Глава 11. «Боль потери»

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Лэйн выходит на больничное крыльцо в тот момент, когда Борис покидает машину. У него в одной руке ветка белых хризантем, в другой — сетка с яблоками и апельсинами; Лэйн считает это каким-то неуместным и глупым. Сама она в синем фланелевом халате, надетом поверх рубашки и шерстяной юбки, но явно не замечает собственной несуразности. Медленно ступая, она начинает спускаться.       Они оба проходят совсем немного, прежде чем застывают на месте, подобно гипсовым статуям, смотрят, не двигаясь и молчат. Да и что говорить, когда и так всё понятно?       Борис ощущает вину — не был рядом. Да, приказы руководства не обсуждаются, и связи с Москвой его умышленно лишили, и сообщили страшные новости только вчера поздним вечером, когда с делом было покончено. Он рвал, метал, говорил безразлично глядящим чекистам всё, что о их подлости думает, но получил лишь холодное:       — Из уважения к вашей потере мы не внесём это в отчёт, но лучше вам не продолжать, Борис Владимирович.       И вот, добившись билета на первый же нужный рейс — а добиваться пришлось, — Борис наконец в Москве. Он не двигается, сжав пальцами сетку так сильно, что побелели костяшки, а металл обручального кольца впился в кожу.       — Романова! — раздаётся со стороны больничного крыльца, но Лэйн не слышит, продолжая стоять на месте и раскачиваться на ветру, словно тростинка. — Романова! Куда, Романова?!       А для Бориса это как спусковой крючок — он делает шаг, следом ещё один, идёт быстро и торопливо и равняется с Лэйн именно в тот момент, когда подбегает и медсестра.       — Романова! — вновь повторяет она. — Халат вернуть забыла! И пальто оставила!       Лэйн пару раз моргает, смотрит на Бориса, потом наконец оборачивается, переводя невидящий взгляд.       — П-п-пальто?       — Давайте мне. — Борис забирает одежду и помогает Лэйн снять халат, который возвращает. — Спасибо, до свидания.       — За выпиской завтра придите! — Женщина цокает и удаляется.       Он берёт у Лэйн тканевую сумку с вещами и сумочку, накидывает ей на плечи пальто — то самое, серое, которое они вместе купили в универмаге. Взамен протягивает гостинец и неловко говорит:       — Вот. Это… тебе.       — Я не люблю хризантемы. — Лэйн смотрит будто сквозь него.       — Ладно. — Борис делает шаг в сторону, к урне, и кладёт туда цветы, сверху опуская сетку с фруктами, а затем возвращается. — Поехали домой.       — А фрукты зря выбросил, витамины же.       — Заедем по дороге в гастроном.       — Я не хочу.       На этом разговор заканчивается. Борис открывает дверцу машины и помогает Лэйн сесть. Она сильнее кутается в пальто, ожидая, пока он уберёт её немногочисленные вещи в багажник.       Едут они в тягостной тишине, а из-за туч показывается уже холодное осеннее солнце — но оно ни капли не греет, лишь освещает холодный серый асфальт. Борис то и дело смотрит на Лэйн, на её задумчивый профиль, дрожащие губы, немного вздёрнутый нос и неаккуратно — вопреки обыкновению — причёссаные волосы. На ней сегодня ни платка, ни шляпки, пряди просто кое-как собраны на затылке в хвост. Но всё равно — она ему самая родная и близкая на свете.       Войдя в квартиру, Борис опускает сумки на пол, снимает пальто с Лэйн, усаживает её на банкетку и сам разувает. Затем обнимает колени, утыкается в них лицом и отчаянно сдерживает не крик — дикий вопль всепоглощающей боли.       Они. Потеряли. Ребёнка.       Лэйн опускает пальцы на затылок Бориса, скользит ими по волосам и устало закрывает глаза. Пять дней для неё прошли как в густом тумане. Она почти ничего не помнит, только очень отчётливо — алую каплю, которая катилась вниз по чулку.       — Прости, — шепчет Борис, не поднимая лица, — прости, родная, прости.       — За что? — бесстрастно спрашивает Лэйн.       — Я не был рядом. Я не приехал сразу. Я оставил тебя одну.       — Ко мне приходили родители и Аня.       Они немного молчат, потом снова говорит Лэйн:       — Кажется, мне нужно купить какие-то таблетки.       Борис поднимается, берёт её сумочку и достаёт рецепт.       — И маме нужно позвонить, — продолжает она, — обещала сегодня зайти, а меня… выписали. И Аня тоже. Хотя воскресенье же…       — Я всё сделаю. — Заметив, что Лэйн намеревается встать, Борис бросается ей на помощь, придерживая за плечи. — Давай ты приляжешь, хорошо?       — В ванну хочу. Помыться.       Борис проводит её до уборной. Пытается помочь раздеться, но Лэйн останавливает, взглядом давая понять, что хочет остаться одна. Нехотя, Борис подчиняется. Он делает звонки, о которых просила Лэйн, — говорит Галине Николаевне не приезжать, хотя та порывается. Он не уверен, что это сейчас нужно в первую очередь Лэйн. Затем звонит консьержу и просит позвать Гришу — шофёр сразу же поднимается, и Борис отправляет его в аптеку, вручая рецепт.       Он держится из последних сил — и исключительно ради Лэйн. Он тоже хочет смыть с себя эти сутки — бесконечные, тянущиеся как резина, такие сложные, подобных которым в его жизни было всего несколько. Борис проходит на кухню, ополаскивает лицо и нажимает на свинцовые веки, которые не смыкал для сна уже больше тридцати часов.       