Глава 1.

Поезд «Москва — Казань» прибыл на десять минут раньше расписания — редкая удача для Аиды Суворовой. Она первым делом взглянула на тонкие золотые часы, блеснувшие под светом тусклой лампы вокзала. Их ей подарила бабушка на четырнадцатилетие — вещь дорогая, с характером, почти как у самой Аиды. Стрелки лениво скользнули к половине восьмого. Ранний вечер, июль, Казань затянута влажной теплотой, пахнет пыльной зеленью, табаком и где-то вдплеке — жареным мясом. Аида неторопливо встала, на ходу накинув на плечо модную светлую сумку — полуспортивную. Вокзал встретил её серыми стенами, чуть облупившейся штукатуркой, знакомым запахом кипячёной воды, железа и терпкой провинциальной скуки, от которой когда-то она и сбежала. На стоянке у выхода толпился народ: одни ждали автобус, другие — родственников. Парковка была забита по-советски хаотично: пузатые «Жигули», пара «Москвичей» и одна потертая «шестерка»-такси. Среди них — ни намёка на белую «Волгу» отца. — Конечно, — фыркнула она и недовольно цокнула языком, — даже встретить вовремя не смог. Папа вечно в разъездах, в делах, с видом занятого чиновника, который будто по ошибке родился в Казани, а не в Центральном комитете. Удобно, правда? Сбагрить дочь бабушке в столицу, а потом делать вид, будто это — для её же блага. Аида опустилась на железную скамейку с облезлой краской. Откуда-то из динамиков над кассой раздался голос Левитана — бодрый, запоздалый, как будто застрял между эпохами. Но долго сидеть она не собиралась. Её осенила мысль, словно из ниоткуда — лёгкая, дерзкая. Она расправила плечи, отбросила с лица светлые волосы, стуча каблуками, развернулась и пошла… в противоположную от парковки сторону. Пусть папа поищет. Её отправили в Москву, когда ей исполнилось двенадцать. Формулировка была дипломатичной — «на хорошее воспитание», но все знали, что причина другая: характер. Аида не слушалась, лезла в драки, грубила учителям и умела одним взглядом свести братьев с ума — в буквальном смысле. В Москве её приютила строгая бабушка — учительница в какой-то элитной музыкальной школе на пенсии. Квартира на Арбате, высокие потолки, запах воска и нафталина. Сначала Аида была в восторге: город, витрины, улицы, в которых можно заблудиться. Потом пришли первые запреты, холодные нравоучения, бесконечные разговоры о долге, чести и «женской сдержанности». Через полгода она уже сбегала из школы на танцы, через год — крутилась в тусовках старших. К пятнадцати знала все клубы, где наливают без паспорта, и каждую подворотню, где можно перекурить после вечеринки. Последние месяцы были особенно насыщенными. Весной бабушка сдалась. Позвонила родителям. И вот теперь — она снова в Казани. Ни друзей. Ни привычной свободы. Ни вечерних променадов по Патрикам. Новая старая жизнь. Всё — с нуля. У киоска с тортами и мороженым толпились несколько парней. Красные «Жигули» стояли неподалёку — в бампере отражались лучи закатного солнца. По виду — не мальчишки из школы. Местные, взрослые. У некоторых на майках — следы масла или крови, трудно сказать. Пахло табаком, бензином и угрозой. Такие не просто «плохо учились», такие, скорее всего, командовали в школе. Или командуют теперь улицей. Но Аида чувствовала в себе дерзость. Перед выездом она прихватила из серванта бабушкиной квартиры бутылочку малиновой настойки — и всю дорогу от Москвы потягивала из неё, закутанная в шаль, как скучающая княжна. Голова была лёгкая, движения — свободные. Она подошла к парням с лукавой улыбкой. — Добрый вечер, — сказала певуче. — Подскажете, где у вас тут можно на дискотеку заглянуть? Один из них, с сальными волосами и сигаретой в зубах, прищурился. — В ДК, тут недалеко. — А как дойти? — По улице до библиотеки, потом