Госпиталь

Прошла неделя. Меня отправили в тыл — якобы "отдохнуть", хотя каким может быть отдых, когда за закрытыми веками каждый раз всплывает одно и то же: стеклянные глаза Шустрого, его внезапно обмякшее тело, тишина, которая наступила после... Хирурги достали только крупные осколки. Мелкие оставили — сказали, не трогать, обрастут сами. Так и остались во мне осколки той ночи — не только в теле, но и в голове. Каждый раз, когда я поворачиваюсь слишком резко, чувствую, как что-то колет в предплечье. Я не люблю громких слов. Не кричу о смерти, не строю из себя героя. Здесь, на этой войне, смерть — не драма, а обыденность. Ты просыпаешься, пьешь кофе, чистишь автомат, а через час твой сосед по палатке уже лежит с открытым ртом, и ты даже не помнишь, о чем он говорил тебе вчера. Но эта ночь... Она возвращается. Особенно во снах. Я вижу Шустрого — он сидит в блиндаже, греет руки от свечи, смеется. Потом оборачивается ко мне, и я вижу эти глаза — мутные, мертвые. Просыпаюсь в поту, сердце колотится так, будто я бежал километр. И тишина. Тишина хуже всего. В ней слышно, как капает вода из крана в медпункте, как храпит кто-то в соседней палате, как скрипят сапоги дежурного за дверью. И в этой тишине я снова слышу его последний вздох. Я лежу и смотрю в потолок, пока за окном не начинает светать. Иногда думаю о доме. О том, как моя дочь спит, уткнувшись носом в подушку. О жене, которая, наверное, ворочается во сне, потому что всегда чутко спала. О матери, которая, наверное, опять не выключает телевизор, чтобы не было так тихо. А здесь тишина — это роскошь. Иногда мне кажется, что я уже мертв. Что все это — просто последние вспышки сознания, а на самом деле я лежу где-то в той посадке, и мое тело уже холодное. Но потом слышится голос дежурного, смех кого-то из своих, лязг оружия — и я понимаю, что жив. Пока жив. И это, наверное, самое страшное. В медпункте было душно. Я сидел на краю койки, пытаясь затянуть шнурки, когда в палату зашел Лис — худой, вечно улыбчивый снайпер с выцветшими татуировками на руках. — Ну что, калич, ожил? — бросил он, плюхаясь на соседнюю кровать. Я не ответил. Просто потрогал пальцами шрам на руке — твердый, неровный, как застывший воск. Лис посмотрел на меня, и его ухмылка медленно исчезла. Он достал пачку сигарет, сунул одну в зубы, вторую протянул мне. — Шустрый, да? — спросил он на выдохе дыма. Я кивнул. — Чёрт... — Лис задумчиво покрутил окурок между пальцев. — Он мне в прошлом месяце пачку "Беломора" должен был. Теперь, выходит, списывать. Я хмыкнул. Это была правильная фраза. Не соболезнования, не нытье — просто констатация. Здесь все так. Долги живут дольше, чем люди. Лис вдруг наклонился ближе: — Слушай, ты ж с ним в ту ночь был... Он хоть быстро? Я закрыл глаза. Вспомнил, как я проснулся, а Шустрый вдруг перестал дышать. Без стона, без последних слов — просто выключился, как перегоревшая лампочка. — Да, — соврал я. — Даже не понял, что случилось. Лис кивнул, удовлетворенный. Здесь все предпочитали такие истории. Телефон в руках дрожал. Я трижды набирал номер и сбрасывал, прежде чем дождался гудков. — Алло? — голос жены был сонным. Я вдруг осознал, что не знаю, что сказать. Как описать эту неделю? Как рассказать про осколки, которые теперь всегда со мной? Про то, что я больше не могу спать? — Привет, это я... — выдавил я. На том конце вздохнули: — Слава Богу... Мы тут вчера по тебе сон плохой видели. Мама всю ночь свечки ставила. Я представил их — жену у окна, мать у икон, дочь, спящую в своей комнате под плакатами поп-звезд. Они жили в другом мире. Там не пахло гарью, не слышалось жужжание дронов, а смерть была чем-то далеким — про что говорят в новостях. — Да все нормально, — сказал я. — Просто... соскучился. Дочь подошла к телефону, ее голос звенел: — Пап, ты когда приедешь? Мы тут котяру нового завели, рыжего! Я засмеялся. Или сделал вид, что засмеялся. — Скоро, рыбка. Очень скоро. Ложь. Мы оба знали, что "скоро" здесь не измеряется днями. — Обещаешь? — не унималась она. Я посмотрел на свои руки — в царапинах, с желтыми пятнами от пороха. — Обещаю. После звонка я долго сидел, уставившись в стену. Лис вернулся, швырнул мне банку тушенки: — Жри. А то дохлятина. Я открыл банку. Мясо