черные ленты

Ветер приятно ласкал его светлые волосы, летнее солнце грело щеки, а над головой щебетали птицы. Анаксагор с довольным видом перевернул очередную страницу книги о трансмутации живых существ — теория создания химер была интересна, привлекая своей сложностью и маленьким процентом на успех. Такие вещи всегда привлекали его больше обычного, ведь сделать что-то, чего не могли другие, Анаксагор считал лучшим показателем своего гения. Ему нравилось ставить на место зарвавшихся сверстников, которые полагали, будто способны сравниться с ним в знаниях. Он уступал только одному человеку — своему учителю Керкес. Но даже это Анаксагор списывал на возраст и опыт, ведь учитель прожила раза в четыре больше, чем он, а значит и алхимией занималась чаще, однако Анаксагор был уверен, что вскоре он нагонит ее и станет намного лучше. — Анакса, идем обедать! Анаксагор обернулся на голос и недовольно нахмурился. Эта женщина звала его, будто маленького мальчика, хотя ему уже давно исполнилось двенадцать, а она все продолжала называть его этим унизительным сокращением от имени. Он уже стал изрядно уставать, вечно поправляя ее, но, кажется, Керкес было все равно. Со вздохом, полным раздражения, Анаксагор захлопнул книгу и поднялся на ноги. Лужайка перед домом Керкес была идеальным местом, чтобы передохнуть после изнуряющих уроков и тренировок, а ожидание сытного обеда на ней казалось не таким долгим. Он бросил последний взгляд на ярко-голубое небо, граничащее с сочной зеленой травой, усеянной желтыми одуванчиками — учитель не занималась садом, позволяя ему свободно буйствовать, поэтому везде росли сорняки. Все же, когда Анаксагор вырастет, он будет скучать по этому месту, по видам из окна гостевой спальни, по стряпне Керкес и вечно обеспокоенным комментариям Кефала. Быстро взбежав по ступенькам, он поспешил на кухню, где учитель уже накрыла стол. Анаксагор сел на привычное место, с досадой отмечая, что за лето подрос не так сильно, как хотел, и его ноги все еще не доставали до пола. Впрочем, виной тому был не его рост, а просто гигантская мебель в доме Керкес — столы и стулья на высоких ножках вызывали трудности даже у соседей, что заходили иногда выпить чай и посплетничать. — Уже конец лета, ты купил билет на поезд? — Керкес села напротив, но не торопилась приступать к еде. Он мельком окинул ее взглядом: растрепанные светлые волосы, рукава поношенной рубашки закатаны до локтя, открывая вид на металлическую правую руку. Анаксагор при всем желании узнать, что случилось с учителем, не осмеливался спросить, справедливо полагая, что это не его дело. Временами к ним заходил Кефал и чинил руку, которую Керкес ломала с завидной периодичностью. Смотря на их отношения со стороны, Анаксагор думал, будто они любовники, может странные, но любовники. Однажды он даже спросил об этом Кефала, но тот лишь скривился под громкий хохот Керкес и ответил с нескрываемым отвращением в голосе: «Я бы не прожил рядом с ней и дня. Не понимаю, как ты терпишь эту сумасшедшую на протяжении нескольких месяцев каждый год». С тех пор Анаксагор перестал пытаться понять своего учителя. — Да, я уеду через неделю. — Анаксагор опустил взгляд в тарелку с огненно-оранжевым тыквенным супом. — Вы опять добавили туда тонну перца? — А что, Анакса, боишься обжечься? — усмехнувшись, спросила учитель. Она-то обожала все острое — Кефал ее приучил. Не имея другого выхода, Анаксагор все же отправил первую ложку в рот — к счастью, острота была в пределах нормы, не выжигая внутренности и лицо, он даже смог почувствовать пряный и нежный вкус тыквы. — Я хотел спросить о химерах, — начал Анаксагор, когда его тарелка опустела, а Керкес поставила на стол две чашки с чаем. — Неужели, в твоих излюбленных книгах не нашлось ничего интересного? — Книги — не единственный источник знаний, да и я, честно сказать, думал, что мой знаменитый учитель знает больше. Анаксагор откинулся