направо. Там разберёшься. Аида кивнула. — Спасибо. — Она уже повернулась, но тут тёплая, крепкая рука ухватила её за локоть. — А ты кто вообще? — Я? — Она чуть отстранилась, но не вырвалась. — Что, с Новотатарской, что ли? — Какая Новотатарская? Я из Москвы, туристка. — Москвичей тут не бывает. — Молчун с короткой стрижкой говорил глухо, почти без интонаций. — Врёшь. — Да не вру! К родственникам приехала. — А где живут? — Это зачем вам? — Надо, — сказал тот же и шагнул ближе. Она сделала шаг назад… и уткнулась в чью-то грудь. Аида подняла взгляд. Перед ней стоял высокий светловолосый мужчина лет тридцати, в рубашке, расстёгнутой на шее. За его спиной — второй, темноволосый, чуть ниже, с тяжёлым взглядом. — Что тут у вас? — спросил светловолосый, не глядя на парней, только на Аиду. — Я просто дорогу спросила, они… — она пожала плечами. — Не обидели, просто разговор. Спасибо за помощь. Я пойду. — Я тебя довезу. Садись. Голос его был мягкий, чуть насмешливый, но в глазах — опыт и что-то ещё. Не злое, но опасное. Улыбка не доходила до глаз. — Спасибо, но я лучше пешком. Меня укачивает в машине. Он хмыкнул: — Я аккуратно вожу. — Всё равно, — упрямо сказала она и шагнула в сторону. Он не стал настаивать. Только переглянулся с тем, вторым, и отступил. Аида поймала на себе взгляды остальных парней. Они молчали, но в воздухе повисло что-то напряжённое. Она ушла не оборачиваясь. Шла быстро, даже не зная, куда. Но знала одно — в этот город она вернулась не для того, чтобы жить по чьим-то правилам. Аида шла вдоль улицы, застывшей в вечерней духоте, как будто сама Казань ещё не проснулась от дневной жары. Асфальт дышал теплом, воздух пах пылью, бензином, хлебом из булочной за углом. Пахло СССР. Пахло летом. Пахло домом, от которого она так давно отвыкла. На каблуках идти было неудобно — они стучали по плитке, стучали, как пульс в висках. Настойка, выпитая в поезде, давала о себе знать, но не туманом в голове — нет, скорей лёгкой дерзостью, жидким огнём внутри, который расправлял ей плечи. Она не боялась — чего бояться, если ты уже всё потеряла и ничего не должна? Мимо проехала старая «Волга» с двумя мужчинами в кепках, из динамиков хрипел «Машина времени». Касса возле кинотеатра пустовала. Школьницы в пионерской форме ждали у остановки, жевали семечки и хихикали, разглядывая её. Аида игнорировала взгляды — пусть смотрят. Пусть задаются вопросами. Пусть помнят. Дом культуры нашёлся быстро — облупленный фасад с красными буквами «ДК имени Ленина» и выцветшими афишами. У входа хлопали на ветру две тряпичные растяжки: «ДИСКОТЕКА» и «ВСЕ НА ВЫБОРЫ». Возле дверей толпились подростки — кто в трениках, кто в мини, кто с плейером «Весна» на поясе. Аида прошла мимо охранника, не сказав ни слова. Уверенность шла впереди неё. В фойе пахло мылом, потом, гардеробом и чем-то сладким —возможно, квасом из автомата за углом. Она заперлась в туалете, достала из сумки второе платье — короткое, кремово-красное, с открытой спиной. Под ним не было смысла носить лифчик. Она собрала волосы в высокий хвост, блеснула серьгами — длинными, красными. Натянула белые носочки с рюшами и оставила туфельки на каблуках. Смотрелась она, будто не из Казани вовсе, будто с модной обложки журнала, который привозили из Чехословакии. Музыка в зале уже грохотала. Диджей ставил что-то западное, пронзительное. Огни играли по полу, всё было как в Москве, но не совсем. Здесь не хватало лоска, но было что-то другое — живое, местное, чуть-чуть опасное. Аида вошла, как королева. По залу пронеслось лёгкое напряжение. Кто-то обернулся. Кто-то присвистнул. Она шла не спеша, как будто точно знала, куда и зачем. Но в действительности — просто хотела почувствовать себя живой.

