там воздух? Дышать нечем — горло сжато спазмом, легкие обожжены гарью. Голову поднять — и то подвиг. А он ждал, что мы будем высматривать в небе этих стальных птиц, будто на охоте за перепелами… Я не мог пошевелиться. Тело прижалось к мокрой земле, впитывая ее запах – гнили, железа и чего-то сладковатого, как переспевшие ягоды. "Мама... а ты ведь говорила, что тишина перед бурей – самая страшная." Вспомнилось, как она крестила меня на крыльце, а я отворачивался, боясь, что соседи увидят слезы. Сейчас бы так просто отвернуться... "С "Польки" работают", — тупо подумал я, прижимаясь к земле. Я пролежал неподвижно еще четыре минуты после того, как все стихло, и эти минуты растянулись в вечность. Мое тело отказывалось подчиняться, будто кто-то перерезал невидимые нити, связывающие разум с мышцами. Все те отработанные до автоматизма алгоритмы действий — проверить оружие, осмотреться, двигаться к укрытию — рассыпались в голове, словно песок сквозь пальцы. Внезапно раздавшийся хрип где-то в ста метрах от меня вонзился в сознание, как нож. Звук был хрустящий, булькающий, напоминающий воду в засорившейся раковине. Мое тело среагировало прежде, чем я успел осознать происходящее. Я вскочил на ноги, автомат уже был в руках, ноги сами понесли меня на звук. Вокруг все горело и дымилось — трава тлела рыжими пятнами, стволы деревьев почернели, словно обугленные головешки. "Шустрый, как ты?" — спросил я, хотя вопрос был бессмысленным. Я прекрасно видел — из обеих его ног торчали осколки, крупные, как обломки разбитой керамической плитки. Но что-то было не так — крови не было, раны выглядели странно сухими, будто его ноги уже перестали быть частью живого. Я не стал задумываться об этом. Схватив Шустрого за ремень, я потащил его волоком по земле, усыпанной хвоей и осколками снарядов, к краю посадки, где не было огня, только едкий, режущий глаза дым. Мои руки автоматически доставали жгуты, наматывали их на ноги, пальцы сами помнили нужное количество витков, необходимую силу затяжки. А в голове в это время проносились образы дома. Я представлял дочь — наверное, сейчас она в садике. Маму — на кухне, наверняка опять забывшую выключить чайник. Жену... Интересно, она все еще ждет? "Дежурный, Шустрому! Нас разъебали! Как минимум двое — триста!" — его голос звучал хрипло, но четко. Только сейчас я заметил, что левый рукав кителя стал мокрым. Прижав ладонь, я почувствовал тепло и липкость. Кровь. И только тогда пришла боль — резкая, пронзительная, словно удар током, распространяющаяся от локтя до плеча. "Дежурный! Сами не выйдем! Нужна эвакуация!" — он кричал в рацию, и в этот момент я окончательно осознал, что война вернулась. Где-то в отдалении снова застрочили автоматные очереди — короткие, отрывистые, похожие на лай сторожевой собаки. Раздались глухие взрывы — тяжелые, утробные, а их эхо покатилось вокруг, как летний гром перед грозой. Война, которая на пару минут затаилась, снова зазвучала во весь голос. Я опустился на колени рядом с Шустрым, внимательно осматривая его раны. Его обычно живые глаза сейчас были мутными от боли, но странно спокойными. "Ты... ты вообще чувствуешь ноги?" - спросил я, стараясь не смотреть на торчащие осколки. Он покачал головой, его губы дрогнули в подобии улыбки: "Чувствую... как будто их нет вообще. Зато в груди... горит, будто выпил стакан спирта на спор". Его голос был хриплым, но в нем все еще теплилась привычная ирония. Местность вокруг напоминала лунный пейзаж - земля была изрыта свежими воронками, стволы берез с ободранной корой торчали под неестественными углами. Воздух пах гарью, порохом и чем-то сладковато-приторным - запахом, который я научился узнавать сразу. "Полежи тут, я осмотрюсь," - сказал я, сжимая его плечо. Его китель был удивительно сухим - ни крови, ни обычного в таких случаях липкого пота. "Ты... ты точно в порядке?" Шустрый слабо махнул рукой: "Да иди уже, доктор. Только... если найдешь мою флягу - принеси. Горло пересохло". Я поднялся, ощущая, как под ногами хрустит стеклянная трава.. Первое тело нашел через десять шагов - это был Малой, лежавший лицом вниз в небольшой лужице. Когда я перевернул его, увидел, что лужа была не от воды - его грудь представляла собой кровавое месиво. "Один..." - прошептал я, чувствуя, как в горле