золото окрапленное кровью

Тишина библиотеки стала усладой для Анаксагора после шумных коридоров университета, где, к сожалению, его студенты весьма громко спорили совершенно не на те темы, которым учил их профессор. Вдыхая успокаивающий запах книг, он окинул взглядом полупустые столы, где изредка сидели уже бывшие выпускники, ведь молодежь в такие места ходит только под давлением в виде курсовой или диплома. Государственные алхимики —интересный феномен: половина из них настолько же умны и талантливы, но не способны задержаться на службе дольше нескольких лет, насколько другая половина ограничена и глупа, но верно служащая государству многие годы, задерживаясь на верхах благодаря силе и жестокости. Шурша страницами, алхимики, которым вот-вот предстояло вновь пройти аттестацию, провожали завистливыми взглядами профессора, не обремененного государственной службой и все еще имеющего доступ к одной из лучших лабораторий страны. Минуя очередной стол, заваленный книгами, Анаксагор заметил знакомую макушку — Ликург с растрепанными светлыми волосами зарылся в свои записи, совершенно не замечая происходящего вокруг. Видя, как обычно надменное лицо алхимика сейчас выглядело сосредоточенным и в некоторой степени болезненным, Анаксагор не удержался от тихого смешка. Но этого хватило, чтобы Ликург, лихорадочно исписывающий страницы, оторвался от своей работы и поднял взгляд на профессора. — Может мне помочь? — снисходительно спросил Анаксагор, когда их взгляды встретились. Пока в этом мире не существовало удовольствия большего, чем унижать выскочек вроде Ликурга. Сбить спесь, умерить это высокомерие — Анаксагор был бы рад заниматься этим целыми днями напролет. — Обойдусь, — выплюнул ученый, возвращаясь к работе. Конечно обойдется, ведь это так унизительно — просить помощи у одноглазого калеки. Ликург справится, как и всегда, к сожалению. Все же упорства и гениальности ему было не занимать. Весело фыркнув, Анаксагор пошел дальше, на ходу похлопав ученого по плечу, от чего тот дернулся, словно ужаленный, и оставил кривую закорючку среди ряда идеальных символов. В еще больше приподнятом настроении профессор скрылся за стеллажами — затеряться среди книг было просто, особенно в одной из самых больших библиотек в стране. Хотел бы Анаксагор прочитать каждую из этих книг, но, к сожалению, даже жизни не хватит, чтобы хотя бы бегло просмотреть каждую. В дальнем конце зала он поднялся по лестнице на второй этаж, где тишина стала еще более ощутима. Не было слышно тяжелого дыхания, скрипа ручек по бумаге и скрежета вращающихся шестеренок в голове у Ликурга. Анаксагор без шуток иногда думал, что ученый на самом деле не человек, а конструкция из металла, лишенная сострадания и эмоций. Фыркнув, он махнул рукой, прогоняя неприятные мысли — думать об этом снобе так часто вредно для здоровья. По давно знакомой дороге, петляя между книжными шкафами, Анаксагор дошел до самого спокойного уголка библиотеки. Об этом закутке мало кто знал, хоть в нем и хранились ценные научные труды, большинство алхимиков посчитали бы их устаревшими, а потому и не стремились постигать эту часть, зная, что найдут здесь только древние фолианты. Анаксагор же поглощал любые знания, до которых мог дотянуться — история алхимии, древние записи о трансмутации и даже сборники преданий. Ведь иногда даже в сказках больше истины, чем в научных трактатах. Одну из таких книг он давно хотел прочитать — история древнего государства, которое пало за одну ночь. Толстый томик в кожаной обложке с потертым корешком приветливо ждал его на полке, и, недолго думая, Анаксагор приступил к чтению. Под шелест страниц перед его глазами проносилась пустыня, полная опасностей, но ставшая домом для процветающего королевства. Здания с утраченной архитектурой, фрески, запах песка и пота, шум людного рынка — картинка складывалась настолько четкая, словно он сам ходил по этим улицам, покупая у торговцев свежие фрукты. — …кий камень. Анаксагор вскинул голову и замер, прислушиваясь. — Если найдем философский камень, то он ведь вернет вам зрение? — судя по голосу, то была юная студентка. Кажется, за соседним шкафом кто-то искал то же, что и он. — Ты все еще веришь в эти сказки? — мягко поинтересовалась собеседница. — Не сказки, а легенды! А они очень часто содержат больше правды, чем мы могли бы подумать, так говорит мой профессор. — Хорошо, милая, ищи