***

Он вначале и не заметил её. Просто стоял у стены, курил, переговаривался с Зимой, что-то шутил. Музыка била в грудь, клубилась под потолком, как пар. Но потом — он уловил. Запах. Тонкий, не отсюда, не здешний. Аромат женщины, которая не покупает духи в «Магнолии», не держит флакон на туалетном столике в хрущёвке. Это были духи с историей. И с вызовом. Валера поднял взгляд — и увидел её. Хрупкая, уверенная, будто не просто вошла, а вернулась туда, где её давно ждали. И вдруг — она резко развернулась, собираясь выйти. Валера схватил её за запястье. Порывисто, не думая. — Эй, — сказал он. — Ты кто? Она обернулась, недовольно, зло, её глаза были чистыми, как стекло, синие, как небо за пять минут до грозы. — Что? — Кто ты такая? — повторил он тише, глядя на неё, будто пытался собрать из черт лица знакомую картину. Что-то в ней было до боли знакомо. Но он не мог понять, что. На ней было короткое платье, кремово-красное, завязывающееся за шеей. Открытая спина, загорелая кожа, духи, серьги, носки с рюшами — образ, будто сошедший с фантазии, не из реальности. Она не отсюда. И всё же — была. — Аида, — она откинула волосы за плечо и, чуть усмехнувшись, будто специально, повернула голову, чтобы он увидел серьги. — А ты Валера? Он чуть отпрянул. — Откуда ты меня знаешь? — Ты друг моего брата. — Она сжала губы. — По крайней мере, был. Сейчас не знаю. И, улыбнувшись, будто разговор был окончен, развернулась и ушла. Платье качалось на её бедрах. Шла легко, как будто знала: на неё смотрят. Валера остался стоять. Мозг медленно пытался сложить пазл. Аида. Сестра его друга? У кого из ребят была сестра по имени Аида? Не у Зимы, не у Ералаша. У кого?.. — Эй, Зима, — крикнул он. — У кого из наших сестра по имени Аида? Зима стоял с какой-то милой девчонкой, держал её за талию. Услышав, поднял брови: — А чё ты спрашиваешь? — Да просто. Помнишь? — Дай подумать… — Зима прищурился. — У Короля? Нет… У Сутулого — вроде нет… Точно! — хлопнул себя по лбу. — У Вована. У Адидаса. У него сестра Аида, младшая. Лет на пять младше нас была. Её в Москву вроде отправили года три назад. — Адидаса, — повторил Валера, медленно. И вдруг понял, почему её лицо было таким странно знакомым. Маленькая Аидка… Теперь вот так. Он смотрел на зал, где она растворилась среди танцующих, как будто сгорела в огне неона и музыки. И ему стало безумно интересно, кем она успела стать.

***

Музыка гремела так, будто стены Дома культуры едва сдерживали её. Пол усталых коридоров слегка вибрировал, а свет ламп, тусклый и тёплый, делал всё вокруг каким-то неестественно мягким — как во сне, как в старом фильме. Аида уже была внутри, короткое платье с открытой спиной легонько колыхалось, когда она проходила мимо толпы, что собралась у входа в зал. Громкая дискотека манила оглушающим ритмом, запахом пота, духов и жвачки «Love Is», и ощущением полной свободы. В коридоре у зеркала она остановилась, чтобы поправить серьги — тонкие, алые, в форме капелек. Отражение её будто не узнавало: загорелая, яркая, с легким прищуром — совсем не та девочка, что уезжала из Казани три года назад в теплушке, рыдая в подол своего пальто. — Привет, — вдруг услышался голос сбоку, лёгкий, насмешливый, как у человека, которому ничего не страшно. Совсем другой, нежели агрессивный и хамоватый Валера, которого она встретила. Валера был другом её старшего брата, Вовы, ещё когда ей было двенадцать. Его она помнила. С парня со смешным лицом — Вахита. Тоже знала. Аида обернулась и уткнулась глазами в рыжего, веснушчатого парня. Он был выше неё, чуть неуклюжий, с добродушным лицом и улыбкой, будто он всегда шутит. Рыжие вихры торчали из-под кепки, а в руках он держал бутылку «Байкала». — Ты новенькая? — спросил