на спинку стула, сложив руки на груди, и уставился взглядом, полням скепсиса, на Керкес. Учитель усмехнулась и повторила его позу, надменно вздернув подбородок. — Какой же ты все-таки невыносимый ребенок, Анакса. — Не такой невыносимый, как учитель. Керкес вздохнула, сдаваясь. Ей не хотелось спорить с мальцом. С чертовски упрямым мальцом. — Спрашивай уже, а я пока поищу конфеты. — Она поднялась из-за стола и начала проверять все верхние ящики, приговаривая: — Кефал точно спрятал их где-то здесь… — Вы когда-нибудь создавали химер? — Анаксагор следил за учителем таким взглядом, словно наблюдал за копошашимся в песке трехлеткой. — В библиотеке я не нашел ни одного дневника о трансмутации живых существ, который бы принадлежал вам. — Все просто, Анакса, мне это неинтересно. Меня больше привлекают исследования материи, из которой соткано мироздание. Поэтому я не стремлюсь ставить опыты на животных или людях, я ищу ответы. — Керкес наконец-то достала упаковку конфет, которая была спрятана за перловкой. — В древности алхимия была более развита, это сейчас до нас дошло скудное количество знаний, которое вряд ли охватывает даже четверть того, что умели наши предшественники. Многие тексты и формулы не сохранились, но некоторые алхимики придерживаются теории, что философский камень хранит все ответы. А я стремлюсь его найти. Анаксагор задумчиво почесал подбородок, но промолчал. Если дело действительно в великом эликсире, способном, по слухам, превратить уголь в золото, то, вероятно, найди он его, это решило бы проблему, над которой он бился последние несколько лет? — Пятый элемент… — полностью погрузившись в свои мысли, Анаксагор что-то бубнил себе под нос, не обращая внимания на Керкес, что уже расправилась со своей порцией конфет и спешила посягнуть на его долю. Увлеченный собственными теориями, Анаксагор не заметил, как Керкес бросила на него обеспокоенный взгляд. Может, она и не знала, что было у него в голове, но догадывалась, даже чувствовала — ничего хорошего из этого не выйдет. — Пойдем тренироваться в стрельбе? — Опять дадите мне игрушечный пистолет? — приподняв бровь, буркнул Анаксагор. Сколько бы раз они не ходили на стрельбище, Керкес всегда давала ему никчемный тренировочный пистолет, от которого не пахло порохом, кислым железом, он не давал отдачи, а от звука выстрела не закладывало уши. Скука смертная. — На этот раз настоящий, но стрелять будем вместе, не хватало еще, чтобы ты себе нос сломал. Воодушевившись, Анаксагор вскочил на ноги и тут же позабыл о философском камне. Его глаза заблестели от предвкушения, а энергия, внезапно наполнившая тело, понесла его во двор, откуда они пойдут к безлюдному полю, где расположились мишени. — Хорошо, что вы живете на отшибе, учитель. Сюда никто не ходит и не задает вопросы, почему средь бела дня тут кто-то стреляет. — Надеюсь, твои опекуны не знают, чему я тебя учу помимо алхимии… — с легким беспокойством ответила Керкес. На ее плече болталась сумка, в которой, как знал Анаксагор, лежали пистолеты и патроны. Руки чесались от желания скорее ухватиться за рукоятку и сделать несколько метких выстрелов. Почему-то Анаксагор не сомневался, что каждое его попадание будет четко в цель. Была ли то глупая самоуверенность или четкое осознание, что это ему по силам, он не знал. Впрочем, всего через пять минут он все узнает, ведь неподалеку стали различаться белые круги мишеней. Подбежав к первой, Анаксагор остановился и обернулся к учителю, которая успела запыхаться за те пятнадцать минут, что они шли. От нетерпения Анаксагора пробирала мелкая дрожь, но под строгим взглядом Керкес он поспешил сделать глубокий вдох и успокоиться. — Давай отойдем метров на двадцать. Керкес потянула его в сторону от мишеней. — Вот тут подойдет, — с этими словами учитель воткнула в землю небольшой штырь. — Помнишь, как правильно стоять и держать пистолет? — Я же не идиот. — Заряжать? — Очевидно, — под