Часть 1

Я видел это как вчера... Востание средних духов.. Огун.. Котоамацуками... Высшие духи.. А Инари.. Она была прекрасна... Матушка моя Инари.. Я подпрыгнул, подлетел к Огуну, который был привязан на петлях, с моих семян из сумки.. Какие у него напуганные глаза.. — ЧТО СМОТРИШЬ!? ПРЕДАТЕЛЬ!! Я ЗА ВАС ВООБЩЕ ТО БИЛСЯ, А ВЫ!! СУКИИ И ТЫ ТОЖЕ САДОВНИК СУКА!! ВЫ ВСЕ ВООБЩЕ ПИДОРЫ!! Я ВАС НЕНАВИЖУ!!! ТВАРИ!!! Я просмеялася — Эво как... За мой дом.. Сказал я, глядя на его скорченную рожу — СУКА!! УЁБОК!! ВЫ ЕЩЁ ПОЖАЛЕЕТЕ!! САМЕДИ ПРИЙДЁТ ЗА ВАМИ!!! ОН ВАС ВСЕХ НА МЯСО ПУСТИТ!!! Тяжесть воздуха тогда была неестественной — как будто кто-то вытянул из него ветер, дыхание и голос. Над залом висела красная пелена, полупрозрачная, как марля, натянутая между мирами. Где-то в вышине медленно шевелилось что-то огромное, незримое — кто-то из Высших наблюдал за происходящим, не вмешиваясь. Лишь жар сыпался с потолка, будто капли расплавленного янтаря. Инари стояла в тени, у колонны, склонив голову. В её глазах не было упрёка, только странная, глубокая печаль. Она выглядела юной — совсем не так, как я помнил её. В руках — маленький лисёнок, с глазами, светящимися, как два уголька. Он дрожал. Я подошёл ближе. Остальные духи — кто-то стоял, кто-то упал на колени, кто-то отводил взгляд. Котоамацуками сияли, но даже в их золоте была трещина. — Он предал нас, — сказал я. — Звал Самеди. Подписал договор с теми, кто прячется во рту мёртвого бога. Он знал, что делает. Огун дёрнулся в петлях. Его кожа потрескалась, пошла дымом. Он задыхался от ярости. — И чё?! И чё, блядь?! — зарычал он, вырываясь. — А вы что сделали?! Сидели! Смотрели! Прятались за Инари, за своими сказочными законами!! Я один пошёл в Нижние Топи!! Я один держал двери, пока вы сопли жрали!! Его голос сорвался в визг, но я уже не слушал. Я посмотрел на Инари. — Мама… я… Она кивнула. Просто, спокойно. — Сделай то, что должен. И я сделал. Пинок — и его тело рухнуло в портал, расплавленный зев которого забурлил, как чёрная смола. Последний крик прорезал пространство, выжигая воздух. А потом — тишина. Я тяжело выдохнул. Сумка на поясе звякнула — в ней остались ещё семена. Ещё будут изгнания. Инари подошла. Погладила меня по щеке. — Ты стал взрослым. — А они? — я указал на стоящих духов. — Они теперь будут слушаться тебя. Если не будут — сделаешь с ними то же, что и с ним. Она улыбнулась — устало, немного горько. И исчезла в серебристом огне. Я остался стоять посреди зала. За спиной — трещина в пространстве. Впереди — тени. Где-то, очень далеко, кто-то тихо заскрипел зубами. Самеди знал. Он уже идёт. — Огун.. Чего же ты добивался.. когда рушил мой.. родной.. Дом. Инари, я сад сам высажу. Окунинуси сделает здание. Мы обязательно всё исправим. Только не допускайте больше такой хуйни! Ибо половина мира духов.. сгорела.. Кто пострадал, кто.. умер. Я видел это в их глазах: в застывших, пустых взглядах Котоамацуками; в тихом, сломанном дыхании младших; в том, как старшие молча склонили головы. Ни крика, ни оправданий. Только стыд. И где-то на границе слуха — шелест шагов. Очень лёгких. Очень чужих. Он приближался. Самеди. Я стоял среди пепелища, когда сквозь трещины в воздухе проскользнула дрожь — будто кто-то с другой стороны потянул невидимую ниточку. Духи вокруг подняли