встает ком. Второго нашел у развороченного блиндажа - Седого. Он сидел, прислонившись к бревнам, будто просто присел отдохнуть. Если бы не открытые, остекленевшие глаза и неестественный наклон головы, можно было бы подумать, что он спит. "Два..." - уже громче, чувствуя, как сжимается желудок. Третьего - Петровича - нашел по ботинку, торчащему из-под груды земли. Когда стал раскапывать, увидел, что его буквально разорвало на части. "Три..." - хрипло сказал я, вытирая пот со лба грязной рукой. До прилета нас было семеро. Где остальные двое? Может, их отбросило взрывом дальше? Или... Или они смогли уйти? В этот момент где-то совсем близко прогремел новый взрыв, и я инстинктивно упал на землю, чувствуя, как над головой со свистом пролетают осколки. Я втопал сапогами в рыхлую землю, подбегая к Шустрому. Его лицо, заляпанное грязью и копотью, вдруг показалось мне самым родным в этом проклятом лесу. Глаза - живые, хоть и помутневшие от боли - встретились с моими. "Ну что, герой, нашел кого?" - хрипло спросил он, и в его голосе я услышал ту самую бодрость, за которую его и прозвали Шустрым. "Троих... - ответил я, опускаясь рядом на корточки. - Остальных нет. Может, ушли..." Густая тишина повисла между нами. Мы оба знали - "нет" скорее значит "разорвало на куски", чем "ушли". Шустрый попытался приподняться на локтях, но сразу застонал: "Бля... Надо оттягиваться, пока не начали..." "Куда, братан, оттягиваться..." - начал я, но тут же замолк. Из-за деревьев донеслось едва уловимое жужжание - словно гигантский шмель кружил где-то вдалеке. Мы переглянулись. В глазах Шустрого я увидел то же самое понимание: ФПВ. Случайный дрон, конечно, но если заметит... "Тепляк же..." - прошептал я, чувствуя, как по спине пробежали ледяные мурашки. Шустрый нервно облизал пересохшие губы: "Ну и хули будем делать, командир? Лежать - сожрет. Ползти - тоже. Бежать - я не смогу..." Я сжал кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони. В голове метались мысли - как спастись? Спрятаться? Но где в этом перепаханном лесу... "Слушай, - вдруг оживился Шустрый, - помнишь, вон та канава за поворотом? Там земля рыхлая... Если я тебя прикрою..." "Что значит 'прикрою'?!" - я резко обернулся к нему, сердце бешено застучало. Он показал глазами на свой развороченный разгруз: "У меня же шумка осталась... Кинешь в сторону - дрон на свет пойдет. А ты за это время..." Жужжание становилось громче. Время текло, как расплавленный свинец - медленно и обжигающе. "Бред! - прошипел я. - Я тебя не брошу!" Шустрый вдруг схватил меня за рукав. Его пальцы, всегда такие ловкие, сейчас дрожали: "Ты... ты же умный, да? Считай... Один раненый или двое мертвых..." Я закрыл глаза на секунду - и увидел дочь. Ее смех на кухне, когда я качал ее на плечах. Жену, досыпающую утром. Мать, крестящую меня у порога... "Пошли, - сквозь зубы сказал я, резко вставая. - Я тебя потащу. А там... там видно будет." Шустрый хотел что-то возразить, но я уже подхватил его под мышки. Тело его оказалось удивительно легким - будто жизнь уже начала покидать его. Жужжание теперь слышалось отчетливо - где-то за той группой обгорелых деревьев. Мы поползли к канаве, и с каждым метром жужжание становилось все громче, все неумолимее, навязчивее, будто оса, кружащая над своей жертвой. Шустрый тяжело дышал мне в ухо, его пальцы впились в мой разгруз так, что даже через ткань я чувствовал, как они дрожат. "Сейчас... сейчас кидай..." — прошептал он, суя мне в руку светошумовую гранату. Его ладонь была липкой от пота и холодной, как зимнее оконное стекло в нашем старом доме. Дом... Внезапно перед глазами всплыла картина: я стою на крыльце, дочь смеется, пытаясь поймать ртом снежинки. Жена снимает это на телефон, а из открытой двери доносится запах жареных пирожков — мама как раз достает их из духовки, румяные, с парящей над корочкой дымкой... "Бросай уже, блять!" — шипение Шустрого вернуло меня в реальность. Я дернул чеку и изо всех сил швырнул гранату в сторону — туда, где черный скелет сгоревшего БТРа торчал из земли, как надгробный памятник. Три... два... Вспышка ослепила даже через закрытые веки. Грохот ударил по ушам, и сразу же жужжание дрона стало быстрее, возбужденнее — он клюнул на приманку. "Ползем!" — я вцепился в Шустрого и потащил его к