ее взглядом, не терпящем ехидства, Анаксагор вовремя прикусил язык, чтобы добавить «нет». — Тогда показывай. Раскрыв сумку, Керкес отошла в сторону, внимательно наблюдая за действиями ученика. Анаксагор столько раз тренировался собирать и разбирать этот армейский пистолет, что его руки автоматически проверили предохранитель и вставили магазин, что, плавно войдя, тихо щелкнул. — Неплохо. Вставай. Сегодня будешь стрелять с двух рук, не хочу, чтобы отдачей тебе прилетело в лицо. Поднявшись, Анаксагор встал в стойку, правильно распределяя центр тяжести и уверенно перехватывая двумя руками рукоятку. Хоть Анаксагор был довольно высоким для своего возраста, но он все же еще не доходил Керкес до плеча, поэтому, встав сзади, учитель направила его руки в сторону мишени. — Я буду тебе немного помогать, чтобы ты понял силу отдачи, а потом будешь сам. — Почувствовав утвердительный кивок, она продолжила: — Целик и мушка, помнишь? — Целик посередине, фокус на нем. — Правильно. Дальше что? — она отпустила его руки, позволяя ученику выполнить следующие действия. Без слов, Анаксагор быстрым движением опустил предохранитель, передернул затвор и прицелился. Керкес не успела вновь обхватить его ладони, когда Анаксагор уже нажал на спусковой крючок. Сила отдачи была сильнее, чем он ожидал, но, игнорируя непривычный звон в ушах, Анаксагор сумел удержать пистолет в руках, только ствол повело немного вверх, однако, тот не вылетел совсем. — Мелкий засранец, — шикнула Керкес, отходя от него на несколько шагов. Анаксагор на это только усмехнулся и приготовился к следующему выстрелу. В магазине еще остались патроны.

***

Вернувшись в родной городок, Анаксагор первым делом забежал поздороваться с опекунами — Анелой и Яносом, — а после поспешил в свой пустующий дом. Там он провел целый месяц, готовясь к самому важному преобразованию в своей жизни. Вчитываясь в научные трактаты, теряясь в мемуарах из мыслей других людей, собирая необходимые элементы и вещества, Анаксагор забыл о сне и еде. Только в день, когда все было готово, он решился вылезти из подвала и провести время с людьми, что старались заменить ему семью. Вкусный завтрак, обед, прогулка на свежем воздухе — и вот он снова у двери из красного дуба. Анаксагор стоял на крыльце, не решаясь войти. Рука на дверной ручке дрожала, пальцы отказывались сжимать ее крепче. Он знал, что нужно сделать, хорошо знал, но все равно сомневался. Главный закон алхимии — равноценный обмен. Хочешь что-то получить — будь готов отдать нечто взамен. Нельзя сотворить материю из ничего. Для деревянного динозавра нужен брусок, а для человека — вода, углерод и еще больше двадцати веществ, которые может купить любой школьник. Если все необходимое для трансмутации было так доступно, то не значило ли это, что любой может создать человека? Загвоздка заключалась в душе. Что такое душа? Ее нельзя создать. Существует ли она вообще? Этого Анаксагор, к сожалению, не знал, поэтому сомневался. Но пути назад не было, однажды принятое решение не терпело отговорок и страха. В одной истине Анаксагор все же был уверен — все взаимосвязано, а значит крошечный шанс на успех оставался. Начало смеркаться, когда он переступил порог, старые доски пронзительно скрипели от каждого решительного шага вперед. Отметая липкие щупальца неуверенности, Анаксагор спускался по темной лестнице в подвал. В груди бешено колотилось сердце, в ушах шумела кровь, словно под гипнозом он переступал со ступеньки на ступеньку, пока не оказался в просторной комнате, стены которой были уставлены книжными шкафами. Тусклый свет наполнял прохладную комнату, и Анаксагору пришлось зажечь почти десяток свечей, чтобы стало хоть немного светлее. На полках рядом с книгами приютились его любимые фигурки динозавров, большую их часть сделал он сам, но самые детальные и красивые вышли из-под руки его сестры. Всплывший в подсознании образ заставил стиснуть кулаки, подавляя рвущуюся наружу печаль. Помня каждый шаг, Анаксагор взял мел и принялся чертить круг, идеально вырисовывая формулы. Руки больше не дрожали — будучи атеистом, впервые его вела вера в успех, а не собственные расчеты и уверенность в безупречности вычислений. Впервые он хотел верить. Впервые он верил. Прошел почти час, и Анаксагор закончил чертить круг, потер нос, оставляя на лице белые пятна от мела, и огляделся. В подвал, где обустроили лабораторию, уже давно никто не спускался кроме него, поэтому все поверхности покрыл толстый слой пыли. Раньше сестра всегда здесь убиралась, но после ее смерти Анаксанор считал это ненужным — чистыми оставались только книги, которые он все время читал, да стол, уставленный склянками и приборами. А еще динозавры, только их он вытирал влажной тряпкой по два раза в неделю. Он снова посмотрел на круг под ногами и стал вспоминать все составляющие для удачной трансмутации. Керкес научила его всему, что знала сама, а остальное он почерпнул из книг и дневников сестры. Все необходимое уже стояло у стены, осталось перенести все в центр круга и можно будет начать. Куча в огромном тазу больше напоминала гору земли, залитую литрами воды. Грязь в луже, что станет человеком? Гадкий червячок сомнения вновь заворочался в сердце, но Анаксагор повторил про себя, что пути назад нет. — Одно — это все, а все — это одно. Мы связаны кровью и миром, значит, я смогу вернуть тебя, сестра. — Анаксагор поджал губы, беря давно подготовленный нож. — Верну, даже если ценой станет моя жизнь. Нож в его руке был удивительно легким, а порез на ладони совсем не болел. Почему-то казалось, что чем больше крови он прольет, тем выше вероятность на успех. Анаксагор знал, что все сделал идеально, точно высчитал массу тела и количество необходимых веществ, но сердце предательски дрогнуло, когда первая капля упала на «будущего человека». Он отошел к краю, опустился на колени и будто в молитве коснулся окровавленными руками пола, склоняясь в мнимой молитве Богам, в которых не верил. Сосредоточившись, Анаксагор отчаянным взглядом вцепился в то, что скоро должно стать его сестрой. Белые, идеально вычерченные линии круга засияли, освещая комнату холодным светом, температура стала ниже, озноб прошелся по позвоночнику Анаксагора. Типичная реакция при преобразовании — электрические разряды стелились по полу, искрили вырываясь из смеси веществ. С несмелой улыбкой на губах, Анаксагор наблюдал, как медленно, кусочек за кусочком, строилось новое тело его сестры. В полумраке и белых отсветах трансмутации ему казалось, что все шло идеально, пока холодный свет не сменился ярко-алым. Анаксагор огляделся, зарытые было глубоко под сердцем сомнения вновь вернулись, притянув за собой приступ паники. Лихорадочно соображая, что ему делать, Анаксагор не успел в полной мере почувствовать страх, как его тело охватила нестерпимая боль. Комната погрузилась в зловещий мрак, когда в центре круга раскрылось огромное око, а черные лентовидные подобия рук потянулись к Анаксагору, некоторые уже обвились вокруг его ног. Сдерживая крик, он бросил взгляд на свои конечности, что медленно распадались на части. Словно раскаленным железом ленты касались его кожи, оплетая его все сильнее, пока не дошли до лица. Анаксагор открыл рот, чтобы закричать, но ни один звук не покинул его — его больше не было. Тело, разрываемое на крошечные кусочки, атомы и молекулы, неслось сквозь поток бесконечной информации. Тысячи картин, звуков и запахов заполняли сознание, разрывая его на части, пока сквозь эту какофонию Анаксагор не увидел знакомый силуэт сестры. Он не чувствовал слез, но знал, что плачет — боль в сердце от воспоминаний о ее смерти была хуже агонии, раздирающей его тело. — Сестра! Протянутая вперед рука, слепая надежда схватить хотя бы ее пальцы, а после — новый приток ужаса: его пальцы крошились, разлетаясь в пространстве