внутри было жирным, серым, плавало в желе. Точно такое же мы ели с Шустрым в ту ночь. Лис присел рядом: — Ты знаешь, почему я "Лис"? Потому что меня семь раз должны были убить. А я все живой. Я поковырял вилкой в тушенке: — И? — И ничего. Просто... иногда везет. Может, и тебе повезет. Я не ответил. Везение здесь было ненадежным товарищем. Оно приходило и уходило, как тот дрон — случайно, без логики. Но я кивнул. Потому что здесь так надо — делать вид, что веришь. Хотя бы ради тех, кто ждет звонка... От автора. По ночам, когда дежурство заканчивалось, Катя уходила в подсобку и доставала из-под стопки бланков потрёпанную фотографию. На ней — она, шестнадцатилетняя, в новенькой школьной форме, и брат-близнец Коля, уже тогда носивший нелепо огромный берет десантника. Он ушёл на войну в первые дни. Пропал без вести под Изюмом. "Я найду его", — шептала она, проводя пальцем по лицу на фото. Госпиталь стал её поиском. Каждый раненый — возможно, тот, кто видел Колю. Каждая история — ниточка к брату. Все вокруг пахло лекарствами и стерильной тоской. Катя появилась на пятый день, когда я начал заново учиться держать ложку. Пальцы не слушались — мелкие осколки, оставленные хирургами, будто вросли в сухожилия. — Не так, — её рука легла поверх моей, поправляя хватку. Тёплая. Живая. — Ты же правша? Значит, разрабатывать будем правую. Я молча кивнул. Говорить было можно, но не хотелось. Она приходила трижды в день. Сначала — для процедур: — Сожми кулак. Сильнее. Нет, не морщись, терпи. Потом — без причины: — Принесла тебе абрикосов. Вчера партия пришла, ещё не битые. Её красота была непарадной — с потрескавшимися от антисептиков руками, с вечно выцветшими под глазами кругами. Двадцать три года, не больше. Я видел, как она смотрит. Не на пациента — на мужчину, вернувшегося оттуда. На того, кто видел то, о чём она только читала в сводках. — Тебе снится война? — спросила она однажды, меняя повязку. Мои пальцы дёрнулись в её руках. — Да. — А... а что именно? Я посмотрел на её чистые ногти без лака, на едва заметную родинку у запястья. — Тишина. Катя замерла, будто боялась спугнуть мои слова. — Это... это странно? — она осторожно разглаживала бинт. — Нет. Просто там она звучит иначе. Вечером она принесла томик Цветаевой: — Может, почитаешь вслух? Для разработки лёгких. Я открыл на случайной странице: "Руки, которые не надо ловить..." Голос сорвался. Катя вдруг резко встала: — Прости, я... я забыла про обход. Но не ушла. Стояла в дверях, спиной ко мне, плечи напряжены. — У тебя есть семья? — выдохнула она. Я потянулся за цепочкой с кольцом — привычный жест. — Жена. Дочь. — Я так и думала. — Её голос стал ровным, медицински-чётким. — Завтра добавим упражнения с эспандером. На следующий день между нами стояла невидимая стена. Она поправляла бинты, не касаясь кожи дольше необходимого. Только когда я собирал вещи перед выпиской, Катя нарушила молчание: — Ты... ты возьмёшь книгу? Я посмотрел на томик на тумбочке. На закладку с вышитым маком. — Оставь следующему. Ему полезнее. У выхода она вдруг схватила мою изуродованную руку, прижала к щеке: — Пусть болят только осколки. Её слеза оставила мокрый след на моих шрамах. — Ты... ты не встречал там... — голос её сорвался. Я посмотрел на её дрожащие губы, на фотографию в прозрачном кармане халата, и всё понял. — Как его зовут? — Коля. 95-я бригада. Рост 182, татуировка... — Орёл на плече? — Я перебил. Катя замерла. — Нет, — медленно выдохнул я. — Не встречал. Она закрыла лицо руками. В этот момент она была не медсестрой — просто девчонкой, потерявшей брата. Я неожиданно обнял её — левой рукой, чтобы не задеть правую с осколками. — Я спрошу у своих. Если что... Катя резко вырвалась: — Иди. Тебя ждут. На перроне я в последний раз обернулся. Катя стояла у окна третьего этажа, маленькая фигурка в белом халате. В кармане лежала её записка — номер телефона и три слова: "Когда найдёшь Колю". От автора. Она так и не найдет брата. Спустя время, от постоянного недосыпа, переживаний, огромной кучи работы – эшелоны с 300-ми шли без конца, Катя впадет в глубокую депрессию, уволится с работы и вскоре покончит жизнь самоубийством. Война убивает не только на линии фронта – сколько ее жертв в тылу?