он, чуть прищурившись. — Я бы запомнил. — Может, я просто хорошо прячусь, — ответила она с ленцой, как училась в Москве: не сразу давать понять, кто ты. — А может, ты под прикрытием, — он рассмеялся. — Я — Ералаш. Ну, типа… Это кличка. Настоящее имя тебе всё равно не скажет ничего. — Аида, — коротко бросила она. — И твоё имя уже многое говорит. — Ты так смотришь, как будто приехала сюда, чтобы мстить всему городу. Или мне показалось? — Не показалось. Он засмеялся, запрокинув голову, так по-настоящему, что ей стало легче — как будто он выдернул занозу из её мысли. — Пойдём, я покажу тебе самое странное место на дискотеке, — сказал он и сделал приглашающий жест. — И где это? — Под сценой. Там вентиляция работает лучше. И там не слышно разговоров. — Ты часто туда водишь девчонок? — Только тех, кто носит серьги цвета крови. Аида фыркнула, но пошла за ним. Внутри зала всё сверкало огнями — цветомузыка играла в потолок, отражаясь в потных щеках и счастливых глазах танцующих. Они пробрались ближе к сцене, мимо девчонок в джинсовых юбках и парней в спортивках «Адидас». Кто-то курил «Яву» у окна, кто-то целовался в уголке. Аида не знала никого. Но рядом с этим рыжим — казалось, будто знает всех. Они сели прямо на пол, на плитку у стены, за колонной. Ералаш передал ей «Байкал», и она сделала глоток — сладкий, липкий вкус детства. — Расскажешь, откуда ты? — спросил он тихо, чтобы музыка не перебила. — Из Москвы, — ответила Аида и, не зная зачем, добавила: — Раньше жила тут. А потом меня увезли. Мне сказали — так будет лучше. — И стало? — Нет, — выдохнула она. — Но я теперь здесь. Он кивнул. И не стал расспрашивать. Только подался ближе, будто хотел услышать, как стучит её сердце. Не прикасаясь. Не давя. Просто — рядом. В этот момент на сцене что-то щёлкнуло, и замигала одна из ламп. Аида посмотрела наверх, а потом на него. Ералаш смотрел прямо на неё, не мигая, с улыбкой — без дерзости, без вызова. Просто будто рад, что она есть. — Пойдём прогуляемся? — вдруг сказал он. — Куда? — Просто подышим. Я покажу тебе подвал. — Подвал? — Наш. Универсамовский. Там не так шумно. И всё настоящее. Она кивнула. И почему-то — не почувствовала страха. Улица дышала вечерней прохладой. Где-то на другом конце двора гремели ещё звуки дискотеки, но здесь, на улочках за Домом культуры, уже повисла другая музыка — тишина, разбавленная скрипом качелей и стрекотом сверчков. Фонари кидали на асфальт золотистые лужицы света, а небо, темнеющее, было не совсем чёрным — скорее, густо-синим, будто на нём растёрли чернила. Аида шла рядом с Ералашем, играя пальцами с краешком своей сумки. Её каблуки звонко щёлкали по плитке, и она специально чуть замедлялась — чтобы идти с ним вровень. — Так, и что это за подвал? — спросила она, приподнимая бровь. — Тайный. Наш штаб, — с загадочным видом ответил он. — Там магнитофон на батарейках, плакат с Брюсом Ли и, кажется, одна дохлая лампочка. Но мы всё равно любим туда ходить. — Звучит, как московская коммуналка, — усмехнулась Аида. — Только в коммуналке пахнет не духами и пивом, а борщом и мазью «звёздочка». — А ты в коммуналке жила? — Нет. Но с бабушкой. В центре, между прочим. Трёхкомнатная. Всё бы ничего, но она училка… Представь, трёхлетний лагерь под кодовым названием «Отбой в девять, запомни склонения и не крась ногти в школу». Я как вырвалась — дышать легче стало. — Училка, говоришь… — Ералаш усмехнулся. — Я тоже с бабушкой живу. Мы с ней вдвоём. Аида повернулась к нему, чуть удивлённо. — Родителей нет? — Мамка умерла, батя сгинул где-то. Так что живём мы с ней вдвоём. Она классная, хоть и старая как радио. Всё за мной бегает, носки штопает, суп варит. Зимой трусы на батарее сушит. — Он замолчал, а потом