дальше, если хочешь, но слепота меня не тяготит — я привыкла жить во тьме, — женщина замолчала, словно о чем-то раздумывая. — Я бы даже сказала, что вижу больше остальных. Скрипнул отодвигаемый стул, и девушка шумно села за стол. — Вы слишком… — студентка вздохнула. — Вы слишком сильно любите страдать, да? Профессор Анаксагор говорит, что… Теперь он вспомнил. Это Гиацина — девушка с розовыми волосами и забавными хвостиками, одна из его лучших студенток. Странно, что он не узнал ее раньше, почему-то голос девушки сейчас звучал совсем по-другому. — Профессор то, профессор это, — вздохнула женщина. — Кто он? — Мой наставник, думаю, вы, госпожа Аглая, нашли бы с ним общий язык. — Едва ли, — усмехнулась Аглая. — Если я верно поняла из наших разговоров, то он довольно черствый человек, зацикленный на науке и собственной правоте. Хотел бы он выйти и опровергнуть ее слова, но, к своему собственному неудовольствию, знал, что незнакомка права. Анаксагор мало что ценил в этом мире больше, чем науку и знания, из чего и вытекала его черствость и незаинтересованность в людях. Он молчал, поджав губы и хмуро уставившись в книгу, на которой буквы смешались в неразборчивый поток слов. Осознавать собственные недостатки или слышать их от знакомых чувствовалось иначе, чем слышать их от человека, которого никогда в жизни не видел. Анаксагор закрыл книгу и бесшумно встал из-за стола. Раз не видел, то надо это исправлять. Уже не прислушиваясь к их разговору, словно действительно случайно обнаружил их, Анаксагор приблизился к шкафу и заглянул в закуток. Гиацина в повседневной одежде, которую профессор не привык видеть на своих студентах, все так же сидела за столом и углубилась в чтение, пока Аглая занималась… вышивкой? Женщина с короткими золотистыми волосами в простой белой рубашке и юбке, ушитой золотыми узорами из лавра, вышивала, уверенно держа в руках пяльце и иголку. Если он правильно понял — она была слепа, неужели Аглая шила на ощупь? — Не ожидал встретить здесь кого-то, — подал голос Анаксагор, подходя к их столу. — Ох, профессор, здравствуйте! — Гиацина подскочила, приветствуя наставника. Аглая лишь кивнула, не отрываясь от своего занятия. — Вы здесь по делу? — Да, искал кое-что и случайно заметил вас, решил поздороваться со своей лучшей студенткой и ее знакомой. — Это Аглая, — представила ее девушка. — Швея и хозяйка лучшего ателье в городе. Женщина подняла на него невидящий взгляд и снисходительно улыбнулась с таким выражением на лице, будто знала, что несколько минут назад он бесстыдно подслушивал их разговор. Анаксагор сглотнул скопившуюся слюну, — Аглая определенно видела больше остальных.

***

— Чувства — нерациональная трата человеческого потенциала. Анаксагор отпил немного чая, ожидая, что ответит Аглая. Как будто они не заводили один и тот же разговор каждый раз, как встречались. — Но без чувств не было бы людей, — все тот же ответ. Аглая откинулась на спинку стула, подставляя лицо теплым лучам солнца. И как же до этого дошло? Несколько месяцев подряд они общались почти каждый день: то где-то встречались ненароком, то специально проводили обеденный перерыв в компании друг друга, то вечерами пересекались в баре за выпивкой. С тех пор, как они познакомились в библиотеке, словно сама судьба продолжала сталкивать их лбами. Анаксагор запомнил даже, что Аглая любила белое вино с грушей, а из цветов предпочитала сирень и ландыши. — Люди — дешевый товар, — со вздохом ответил профессор. Мельком он отметил скривившееся лицо Аглаи, которая уже знала, что последует за этими словами. И Анаксагор, как всегда, ее не разочаровал: — Тридцать пять литров воды, двадцать килограмм углерода, четыре литра аммиака, полтора килограмма оксида кальция, восемьсот грамм фосфора, двести пятьдесят грамм соли, селитры — сто грамм, восемьдесят грамм серы, семь с половиной грамм фтора, пять граммов железа и три грамма кремния. Плюс еще около пятнадцати элементов. Состав среднестатистического взрослого человека. Даже ребенку не составит труда купить все эти компоненты, что уж говорить о взрослом. — Иногда я поражаюсь, сколько всего содержится в твоей голове, Анакса. Ты эту формулу вместо отче наш читаешь перед сном? Анакса. Прозвище из прошлого, которым его не называли уже очень давно — профессор пресекал любые попытки сократить его имя, особенно доставалось студентам, ленившимся произнести лишние