хаотичной пылью. На этот раз Анаксагор смог закричать, выжигая собственные легкие. В один миг все закончилось. Тяжело дыша, он упал на колени, дрожащими руками смазывая слезы с лица. Сердце было готово выскочить из груди, голова почти отваливалась, но взгляд зацепился за незнакомца, стоящего перед ним. Абсолютно белый человек, ростом не выше Анаксагора, на лице нет ни глаз, ни носа, только широкая улыбка, словно он приветствует старого друга. — Еще один глупый алхимишка, — насмешливо произнес незнакомец, а его улыбка в миг стала жесткой и неприветливой. Его голос ни мужской, ни женский, детский и взрослый одновременно. — Где моя сестра? — Очевидно, она мертва, идиот. — Но я видел… — Анаксагор задумался потирая внезапно зудящий глаз. Едкий смешок вырвался из незнакомца. — А ты кто? — вскинулся Анаксагор, предчувствуя, что ответ ему не понравится. — «Истина», «мир» или даже «Бог» называй меня как хочешь, алхимишка, разницы нет. «Я» — это все, «все» — это я. — Я не верю в Бога. — Ну конечно, — усмехнулся Истина. — Где я и как мне вернуться назад? — Тебе говорили, что ты раздражаешь? — Истина подошел ближе на несколько шагов и указал за спину Анаксагора. — Ты перед Вратами. Взгляни же на них, узревший Истину, и познай всю тяжесть своих ошибок. Анаксагор обернулся и в самом деле — за ним в воздухе парили огромные врата из темно-серого камня, а на них — узор в виде дерева, раскинувшего кустистую крону, корни его переплетались, уходя глубоко в землю. — Ты внес плату, был удостоен узреть Истину, а теперь тебе пора. Истина взмахнул рукой, огромные врата раскрылись, и уже знакомые черные ленты потянулись к Анакасагору. — Стой! Что значит плата? И где моя сестра? — он бился и кричал, пока его медленно втягивало в бездонную тьму врат. — Так и не понял? — улыбка Истины стала шире, а голос повеселел. — Твоя сестра мертва, ее не вернуть, а плата ничтожна в сравнении с другими. Резкий укол боли прострелил голову, заглушая ужас от увиденного — на абсолютно белом лице Истины крошечными кусочками складывался глаз. Его, Анаксагора, глаз. Осознание волной накрыло его, выбивая воздух из легких. Какой же он идиот. — Ну, пока-пока, алхимишка. Думаю, мы с тобой еще встретимся, — рассмеялся Истина. Ленты потянули сильнее, за считанные секунды Анаксагор оказался в кромешной темноте, а перед лицом с глухим хлопком закрылись Врата. Его все тянуло и тянуло, но вспышка света где-то впереди вдруг стала приближаться. Вновь проносились километры пленок с информацией, бесконечный поток безумия не заканчивался, пока бескрайнее белое нечто не выплюнуло его разум в бренное и болезненное тело. Левая половина лица горела от боли, а в правом глазу плыло от пелены слез. Анаксагор не мог сосредоточиться, голова разрывалась изнутри, сил встать не было. Сквозь слезы, он поднял взгляд на таз, из которого торчали уродливые человеческие конечности. Обугленная кожа прилипла к костям, запах гари наполнил легкие Анаксагора, вызывая немедленную реакцию вывернуть желудок. Сплюнув рвоту, он откатился в сторону — то было единственное, на что хватило сил. Существо дернулось несколько раз, заставляя Анаксагора сдержать очередной позыв рвоты. Глупец, возомнивший себя Богом. Дрожащей рукой он коснулся левой стороны лица, горький вздох покинул его, когда догадка подтвердилась — этот Истина в качестве платы забрал его глаз. Анаксагор прикрыл здоровое веко, вдохнул и выдохнул. Боль вскоре стала терпимой, больше всего сегодня пострадала его гордость. Сколько прошло времени, пока он лежал на холодном, залитом кровью полу, Анаксагор не считал. Плоть существа уже остыла после трансмутации, когда тишину нарушил сначала неуверенный смешок, а после — безумный хохот. В истерике Анаксагор давил на пустую глазницу, игнорируя боль, желая почувствовать ее всем телом, желая почувствовать хоть что-то, кроме горькой вины. В темноте подвала не видно было его кровавых слез.