добавил тихо: — Я мечтаю купить ей утюг. — Утюг? — Ага. У нас старый, как в музее. Без пара, без кнопок. Греется только на плите. Она всегда говорит: «Не надо мне ничего, лишь бы ты не поздно приходил». А я всё равно хочу. Новый. Чтобы с носиком острым, знаешь? Аида остановилась и посмотрела на него, чуть склонив голову. — Это так мило, что даже обидно. Я тут думала, ты какой-то весёлый придурок с дискотеки. — А я и есть. Но у весёлых тоже бывают бабушки, — Ералаш пожал плечами, улыбнулся, а потом показал рукой на узкий проход между домами. — Вот сюда. Почти пришли. Они свернули во двор. Под ногами заскрипел гравий. Где-то в темноте промяукала кошка. У подъезда с облупленной краской сидела парочка старух — одна с платком, другая с газетой — и бурчали о чьём-то «бесстыжем сыне». Казань в девять вечера была всё ещё жива, но уже не торопилась — только дышала размеренно, как уставший человек. — Вот он, — Ералаш подошёл к железной двери у цоколя и постучал по ней костяшками. — Тук-тук. Универсам на месте? Аида рассмеялась. — У вас тут прям штаб-квартира? — У нас тут… спасение от всего. — Он приоткрыл дверь, и вниз потянуло пылью, старым бетоном и чем-то сладким — может, от конфет, которые кто-то забыл здесь месяц назад. — Осторожно, ступенька кривая. Они шагнули внутрь — в сумрак, в тёплый полумрак казанского подвала. Аида села на старый ящик у стены и, обняв колени, посмотрела на рыжего мальчишку напротив. Он возился с магнитофоном, который вдруг ожил, зашуршав плёнкой. Послышался хриплый голос Высоцкого. И в ту минуту ей стало хорошо. Не весело, не легко — но по-настоящему хорошо. Она была дома. В Казани? Голые стены, обшарпанный потолок, в углу — стул без одной ножки и ржавая стойка от микрофона. На стене кто-то прибил кусок фанеры — вероятно, чтоб не дуло. Рядом валялась коробка с каким-то хламом, и вдруг Ералаш, порывшись, достал кусок угля — толстый, будто из костра. — Хочешь прикол? — усмехнулся он, протягивая. — Похудожничаем? Тут как раз холст есть. Аида подняла бровь, но взяла. Подошла к фанере, провела по ней пальцами. Немного шершаво, но сойдёт. — Я вообще-то рисовать умею, — сказала она, словно между прочим. — Да ну? Прям серьёзно? — уселся на ящик, откинувшись. — Ну давай, покажи. Она отвернулась, откинула волосы назад, и чётко, без суеты начала водить углём по дереву. Её движения были быстрые, уверенные. Первые штрихи — грубые, резкие, но через пару минут начали складываться в очертания. Лицо. Лоб. Веснушки. Улыбка. Волосы, как спутанные языки пламени. Он даже не понял, когда замер. — Э… Это я? — Ералаш встал, подошёл ближе. — Офигеть. Прям… как настоящий. Аида отступила, стряхнула угольную пыль с пальцев. На фанере смотрел на них рыжий мальчишка — немного дерзкий, весёлый, с прищуром, как у живого. — Ты только никому не говори. Это типа… моя штука. — Она вздохнула, глядя на рисунок. — Я в Москве почти каждый день рисовала. Людей в метро, прохожих. Бабушка ругалась — «не сиди в подземке, нарвёшься». По её мнению я должна была читать целыми днями. У неё в квартире книги по потолок, шаг влево — казнь. Я так рада, что сбежала… — она закатила глаза и прыснула со смеху. — Хотела быть плохой. Вот и стала. Ералаш усмехнулся и сел обратно на ящик, подперев щёку. — Гвоздь бы сейчас поржал. — Улыбнулся он. — Увидев меня на стене нашего подвала. Аида повернулась к нему. — А кто такой Гвоздь? — Мелкий. Он тут шныряет. Типа всё про всех знает. Как тень. Может, ещё заглянет. Словно в ответ на это, из-за двери послышался скрип. Кто-то дёрнул ручку. Аида и Ералаш переглянулись. Он встал, пошёл к двери, осторожно приоткрыл… На пороге стоял тот самый — худой, в пыльной куртке, с рогаткой за поясом и мешком за спиной. Его лицо было как у воробья — вечно голодного, хитрого, дерзкого. — О, вы тут! — сказал Гвоздь. — А я вас ищу. Девка, тебя брат ищет. Злющий как собака. Говорит, прибьёт, если не найдёт. Аида замерла. — Как нашёл? — Он тебя подробно описал. А я слышал у ДК, как ты с Ералашем ушла. Потом тётка одна сказала, что видела вас у подъезда. Ну я и пошёл по следу. — А он что… сам ищет? — Ага. И не один. Ещё кто-то на машине ездит. На белой «Волге». По району катаются. Аида прикусила губу. Сердце глухо бухнуло. — Чёрт… — Ну, можешь тут пока посидеть, — хмыкнул Гвоздь. — Но если Марат найдёт — сама понимаешь. — Марат?.. — удивлённо переспросил Ералаш. — Марат — это ж… — Брат мой, — кивнула Аида. В подвале повисла тишина. Ералаш смотрел на неё иначе. Не как на просто девчонку с дискотеки. — Так ты… Аида Суворова? Сестра Марата? Она кивнула. Гвоздь вдруг заёрзал, будто вспомнил что-то важное, и махнул вглубь подвала: — Ща, я только гляну, может, то, что спрятал, не сцапали. Он исчез за углом, оставив за собой шорох и лёгкий грохот железяк. Аида взглянула на Ералаша, провела ладонью по лбу. — Ну, значит, пойду домой. А то правда, если брат носится… ещё хуже будет. — Я провожу, — сразу сказал Ералаш, поднявшись. — Всё равно уже темно. Да и… Адидас, Марат, мне про тебя рассказывал. Она прищурилась: — Что рассказывал? Он пожал плечами, будто не хотел сразу выкладывать: — Да просто, что у него сестра дерзкая, характер как у мужика, только хуже. А потом сказал, что тебя в Москву отправили, потому что ты «слишком резкая». Я тогда даже представить не мог, что вот так с тобой в подвале сижу. Аида усмехнулась: — Ну, видишь, как бывает. Они поднялись наверх, вышли в тёплый, тёмный двор. Было около десяти — окна кое-где ещё горели, где-то кричали дети, кто-то курил у лавочки, воздух был густой, почти липкий. Около одного из подъездов на ступеньках сидели котята — трое, бело-серые, совсем мелкие, ещё с розовыми пузиками. Аида сразу замедлила шаг. — Подожди… — присела на корточки. — Смотри какие… крошки. Ералаш улыбнулся, стоя рядом: — Ага. Кто-то из четвёртого этажа выносит им сосиски. Они тут почти как местные. Аида погладила одного — пушистого, с одним подбитым глазом. И в этот момент откуда-то из темноты, с другого конца двора, вышли Валера и Вахит. Они шли быстро, настороженно, и когда увидели Ералаша, сразу окликнули: — Э, Ералаш! — сказал Валера, сузив глаза. — Ты с кем? Ералаш выпрямился: — С Аидой. Аида обернулась, стряхивая с рук пыль. — Аида Суворова, — спокойно добавила она, поднимая подбородок. Валера чуть дернулся, как будто не ожидал. Потом кивнул — коротко, как-то слишком быстро. Это его она видела на дискотеке. — Ясно, — сказал он. — Тебя семья ищет. Особенно Маратка, как ошпаренный весь день носится. Аида вздохнула: — Я только что узнала. Уже иду домой. Турбо усмехнулся, шагнул ближе: — Ты не поняла. Он конкретно переживает. Он думал, что тебя, ну… кто-то увёл. Или вляпалась куда. Ты ж почти два часа не появлялась. Он уже думал — по подвалам, по подъездам искать. Даже со старшими базарить хотел. Это тебе не смешно должно быть, а ясно. — Ясно, — кивнула Аида, сжав губы. — Скажи ему, что я жива и цела. Сама домой дойду, не маленькая. Турбо посмотрел на неё внимательно, в этот раз без усмешки. — Я тебя отведу. Просто чтоб не сдуло. А то ещё раз потеряешься — всё, гроб, веник, отпевание. Аида дернулась было, но потом кивнула. Котята спрыгнули со ступенек, один тернулся об её ботинок. — Ладно. Пошли. Они зашагали в сторону улицы. Трое — Аида, Валера и Зима. Ералаш остался стоять на месте, провожая их взглядом. На лице его осталась та же улыбка, чуть растерянная. Он смотрел на фантом, который только что гладил котёнка. Они уже почти дошли