буквы. Но почему-то, когда Аглая звала его ласковым и столь привычным голосом, ничего в нем не противилось этой близости. — Очень остроумно, — нахмурился профессор под тихий смех Аглаи. Он бы и рад забыть, но в голове все еще слишком четкой и ясной была картинка неудавшейся трансмутации сестры. Когда совершаешь ошибку, особенно настолько болезненно нелепую, то уже никогда не избавишься от позора, чувства вины и воспоминаний. — Прости, кажется я переборщила, все хорошо? — беспокойство в ее голосе было настолько искренним, что Анаксагор в который раз поразился ее способности чувствовать людей. — Это не твоя вина, просто вспомнил кое-что неприятное, не переживай, — он постарался выдавить из себя улыбку, даже если Аглая не могла ее увидеть. — Сегодня приятная погода, может сходим до набережной? Аглая кивнула, улыбаясь. Как бы там ни было, кажется, ей нравилось общаться с ним, даже несмотря на его явную черствость и вредность. Словно Аглая видела в нем что-то хрупкое и ранимое, запрятанное настолько глубоко, что сам Анаксагор уже не мог это найти, да и вряд ли еще помнил о его существовании. Прогулка сопровождалась молчанием, каждый погруженный в собственные мысли почти не обращал внимания на происходящее вокруг. Анаксагор только придерживал руку Аглаи на сгибе его локтя и следил за дорогой, чтобы она ненароком не споткнулась. Приятный ветерок с моря ласкал лицо, навевая воспоминания из детства о летних днях, что Анаксагор проводил у Керкес. Где-то внизу плескались волны, медленно накатывая на бетонный берег, пока вдалеке кричали чайки. И впервые за долгое время Анаксагор чувствовал что-то вроде умиротворения — теплое, спокойное и мягкое. — Ты слышал новости? — вдруг спросила Аглая, когда они уже несколько минут как прогуливались вдоль витиеватого ограждения. — М? — Говорят, какой-то безумец украл из зоопарка несколько зверей. — Какая глупость, если захотелось экзотическое животное в дом, можно было завести майского жука, — закатил глаза профессор. — В самом деле, — хмыкнула Аглая. — Надеюсь, их найдут и вернут обратно. Все же дикие кошки, разгуливающие неизвестно где, звучит довольно опасно. Анаксагор кивнул, соглашаясь. Кому могло взбрести в голову украсть диких животных, пусть и из зоопарка. Это было не столько опасно для города, сколько для самого вора, который мог распрощаться с конечностями раньше, чем успел бы открыть клетку. Возможно, у того человека был хороший план, раз, судя по словам Аглаи, все прошло весьма тихо, но задумываться об этом профессор не хотел — в конце концов, это дело полиции. — Какие у тебя на сегодня планы? — Новый эксперимент, — гордо заявил Анаксагор, улыбаясь так, что любой признал бы в нем безумца. — В самом деле? Расскажешь? — неподдельный интерес в ее голосе приятно тешил самолюбие профессора. — Попробую изготовить железный меч из яблок. Аглая остановилась, и Анаксагор с непонимающим видом стал рядом. — Из яблок? — она несколько раз моргнула в попытках осознать его слова. — В них содержится железо. Не так много, согласен, — закивал профессор, думая, что Аглая посчитала его затею глупой из-за ничтожного количества ферума в плодах, когда были более подходящие источники. — Морская капуста или тыквенные семечки подошли бы больше, но сейчас сезон яблок, поэтому если цельный у меня и не получится, то на небольшой хватит. — Скорее на зубочистку, — Аглая вздохнула, не скрывая кислого выражения на своем лице. — Ты снова спорил с Ликургом? Представляешь, сколько килограмм яблок тебе понадобится? — Около миллиона. И нет, Лигург тут ни при чем, я не видел этого пресмыкающегося уже больше месяца и искренне желаю не видеть и дальше. Аглая покачала головой. Что творилось в разуме Анаксагора для нее все еще оставалось загадкой, которую она, пожалуй, пока была не готова разгадать полностью, боясь, что сама сойдет с ума в попытках разобраться в этих хитросплетениях мыслей и идей. — Хорошо, делай, что хочешь, но прошу: ешь и спи в процессе. Через неделю я тебя навещу и очень надеюсь увидеть тебя живым и здоровым. — За кого ты меня принимаешь? — За безумца, очевидно. — Благодарю за комплимент, — Анаксагор вновь улыбнулся, подхватил Аглаю под руку и продолжил их прогулку. — Если у меня в самом деле получится создать иголку, ты будешь ею вышивать? Аглая рассмеялась, положив голову ему на плечо. — Обязательно. Какая еще швея сможет похвастаться иглой из яблок.