головы. Некоторые начали пятиться, теряя облик, растворяясь в дыму. Кто-то шептал чужие молитвы, от которых холод скреб по костям. В центре зала, прямо там, где исчез портал изгнания, начала копиться тьма. Она свивалась, как дым, сворачивалась в клубок, сжималась... пока не родила фигуру. Высокую. Узкую. Человекообразную — но слишком костлявую, слишком длинную, чтобы быть чем-то живым. На нём был старый, изъеденный временем сюртук, измятый цилиндр на голове и узкая лента из вороновых перьев, затянутая вокруг горла. Там, где должны были быть глаза, зияли два глухих чёрных провала. Он пах мёртвой рекой и похоронной гарью. Вестник Самеди остановился в нескольких шагах от меня. Тени за его спиной шевелились, как будто у него был не один силуэт, а сотни, слипающихся и расходящихся. Он склонил голову набок. — Маленький садовник, — сказал он голосом, который был шорохом сухих трав. — Ты изгнал друга. Ты сжёг брата. Ты тронул гниль. Он рассмеялся. Скрежет был похож на глухой звон гробовых гвоздей. — И теперь Самеди идёт. Он хочет поблагодарить тебя лично. Я не отвёл взгляда. Пусть голос вестника пробирал до позвоночника, пусть мои руки тряслись от сдерживаемой ярости и страха — я стоял. — Передай Самеди, — произнёс я твёрдо, — что я не кланяюсь перед теми, кто скрывается в тени. Вестник зашевелился. Его тень вытянулась к моим ногам, словно пытаясь дотронуться. — Тогда тебе стоит посадить много новых цветов, маленький садовник, — прохрипел он. — Очень много. Чтобы ими украсить свежие могилы. Он повернулся — и, не оставляя ни следа, исчез, как пепел на ветру. Зал снова погрузился в молчание. Но я знал: это было только начало. Самеди уже шёл. Я сидел в лесу.. в том самом, где когда то Кураи поведал мне правду о духах.. о людях.. о мире.. Что без убийств не одно существо не есть живым.. Что высшие духи убивают.. Что даже Инари.. Хотя в этом я не уверен, она хорошая. А ещё, он в этом лесу научил меня летать и телепортироватся.. Было же время. И всё же... теперь, спустя всё, я видел: может быть, и она тоже. По-своему. Так, как умеет только мать. Я провёл рукой по шершавой земле, вспоминая ещё одно: как здесь, на этой поляне, Кураи научил меня летать. Подниматься в воздух, срывать с себя оковы тяжести, как срывают старую кожу. А потом — телепортироваться. Ветер смеялся тогда вместе со мной. Было же время. Теперь же лес молчал. Лишь где-то на краю слышался скрип — словно кто-то невидимый водил когтями по сухой древесине. Я знал: это было предупреждение. Самеди идёт. Я встал, стряхивая с колен пыль прошлого. Надо готовиться. Где то, уже в зале обсуждений, сидел высшие духи, семь духов счастья, которые всё время ржали, и остальные.. — Ахахах! Сами горшки себе на головы наденьте! — орал дух по имени Фуку, хлопая себя по коленям. — Вот-вот! А мы что! Мы счастье приносим! Веселье! Любовь! А война — это не к нам! — подхватил Хотею, вытирая слёзы от смеха. Некоторые старые духи скрипели зубами. Другие лишь молчали, понимая, что в этой вакханалии есть своя правда: счастье нельзя заставить дрожать от страха. Но Самеди шёл. И тень, растущая у границ духовного мира, становилась слишком реальной, чтобы шутить бесконечно. В углу сидели другие: Окунинуси, задумчиво перебирая в руках нити судеб; Удзумаса, в плаще из змей; скромный и злой