до конца квартала, когда за спиной раздался топот кед: — Э! — окликнул Ералаш, подбегая. — А я чё, один должен обратно топать? Аида обернулась, слегка улыбнулась: — Догнал-таки. Зима хмыкнул, посмотрел на Валеру: — Ладно, вы тут сами, я — по делам. Он махнул рукой и свернул во двор. Теперь они шли втроём, Аида посередине, Валера чуть впереди, Ералаш сбоку. — Я сама могла дойти, — вдруг бросила она Валере. Он не обернулся, только чуть повернул голову: — Могла. Но потом бы ещё час твоего Марата успокаивали. Пауза. — Он нормальный, просто слишком вспыльчивый. Из-за тебя, между прочим. — Я же не влезла в какую-то херню, — сказала она, глядя в спину. — Просто… погуляла. А он будто я из окна выпала. — Не в том дело, — Валера наконец остановился, обернулся к ней. — Ты же не понимаешь, как он за тебя отвечает. А ты три года в Москве шиковала, по его словам, а теперь приехала — и сразу в подвал с пацанами. — Я не шиковала, — отрезала Аида. Она шагнула к нему ближе. — Ты не знаешь, каково это — жить, как будто тебя никто не ждал. Валера замолчал, смотрел ей в глаза. В его взгляде было что-то другое — не пацанское, не колкое. — Марат мне брат, а не хозяин. Я что, не могу просто пройтись по району? Порисовать? Поболтать с Ералашем? — Можешь, — спокойно сказал Валера. — Только если чё случится, никто не будет думать, что ты «просто порисовать». Тут не Москва. Тут Казань. 89-й. Девка в подвале — уже тема. Девка с рыжим — вторая тема. Девка с Универсамом — всё, слух пошёл. Он говорил чётко, как взрослый. Аида слушала — не перебивая. — Я не девка. Я Аида Суворова. — Вот и веди себя как Суворова, — сказал он, и шагнул дальше. Аида замерла на месте. Ералаш подошёл к ней: — Ты не слушай. Он просто такой. Они все тут такие. Живут так, будто завтра уже конец света. Аида всё ещё смотрела вперёд, на силуэт Валеры, что шёл, не оборачиваясь. Потом тихо сказала: — А я только приехала. А мне уже хочется обратно. Они дошли до дома. Девятиэтажка, где всё казалось знакомым до щелчка двери. Валера уверенно нажал на звонок. За дверью послышались шаги — и через секунду её открыла стройная темноволосая женщина с тревожными глазами. Деляра. С теплым лицом, с руками, пахнущими чем-то родным — молоком, мылом и мятой. — Аида? — выдохнула она и сразу метнулась к дочери, крепко обняла. — Господи, доченька, где ж ты была, мы все изволновались… Валера неловко откашлялся. — Тётя Деляра… Это… Мы её нашли. Марат сказал, пропала. Вот… проводили. — Ой, спасибо, мальчики, — всплеснула руками женщина. — Заходите, вы чего! Я вам сейчас поесть принесу! У нас всё есть, я горячее разогрею, компот налью! — Да не надо, мы… — начал Ералаш. — А ну цыц! — строго сказала она, открывая дверь шире. — Заходите, не спорьте, вы мне мою дочь домой привели! И она уже тащила их в кухню, на ходу раздавая тапки и кладя руки на плечи с той материнской уверенностью, против которой не попрёшь. Аиду она усадила первой, гладила её по рукам: — Руки холодные… Ты чего ж так… Господи, спасибо, что нашлась… Я так рада… Ты хоть ела что-нибудь? — Немного, — прошептала Аида, чувствуя, как с её плеч словно стекал лёд тревоги. Деляра налила им компота, поставила на стол тарелки с пловом, достала лепёшки. — Я всем позвонила, куда могла, по записной книжке отца. Маратка где-то носится, ищет тебя. Мы думали, ты… Не знаю что думали… — она села рядом, поглядывая на Аиду. — Я… — Аида понизила голос. — Я ждала папу на вокзале… А он не пришёл… Я спросила у прохожего дорогу, он сказал — а я запуталась… Увидев заботу и переживания мамы даже стало стыдно. Поэтому соврала. — Ай, ну что ж ты… Надо было кому-то сказать, в милицию хотя бы… — охала Деляра. — Ну ничего, всё хорошо теперь… В этот момент щёлкнул