***

Анаксагор солгал. Эксперименты с яблоками он закончил еще в детстве, когда учился у Керкес основам алхимии. В самом деле меча он не создал, но тонкая и острая игла у него вышла, поэтому обманул он Аглаю не полностью. Эта неделя была ему необходима для другого, — Анаксагор собирался погрузиться в расшифровку рукописей по созданию философского камня. Эти бумаги — старые и потрепанные, с опаленными уголками страниц, — достались ему с большим трудом. Профессору пришлось изрядно попотеть, чтобы добыть у старого знакомого информацию, где были спрятаны документы, а потом еще и проникнуть в армейский архив, в котором так не вовремя начался пожар. Словно кто-то не желал, чтобы их обнаружили. Но Анаксагору удалось выбраться из горящего здания, не получив серьезных увечий и прихватив с собой все, за чем пришел. Аглае о своих похождениях и планах он, конечно же, не рассказывал, не желая беспокоить ее лишний раз собственными демонами и прошлым, которое, казалось, никогда его не отпустит. Он утешал свою совесть тем, что скрытность и ложь была необходима — не хотел давать Аглае надежду, что сможет исцелить ее слепоту, но если все удастся, то они оба избавятся от своих изъянов. Идея найти философский камень посетила его давно, еще в то последнее лето, когда он навещал учителя. Но из-за уже принятого решения и четкого плана Анаксагор отмел тогда мысль все прервать и отправиться на поиски мифической субстанции. Однако после дней, проведенных в агонии из-за неудавшейся трансмутации, все же пришел к решению, что философский камень — его единственный способ вернуться к нормальной жизни. Об очередной попытке вернуть сестру Анаксагор не думал. Точнее, старался не думать. Все же Богом он не был, а встреча с Истиной надолго выбила его из колеи, заставив сомневаться в каждом своем решении, да и в собственном существовании тоже. Даже если его посещали навязчивые мысли о воскрешении сестры, он тут же отметал их прочь, а познакомившись с Аглаей, вовсе похоронил их окончательно. Анаксагор вдруг понял, что нашел нечто, ради чего стоило жить нормальной жизнью. Его все еще терзали вина и стыд за содеянное в детстве, но теперь его целью было не только вернуть себе утраченное и потешить самолюбие, заявив на весь мир, что открыл философский камень, но и помочь женщине, которая, кажется, любила страдать слишком сильно. Анаксагор знал, что Аглая была слепа не от рождения, но историю того, как утратила зрение, она никогда не рассказывала. Иногда профессор замечал, что швея словно наказывает себя за что-то: то случайно уколется иглой до крови, то стукнется ногой там, где всегда спокойно ходила, то поставит мимо стола чашку с горячим чаем, прекрасно зная, где он находится. Странностей было много, вопросов еще больше, но Анаксагор не находил в себе смелости спросить, не рассказав сначала собственную историю. Так они и существовали вдвоем — каждый со своими скелетами в шкафу, молчаливо утопающие в вине. Впервые ему хотелось кому-то искренне помочь, потому что впервые он привязался настолько, что спирало дыхание от молчания и подступающих к горлу секретов. Поэтому сейчас, садясь за свой стол в домашней лаборатории, которую обустроил, как только устроился профессором, Анаксагор дал себе обещание, что когда он закончит с расшифровкой, не важно, какой итог он получит, — он расскажет Аглае все. Потому что секреты душили, а он уже хотел бы снять эту удавку и вдохнуть полной грудью, отпустив прошлое и оставив его лишь грустным воспоминанием, а не ярмом на шее. Вооружившись карандашом и стопкой бумаг, Анаксагор принялся за расшифровку. Чужой непривычно неряшливый почерк трудно поддавался чтению, и профессору приходилось буквально продираться сквозь закорючки, которые должны были быть буквами. Расшифровка тоже давалась с трудом — найти ключ оказалось