Хандзо, которого вообще никто не звал, но который всегда приходил на важные советы. А на высоком троне из белого дерева сидела Инари. Тихая. Прекрасная. Вся в светящихся нитях забытой магии. Она молчала. И все знали: когда она заговорит, будет поздно для разговоров. Весь зал затих в ожидании. И только духи счастья, будто чувствуя надвигающуюся бурю, стали хохотать всё тише, пока смех не перешёл в натужный шёпот. — Где он? — наконец сказала Инари. Голос её был как ветер сквозь умирающий сад. — Где садовник? Никто не ответил. Потому что я ещё шёл к ним. И с каждым шагом по тропам старого леса, сквозь забытую трясину и под ветрами чужих молитв, во мне росло пламя. Если Самеди идёт к нам — мы встретим его как полагается. Я вошёл, двери распахнулись, старый плащь, который был потрёпан бросало от ветра, на миг все испугались, даже семеро духов, закрыли рот в кой то веки. Мои сеяющее глаза, зелёного цвета, пробрали зал с ног до головы. Я прошёл вглубь зала, шаг за шагом, медленно, как топор перед казнью. И каждый, мимо кого я проходил, чувствовал тяжесть в груди, будто время на секунду замедлялось — и все воспоминания о былых сожжённых садах возвращались с болью и дымом. Я остановился посреди зала. Посмотрел на Инари. Она не отвела взгляда. Между нами дрожал воздух. — Зал в сборе, — сказал я спокойно. Голос эхом пошёл по камню. — Сад готов. Но если мы сейчас не примем решение, то следующая встреча будет на пепле. Окунинуси поднял голову. Хандзо хмыкнул, словно знал, что это будет война. Инари поднялась с трона. Её шёлк зашептал по ступеням, и весь зал замер. — Садовник, — тихо сказала она. — Ты видел, как умирает надежда. Но сейчас… скажи: ты пришёл за местью, или за спасением? И в этот миг — всё замерло. Даже время. — Я.. Нам нужно дождатся высших. Нам нужно дождатся первых.. Котоамацуками. Они ушли, но они нужны. Кто как не они передадут информацию до Тоётама-Химэ. — А потому что я уже здесь. — Прозвучал женский, стойкий голос Все посмотрели на стул в самом конце. — Самеди стал соберать себе падаль вроде Огуна.. Умно, но.. Война для Самеди не в первой. Сейчас он может предумать что то куда больнее.. Она посмотрела прямо на меня. — Садовник. Ты вернулся. И ты посадишь новый мир… или похоронишь остатки старого. Я молча кивнул. И в этот миг — над залом пронеслась тонкая трещина, как в стекле. Кто-то из духов задохнулся. Время начало дрожать. Самеди начал. В прошлом.. Когда я был ещё мал.. мне было лет 6 помоему, я помню фото на полу. Фотка Самеди.. Окунинуси забрал её тогда. Может те, кто верили в Самеди, были правы?.. Резкий скрип дверей.. Всем тут же стало тяжко.. Самеди уже у нашего носа — А я погляжу, вы всё байки строите? Он рассмеялся. Смех эхом пошёл по залу, как рвота умирающего мира. — Дожидались высших… — скосил он взгляд на Тоётаму. — А тут я. Как обычно, самый первый, самый последний… и всегда в нужный момент. Он сделал шаг, и пол под его ногами зацвёл. Не цветами — грибами, гнилью, мхом. Живым, пульсирующим. — Вы думаете, я собираю падаль? Нет, дети мои. Я собираю тех, кого вы бросили. Тех, кого забыли. Тех, кого вы сожгли, чтобы посадить свой сраный сад. Он посмотрел прямо на меня. — Ты, Садовник. Неужели ты думал, что семена не пахнут пеплом? И в этот миг — одна из колонн в зале треснула, изнутри. Из неё