замок. Дверь с грохотом открылась — и в коридоре появились Марат и отец. — Папа! — вскочила Аида. Он шагнул к ней с такой скоростью, будто бежал всю дорогу, и обнял, крепко, молча, вдыхая запах её волос. Потом поцеловал в макушку. — Нашлась… Моя хорошая… Нашлась… Марат стоял рядом, тяжело дыша, будто только что бежал с самого вокзала. — Ты с ума сошла? — выдал он. — Мы всё облазили, всех подняли! Ты где шлялась?! — Марат… — попыталась вставить Деляра. — Ну всё же уже… — Всё уже?! Она — дура! В Казани, одна! А если б не нашли?! Аида прижалась к отцу, но взгляд бросила в сторону — на Валеру. И тот вдруг встал. — Марат, хорош. Она же с нами была. Ничего с ней не случилось. — С тобой — это не гарантия! — рявкнул Марат. Турбо усмехнулся, но без веселья. — Она сама пошла, я проводил, как человек. У нас, если чё, пацаны девчонок не бросают на полпути. Марат замолчал, тяжело дыша. В комнате повисло напряжение. — Да я ж просто испугался, — сказал он чуть тише, — дурочка ты… Аида отвернулась, хмыкнув, но уже не спорила. Отец посадил её обратно, обнял за плечи: — Ладно. Главное, что нашлась. Спасибо вам, парни… По-человечески спасибо. Валера кивнул. Он поймал взгляд Аиды — и она тоже кивнула. После того как Аиду накормили и обогрели, застолье как-то само собой свернулось. На столе остались недопитые кружки компота, тарелка с куском пирога и мамины руки — тонкие, ухоженные, но потрескавшиеся от частого мытья посуды. Деляра села рядом с Аидой, погладила её по спине и прошептала: — Я тебе в комнате новое бельё постелила, белоснежное, с розочками. Купила, как только узнала, что ты приедешь. Пойдёшь, доченька? Отдохни… ты сегодня натерпелась. Аида кивнула, не глядя на Марата. Он всё ещё сидел в углу, насупившись, будто проглотил гвоздь. Даже на мамин пирог не смотрел, только пальцы на столе постукивали — нервно, будто отбивал внутреннюю злость. — Ну, мы, пожалуй, пойдем, — встал Валера, отодвинув стул. — Спасибо за ужин. Всё — класс. — Да-да, спасибо, тётя Деляра, — вторил ему Ералаш, вытирая руки салфеткой и косясь на Аиду, — пирог просто… как у моей бабки. Только с вишней она делает. — Подождите, — запротестовала Деляра, — хоть мандаринку с собой возьмите! — В другой раз, — улыбнулся Валера. — Аиду мы доставили, целая, невредимая. Марат, ты не кипятись, усёк? Но Марат ничего не ответил. Глядел в сторону, зубы сжал, челюсть ходила ходуном. Дверь за ребятами закрылась. Повисла тишина. Аида, не сказав ни слова, встала и пошла вглубь коридора, оставляя за собой лёгкий аромат сладких духов, впитавшийся в платье. Мама вздохнула. В комнате Аиды пахло новым бельём и ванильными саше. Всё было чисто, аккуратно. Рядом с кроватью — вазочка с мятными конфетами и новая пижама, сложенная аккуратно, как в московском бутике. На стене — зеркало в деревянной раме. У окна — старый письменный стол, на нём тетрадь, ручка, настольная лампа в виде золотой лилии. Аида прошлась пальцами по столешнице, села на край кровати. Подушки — мягкие, простыня хрустит. Всё слишком идеально, как будто в витрине. Как будто её здесь ждали, но не её саму, а образ хорошей, удобной дочери. Вдруг из коридора донеслось: — Неужели так сложно было просто подождать на вокзале? — Маратка, тише, — уговаривала мама.— Она ребёнок, испугалась, растерялась… — Она не ребёнок, — прошипел брат. — Она делает всё назло. Чтобы мы тут с ума сходили, понятно? Аида натянула одеяло до подбородка, откинулась на подушку и закрыла глаза. Она думала о котятах. О том, как Ералаш засмеялся, когда один из них потянулся к её пальцу. О взгляде Валеры, в котором было и раздражение, и что-то ещё, тёплое, почти заботливое. И о том, как сильно она чувствовала себя чужой за этим столом — среди своей же семьи.