сложнее, чем Анаксагор думал, но в конце концов он справился, и к концу пятого дня поставил уверенную точку на последней странице. Вглядываясь в вереницу аккуратных букв, что к концу становились все более размашистыми и неосторожными, Анаксагор не понимал, что пошло не так и когда. Почему на бумаге черным по белому было написано, что сырьем для пятого элемента были люди? Почему вместо чернил на страницах, Анаксагор видел кровавые разводы? Он не спал несколько суток и не питался нормально, может, это все от голода и усталости? Но, к сожалению, он знал, что оставшийся глаз его не обманывал, как и знал, что не ошибся при расшифровке. Рассказать об этом Аглае? Никогда. Теперь он даже хвалил себя за скрытность, потому что никто кроме него не знал истины о создании философского камня. Он хотел быть честным, но правда теперь выглядела настолько уродливо, что впервые он предпочел бы сладкую ложь. Анаксагор откинулся на спинку кресла, снял очки и закрыл лицо ладонями. — На что я надеялся? — с горечью спросил он пустоту. — Истина был прав — я глупый алхимишка, не способный усвоить простой урок. У всего есть цена и было глупо полагать, что мифический философский камень может сотворить что-то из ничего… Он расскажет Аглае свою историю, но часть с поисками камня безжалостно вычеркнет, а рукописи и расшифровку сожжет, чтобы никто больше не нашел этой правды. Уверенный в принятом решении, Анаксагор подхватил стопку бумаг и вышел на улицу. Где-то раздобыл металлическое ведро, скинул туда документы и поджег, не раздумывая дважды. Может он и эгоист, безумец и одержимый ученый, но кое-какие понятия этики у него все же были — не зря Керкес старалась, вбивая в его подростковую голову основы и правила жизни. Одно — это все, а все — это одно. И даже жизнь жалкого муравья имела смысл, так как можно было пожертвовать сотнями ради чудесного камня? Пока плясал огонь, профессор следил за чернеющей белизной бумаги и думал, — а ведь действительно, откуда взялось столько жертв для проведения эксперимента? Он был уверен, что описанное на бумаге кто-то претворял в жизнь. Значит этот кто-то создал философский камень. Возможно, его друг? Едва ли. Он был умен, но не гениален. Скорее всего, он участвовал в этом эксперименте, пока кто-то другой дергал за ниточки и был автором формулы. А человеческие жертвы? Для этого нужно было какое-то скрытое место, лаборатория для проведения подпольных исследований, и ее было бы несложно найти, но вот люди… В воздух взметнулись искры, и Анаксагор понял — смертники. Заключенные, приговоренные к казни, были идеальным сырьем — их никто не искал, а их жизнь была никому не нужна, все наоборот проклинали их, желая им мучительной смерти. Но разве можно было бы провернуть такое за спиной у государства? Жар на лице вдруг стал нестерпимым. Кажется, он только что узнал государственную тайну. Анаксагор тяжело сглотнул. Будь проклята его догадливость. Только что доказательства темных дел армии сгорели в мусорном ведре за домом профессора из лучшего университета столицы. Кому расскажешь, так на смех поднимут. Вот и Анаксагор не сдержался — из горла вырвался хриплый, почти истеричный смешок. И что теперь делать с этой информацией? Доказательства он, может, и уничтожил, но из памяти формулы просто так вычеркнуть не выйдет. Они отпечаталась на подкорке его мозга, как формула создания человека — теперь у него появилось новое проклятие. Проследив, чтобы в ведре не осталось ничего, кроме пепла, Анаксагор вернулся в дом и тяжело рухнул на кровать. Усталость давно дала о себе знать, поэтому он быстро погрузился в сон, решив отложить размышления о тайне государства на потом. Сон, впрочем, был беспокойным. Ему снилась Аглая. Бьющаяся в агонии с заплаканным лицом она стояла на коленях посреди огромного алхимического круга, ее