канаве, чувствуя, как под коленями хрустят осколки и гильзы. Как тогда, в детстве, когда мы с отцом ползли за грибами в росе... Только вместо утренней прохлады — гарь, вместо птичьих трелей — этот проклятый гул в небе. Мы скатились в канаву, и сразу же над нами пронесся ветер от пропеллеров. Я прижал Шустрого ко дну, накрыв своим телом. Его сердце билось так часто, что я чувствовал его сквозь броник. Так же пугалась наша собака во время грозы — забивалась под диван, и дочь уговаривала ее выйти, суя под нос печенье... Дрон сделал круг, потом еще один. И вдруг — чудо. Дрон развернулся и полетел прочь, к месту взрыва гранаты. Жужжание стало тише, а потом и вовсе растворилось в гуле ветра. "Пронесло..." — Шустрый выдохнул, и его тело обмякло подо мной. Я перевернулся на спину, глядя в серое небо. Вдруг заметил — между облаками проглянул маленький кусочек голубого. Такого же цвета были обои в детской дочери... "Эвакуацию обещали через час", — сказал я, больше чтобы прервать эту тишину. Шустрый молча кивнул. Его глаза были закрыты, но губы шевелились — то ли молитву шепчет, то ли считает минуты до спасения. А я снова думал о доме. О том, что если мы выберемся, первое, что сделаю — научу дочь различать звуки: не "жужжание дрона", а пчелы над цветами. Не "взрывы", а салюты на праздниках. Если выберемся... Силы покидали, вместо обещанного часа мы просидели уже полтора периодически ослабляя жгуты, и я начал засыпать прямо на плече у Шустрого, боль к этому моменту я уже почти не чувствовал, так как обкололся промедолом. Я сам не понял, как заснул, но точно помню тяжелое дыхание товарища. Не долго я дремал, минут 10, от силы 15. Я не сразу понял, что это конец. Проснулся от глухого удара где-то за спиной — очередной прилет, но уже далеко, в соседней посадке. Голова была тяжелой, словно налитой свинцом, тело — ватным от промедола. Я повернулся к Шустрому, и ледяная волна прокатилась по спине. Его глаза... Они были открыты, но больше не видели. Стеклянные, мутные, отражающие серое небо — как окна брошенного дома. А самое страшное — тишина. Тяжелое, хриплое дыхание, которое еще пятнадцать минут назад было моим якорем в этой реальности, оборвалось. Навсегда. Слезы хлынули сами — горячие, соленые, неконтролируемые. Я рыдал, сжимая его уже остывающую руку, но плакал не только о нем. О чем же тогда? О всем. О том, как два года назад на проводах Шустрый, тогда еще Сашка, смеялся и кричал: "Героями вернемся!" А мы стояли у разбитой школы, и в воздухе пахло гарью, а не цветами. О том, как вчера он делился последней банкой тушенки, шутя: "Тебе больше надо — ты же умный, мозги подкармливать надо". О том, как его глаза только что еще светились — не страхом, а какой-то дикой, неистребимой жаждой жизни. А теперь... Теперь это были просто два мутных стеклышка. Я плакал о себе. О том парне, который когда-то боялся даже крови из носа. О том, как впервые убил человека и три дня не мог есть. А теперь? Теперь я сидел над трупом друга и думал лишь о том, сколько времени у меня есть до следующего прилета. Промедол притуплял боль, но не мог заглушить это — жгучую, рвущую изнутри пустоту. Где-то вдали снова заурчали моторы. Я автоматически потянулся за автоматом, вытирая лицо рукавом. Рукав был мокрым — то ли от слез, то ли от крови, то ли от дождя, который начал накрапывать, будто небо тоже решило выплакать свою долю. "Прости, брат..." — прошептал я, нащупывая в его разгрузке документы. Руки дрожали, но делали свое дело — война научила и этому. Дождь усиливался. Капли стекали по лицу Шустрого, словно слезы. Я вдруг вспомнил, как моя дочь в три года спрашивала: "Пап, а солдаты тоже плачут?" Теперь я знал ответ. В кармане запищала рация. Голос дежурного был далеким, как из другого мира: "Шустрому, прием... Выдвигаемся к вам, держитесь... Шустрому, прием..." Я взял трубку. Голос мой был чужим, спокойным до неестественности: "Пух на приеме. Шустрый 200. Забирайте одного." И положил рацию обратно, глядя, как дождь смывает кровь с моих рук. Сколько их еще будет, таких "одних"? Сколько еще друзей превратятся в "200", в груз, в строчку в отчете? Но думать об этом было нельзя. Не сейчас. Сейчас надо было просто ждать. Ждать и не смотреть в эти остекленевшие глаза, которые еще пару часов назад смеялись...