вылезло нечто, бывшее когда-то духом. — Мои семена, отличные. Мне их Инари дала, она не прогодала. Ведь она дух садоводства и сельского хозяйства.. — О как, малыш!! — Сказал он, ударив меня прямо в коленную чашечку. — Ты, позор.. Кого ты слушаешь? Её? Пффф СЛУШАЙ МЕНЯ!! Ибо я.. — Нен успел он договорить как по нему пришёл удар.. Окунинуси Окунинуси ударил Самеди в грудь, открытой ладонью, но сила удара была такова, что трещины пошли по полу, по стенам. Самеди, с хриплым смешком, отлетел через весь зал, врезавшись в колонну, из которой всё ещё сочилась гниль. Духи вздрогнули. Семь духов счастья зажали рты руками. Инари подняла глаза — и в них блеснула надежда. Я встал, опираясь на своё больное колено. Окунинуси обернулся ко мне: — Стоишь? — спросил он спокойно. — Тогда стоя и сражайся. Самеди зашевелился, тяжело отталкиваясь от разрушенной колонны. Его ухмылка больше не была такой уверенной. — Ахахах… — выдохнул он, сплёвывая кровь. — Да вы все не поняли. Вы опоздали. И тогда — потолок над залом начал трескаться, как лёд под ногами. Из разрывов в реальности начали сочиться… другие. Те, кого Самеди давно забрал. И среди них… те, кто были нам дороги. — чего?.. Самеди смеялся.. — Как вы жалки!! ДАЖЕ ТЫ!! Таётама-Химэ! Боже, посмотрите на себя.. в моё время.. — Я не стал его слушать, просто рывком снёс его с ног и пользуясь случаем тенью появился Кураи, который взял его за ногу. Самеди вздрогнул. — Что… — начал он, пытаясь оттолкнуться, но Кураи не позволял ему двигаться. — Молчать, старик, — холодно произнёс Кураи, его глаза сверкали, как лезвия. — Ты говорил достаточно. И как он это сделал? Я даже не понял, как — но вокруг самой тени произошёл вихрь, и мир вокруг нас закрутился. Колонны начали дрожать. Время словно остановилось. Самеди прижался к земле, его смех стал всё тише, а лицо… у него не было слов. Но Кураи смотрел на него, как на не более чем игрушку. И, казалось, он уже всё понял. — Ты думал, что мы такие же, как раньше, да? — спросил он. — Думал, что нам можно навредить? Твои игры закончены. Я стоял рядом, ощущая, как воздух вокруг меня стал плотнее. Тьма, которую Самеди нес, начала отступать. Но вопрос оставался: что теперь? Что делать с теми, кто вернулся из мёртвых и был частью его Момент, и Самеди остановил вихрь Кураи, одной рукой — Тише малыш, я же тоже не зря провёл ьвремя в изгнании.. Он откинул его в стенку. — Вы все мне не ровня.. А ты.. Итер.. Позорище.. Если бы твоим высшим был я.. Ты был бы гораздо сильнее.. Я ощутил, как моё дыхание стало тяжёлым. Самеди не просто задел нас — он пытался нас сломить, играть с нашими слабостями. Но чем сильнее он давил, тем больше я чувствовал, что мы можем ответить. Я шагнул вперёд, сквозь разломы, но вместо слов — выстрелил взглядом. Семена, что были мне даны Инари, засияли. Они пробивались сквозь пепел, сквозь руины, через тёмную пустоту, созданную этим злом. — Ты не прав. — мой голос был ровным, но в нём чувствовалась решимость. — Ты думаешь, что нами можно манипулировать. Но мы не твоя игрушка. Самеди посмотрел на меня, и его взгляд стал мракобесным. Он тихо, но с какой-то непередаваемой жестокостью, прошептал: — Это ты, малыш, ещё не понял, кто играет с кем. И в этот момент, казалось, что мир снова дрогнул, но я не боялся. Мы не были слабыми. Мы выстояли.