медленно опутывали алые всполохи трансмутации, постепенно растворяя ее тело, пока на его месте в луже крови не остался крошечный алый камень. Пока Анаксагор медленно брел к тому, что от нее осталось, кровь на том месте, где стояла Аглая, стала расползаться в стороны, подобно живому организму. Проникая сквозь щели в плитке на полу, она начала заполнять все пространство. Когда до камня оставалось всего несколько шагов, профессор уже с трудом переставлял ноги, что вязли в густой жидкости, от которой исходил дурманящий металлический запах. — Сестру спасти не смог, — послышался знакомый насмешливый голос. — А теперь еще и дорогую сердцу женщину спасти не сможешь. В самом деле, алхимишка, ты идиот. Анаксагор обернулся и вновь увидел его. Истину. Белый силуэт все так же улыбался, надменно глядя на него. Но чем больше профессор смотрел на него, тем сильнее менялись бесформенные черты лица, приобретая облик, который Анаксагор не переваривал всей душой. Надменные губы, прямой нос, светлые волосы и глаза такие циничные, преисполненные собственной правотой и исключительностью, — теперь на него смотрел Ликург и выглядел он чересчур довольным. — Она так хотела тебя увидеть, как жаль, что ты не пришел. С трудом протолкнув воздух в легкие, Анаксагор, почти задохнувшись, подскочил в кровати. Тяжело дыша, он схватился за бешено колотящееся в груди сердце, по спине градом стекал холодный пот, а взгляд лихорадочно бегал по очертаниям спальни. Когда липкие щупальца кошмара начали медленно отпускать его, сердце постепенно приходило в норму, и он наконец-то мог проанализировать, что произошло. Вокруг было темно. Анаксагор не запомнил, во сколько лег, но, кажется, было еще светло. В полумраке, все еще тяжело дыша, он зажег свечку у кровати и посмотрел на часы — полпервого ночи. Дурное предчувствие, зародившееся еще при расшифровке, вдруг стало слишком ощутимым, чтобы его игнорировать. Анаксагор привык полагаться на логику, но сейчас этот сон казался вещим, и он нерационально собирался немедленно развеять свои сомнения и успокоить мечущийся разум. Может, это лишь его паранойя, и с Аглаей все хорошо, она спит и видит десятый сон, и такому исходу он будет счастлив. С удовольствием выслушает гневную тираду, за то, что разбудил швею в середине ночи, но главное — удостовериться, что она в порядке. Другого исхода он не предполагал, потому что его просто не могло быть. Выходя в прохладную летнюю ночь, Анаксагор не позаботился о том, чтобы переодеться, так и вышел — в домашнем халате поверх простой рубашки. Приятный ветерок принес с собой аромат сирени, немного успокаивая раскаленные добела нервы профессора. Размашистым шагом он дошел до дома Аглаи за каких-то двадцать минут, в парадную проникнуть труда не составило — замок с некоторых пор был сломан. Поднимаясь по лестнице, Анаксагор заметил несколько капель крови на перилах, но предпочел не обращать на них внимания, то могли быть последствия драки соседей. Но приоткрытую взломанную дверь в квартиру Аглаи проигнорировать он уже не мог. Раскареженный грубой трансмутацией замок, вывернутая ручка и мигающий свет, что освещал лестничную площадку сквозь щель, заставили его внутренности похолодеть от ужаса. Впервые он испытал за кого-то страх настолько сильный, что без раздумий бросился внутрь. Там царил разгром: перевернутая мебель, грязные следы на чистых коврах и разбитая напольная лампа, которая мигала из последних сил. Под ногами хрустели осколки стекла — горного хрусталя из коллекции швеи — Аглая, кажется, пыталась защититься от нападавшего, но из-за слепоты едва ли смогла попасть хоть раз. Среди битой посуды он заметил ее браслет и, раздвинув крупные осколки, дрожащими руками поднял его на свет. Кровь. Он прикрыл глаза, сжал браслет в руке до побелевших костяшек, выдохнул и ушел.

***

Анаксагор был ученым, но иногда… Иногда даже он прибегал к насилию, хотя и предпочитал решать конфликты при помощи слов. Сейчас слова явно были излишни, поэтому помощником в предстоящих переговорах он выбрал револьвер. Разговаривать сегодня профессор был не настроен. Холод сковывал внутренности от плохого предчувствия, подгоняя профессора к дому Ликурга. Почему-то он был уверен, что найдет Аглаю здесь, словно и правда верил в вещие сны. Но на самом деле, Анаксагор слишком долго игнорировал тревожные знаки, которые замечал не только в университете, но и изредка встречая Ликурга во время прогулок с Аглаей. Самонадеянно не придавал значения, заставляя себя думать, что их пути пересеклись из-за совпадения, просто потому что не хотел беспокоиться, желая быть в покое хотя бы рядом с ней. Небольшой двухэтажный дом Ликурга стоял в тихом районе столицы, среди таких же аккуратных домов. Небо на горизонте уже начало сереть, и Анаксагор предположил, что время близилось к трем утра. Скоро взойдет солнце, а с ним проснутся и соседи, поэтому нужно было торопиться. Соединив ладони с тихим хлопком, он прикоснулся к дверной ручке, и замок, искрясь, щелкнул. Анаксагор вошел внутрь и огляделся, — было темно, но даже так угадывались очертания грубой мебели, а спертый запах затхлости давал понять, что убирались здесь очень-очень давно. Внимательно смотря под ноги, профессор прошел дальше, стараясь не наступить на какую-нибудь скрипучую половицу. Несколько раз он бывал в доме Ликурга, когда еще был молод, и тогда обстановка разительно отличалась от нынешнего почти заброшенного жилища: светлые комнаты, чистые полы и, кажется, у него была жена? Впрочем, ее судьба интересовала Анаксагора сейчас меньше всего. Если он правильно помнил, то где-то здесь, возле книжного шкафа в гостиной, располагалась дверь в подвал. Она же вела в подземную лабораторию, где Ликург проводил опыты и хранил книги по алхимии. Но вместо обычной двери стоял еще один шкаф — широкий, перекрывающий почти всю стену, оставался лишь небольшой зазор между стенками двух шкафов, идеально подходящий по размерам для человека. Несмотря на бурлящую внутри смесь страха, злобы и паники, Анаксагор тихо хмыкнул, не сумев удержаться от своей природной язвительности. Так примитивно спрятать проход это надо было уметь. Пошарив руками по полкам и книгам, Анаксагор нашел рычажок, который при активации тут же заставил тяжелый книжный шкаф с почти оглушительным шорохом отъехать в сторону, открыв проход вниз. Что ж, стоило признать, кое-что все-таки изменилось — таких механизмов раньше не было. На лестнице не горел свет, приходилось ступать на ощупь и все время придерживаться за стену. Спуск, однако, оказался недолгим, всего через несколько долгих минут, за которые Анаксагор успел оглохнуть из-за бьющего в ушах пульса, он оказался в просторном помещении, погруженном во тьму. Нашарив на стене рядом выключатель, Анаксагор щелкнул им, и включился блеклый свет на потолке. Несколько ламп зловеще мигали, норовя вот-вот перегореть, а остальные словно достигли своего предела и горели с трудом. Но даже такого света профессору хватило, чтобы увидеть все. Шкафы с книгами были грубо отодвинуты к стенам, у противоположной стены столпились столы с приборами, склянками и растворами, а посреди комнаты на деревянном полу был выведен круг преобразования. Обычная лаборатория, если бы не одно но. В круге сидело животное, точнее гепард, вид которого тут же вернул Анаксагора на неделю в прошлое, услужливо напоминая о разговоре про украденных животных. Неужели это сделал Ликург? Хищник не выглядел агрессивным, поэтому профессор тяжело сглотнул, удобнее перехватил пистолет и двинулся вперед. Он должен был найти зацепки, где искать Аглаю. Он был обязан найти ее. С каждым шагом он становился все ближе к гепарду, который все так же не обращал на него внимания, будто был контуженный или вовсе являлся чучелом — кто знает, что тут делал Ликург. Еще шаг, и вот Анаксагор уже мог внимательно осмотреть круг преобразования. Он оценивающе скользнул взглядом по четким меловым линиям, различая знакомые элементы и символы. Этот круг был своего рода солянкой из всего подряд — и трансмутация живой материи, и слияние двух различных ДНК, и… элементы души? Анаксагор прекрасно знал этот символ, ведь сам не раз выводил его, оттачивая технику для воскрешения сестры. Что, черт возьми, Ликург здесь делал? Профессор вновь посмотрел на большого кота, тот пошевелился немного и замер. Подняв голову, гепард устремил свой взгляд за его спину, словно разглядывая там что-то. Анаксагор нахмурился и обернулся. Да так и замер. Только сейчас он почувствовал резкий металлический запах крови, который до этого не замечал, слишком сильно сосредоточившись на обстановке и вероятности, что Ликург вернется в эту комнату в любую секунду. Дыхание сперло. Руки и ноги словно онемели и больше не могли держать на себе вес его тела, поэтому Анаксагор рухнул на колени с едва слышимым хлюпом. Он вздрогнул и посмотрел вниз — штаны и полы халата теперь окрасились кровью. Но его это мало заботило, он тут же вернул свой взгляд к ней. Спрятанная за перевернутым столом лежала Аглая. Ее невидящий взгляд был устремлен прямо на него без капли осмысленности и жизни. Пустой и стеклянный. Мертвый. Кровь растеклась вокруг нее плотным покрывалом, теперь медленно высыхала и пропитывала доски. Без сил подняться на ноги, Анаксагор на коленях подполз к ней и притянул ближе, удерживая ослабевшими руками уже остывшее тело. На ее руках виднелись порезы, на лбу алела рана, а на груди… сквозь растегнутую рубашку, пуговицы которой окровавленные валялись здесь же, Анаксагор видел вспоротую грудину — раскореженные, вывернутые ребра, изодранные легкие и огромная зияющая дыра на месте сердца. Анаксагор сглотнул вязкую горькую слюну. Дурманящий запах крови не давал мыслить рационально, но все же профессору удалось сопоставить факты, когда под телом Аглаи он увидел еще несколько меловых линий, уже почти полностью залитых кровью. Загустевшая и липкая жидкость испачкала все пальцы, мешая Анаксагору обратно взять пистолет в руку. Рукоятка из раза в раз выскальзывала из дрожащих пальцев, падая в лужу крови, пока профессор не бросил эту затею. Ком в горле давил нестерпимо, глаз щипало, а голова раскалывалась, но Анаксагор держался, прижимая к груди бездыханное тело женщины, которой был готов доверить свое прошлое и будущее, потому что хотел бы… Хотел бы прожить с ней до самой старости, скрашивая дни игрой в шахматы и редкими перебранками. Но было слишком поздно. Поздно сожалеть. Поздно исправлять. — Прости, Аглая… — прошептал Анаксагор, прижимаясь к ее лбу. Но от собственного сдавленного голоса стало противно, — он опоздал слишком сильно, чтобы иметь право просить прощения. Слезы, удерживаемые с таким трудом, вдруг полились одна за другой, стекая по щеке и опадая на бледное лицо Аглаи. — Чего же ты плачешь, Анаксагор? — едкий насмешливый голос раздался слишком громко для места, где Анаксагор умер уже в третий раз. Не оборачиваясь, профессор выплюнул со всей ненавистью, на которую еще был способен: — Зачем ты это сделал? Почему из всех ты выбрал именно ее? — Потому что я тебя ненавижу, Анаксагор. Разве не очевидно? Меня так бесила эта твоя счастливая улыбочка, когда ты хвостом таскался за слепой портнихой, что я решил немного поубавить с тебя спесь. Анаксагор до скрипа сжал зубы, но промолчал. — И вообще, я даже сделал тебе подарок, будь благодарен, — усмехнулся Ликург, подходя ближе. — Она так ждала тебя, умоляла меня позволить увидеть тебя в последний раз, а кто я такой, чтобы отказывать красивым женщинам? Осознание ударило его словно обухом по голове. Голова Анаксагора дернулась в сторону, и он уставился на гепарда. Кот, точнее кошка, взирала на него спокойно и осознанно, слишком осознанно для животного. И эти глаза — такие ясные и зеленые, прямо как у нее. Неужели у Ликурга получилось? До этого Анаксагор считал, что Аглая стала жертвой неудавшегося эксперимента по преобразованию химеры, а теперь он уже не был в этом так уверен. Анаксагор лихорадочно искал в кошачьих чертах проблески узнавания, но ее лицо оставалось бесстрастно. — А… Ана… Кс-с-са, — хрипло, тяжело, с шипением кошка позвала его. Позвала и теперь смотрела ему в глаза и видела. Аглая видела, но не своими глазами и не в своем теле. Губы Анаксагора дрогнули в горькой улыбке. Дорожки слез на щеках высохли, как иссохла жизнь в его глазах. В последний раз скользнул взглядом по вышитым золотом лавровым листьям, что теперь были окраплены кровью, по синюшно бледной женской коже, по золоту кудрявых волос, по изящным губам, что больше никогда не улыбнутся. Одной рукой все еще придерживая тело Аглаи, другой он все же подцепил револьвер пальцами. Поднес его к лицу, заглянул в дуло, вытянул руку, взвел курок и, как учила Керкес, выстрелил.