Вода в ванной затихает, и Борис спешит в спальню, чтобы взять полотенце и одежду. Неловко стучит, не дожидаясь ответа, входит и, раскрыв махровую ткань, кутает хрупкое обнажённое тело, поднимает на руки, чтобы поставить на прохладный кафель.       — Я сама, — просит Лэйн, и через секунду снова остаётся одна.       Её будто заморозили и вынули всё, что было внутри, — саму душу, в существование которой Лэйн никогда не верила. Она одевается и направляется в спальню, но не доходит; сворачивает в зал и там ложится на диван, закрыв глаза. Хочется плакать: обещают же, что от этого станет легче, но ни одной слезы не катится по щекам. Лэйн слышит, как Борис тоже входит в комнату и зовёт её, однако притворяется спящей. Затем чувствует, как на неё ложится колючий плед, а следом — ощущает аккуратный поцелуй в висок. Он рядом — ей теперь не так страшно и холодно.       Скоро квартира снова наполняется звуком шумящей воды, а зеркало в ванной затягивается плотной пеленой пара. Борис будто бы желает выжечь свою боль горячей водой, но это не помогает; всё тщетно — жара лишь усиливает отчаяние, терзающее его изнутри. Он сжимает пальцы в кулаки — кости хрустят: один прижимает к губам, чтобы не выть, а другим с остервенением бьёт по кафельной плитке, сбивая костяшки в кровь. Будто платит за свою беспомощность.       Винить некого — и Борис продолжает винить себя, терзая мыслями и прокручивая в голове их с Лэйн прощание и встречу возле больницы. Он не сберёг, не уследил, не защитил — потерял. И это, чёрт возьми, закономерность его проклятой жизни. Именно он, Борис, разрушает всё, обращая в руины, оставляя пепелище и звенящую пустоту. Неужели он обречён на одиночество, на вечное бегство от самого себя — не привыкая, не привязываясь, не любя?       Борис дожидается Гришу, затем идёт на кухню, где открывает коньяк. Наливает в стакан, пьёт залпом, не чувствуя вкуса. Повторяет, снова пьёт, не закусывая. Роняет руки на тумбу, упирается локтями, опускает на ладони голову. Его тянет на дно — на самое дно, как уже тянуло однажды. И тогда он сдался, позволив трясине себя засосать, — беспробудно пил, топя в водке боль и чувство вины, и курил, глядя в потолок съёмной комнаты в коммунальной квартире.       Однако сейчас ему есть ради чего бороться. Борис убирает коньяк на полку, моет стакан, а затем снова умывает лицо, пару раз бьёт себя ладонями по щекам. В этот раз он не может сдаться — возможно, его никто не вытащит. Да и не его спасать нужно — маленькую напуганную девочку, которая свернулась на диване и спит.       Но, войдя в зал, Борис видит Лэйн стоящей у окна. Она напоминает тень: обхватив себя руками за дрожащие плечи, смотрит, как сгущаются за стёклами сумерки.       — Лэйн, я не знаю, что мне делать, — честно признаётся Борис, подходя к ней, несмело опуская ладони на её локти. — Не знаю, как тебе помочь, хотя очень, очень хочу.       Теперь тени две.       Лэйн оборачивается, смотрит в глаза прямо и смело.       — Обнять? — одними губами спрашивает Лэйн и тут же сама отвечает: — Просто обнять, Борис. И ничего не говорить.       И Борис обнимает её. Заключает в кольцо рук и прижимает к груди. Скользит ладонями по хрупким плечам, гладит и осторожно целует в макушку — её волосы ещё немного влажные и спутанные. Слова действительно сейчас ни к чему — достаточно стоять здесь вдвоём в полумраке и молчать о боли.       Лэйн тихо всхлипывает. Раз, сразу второй. Закусывает губу и наконец-то плачет. В первый раз с того момента, как узнала, что её бросил тот, кого она считала любовью всей жизни. И это кажется такой мелочью по сравнению с тем, что заполнило её сейчас.       Плачет — Лэйн просто плачет. Тихо. Сжав зубы. Пропитывая солью рубашку Бориса. А Борис просто гладит её по спине.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Несмотря на то что мертвецки устал, Борис спит урывками. Просыпается раз за разом — то от криков, то от звуков пальбы, то от детского плача, но всё это оказывается лишь частью его снов. Он трёт глаза, проверяет Лэйн — она такая тихая и совершенно не шевелится, от этого становится страшно — и снова опускается на подушку в попытках немного отдохнуть.       В шесть утра он окончательно открывает глаза и встаёт, понимая, что лишь измучает себя ещё сильнее. Надевает нательную майку, выходит, чтобы взять в прихожей портсигар, и открывает в зале дверь на балкон.       Москва — сизая, неприветливая, сегодня промозглая. С тёмного неба сыплется не то дождь, не то ледяная крошка, что мешает прикурить; однако Борис справляется, заслоняя зажигалку ладонью, и крепко затягивается. Дым до отказа наполняет лёгкие, но не закрывает образовавшиеся за сутки пустоты — чем их латать, Борис представить себе не может.       Сигарета заканчивается быстро — за ней тлеет вторая, тоже до фильтра. Затем Борис проходит в кабинет, садится за стол, по памяти набирает номер и ждёт три гудка.       — Слушаю, — звучит короткое, командное.       — Иван Сергеевич, Романов беспокоит.       — Здравствуй, Борис.       — Иван Сергеевич, хочу попросить у вас выходной. — Борис нервно постукивает пальцем по краю печатной машинки.       — Выходной? После командировки? Борис, при всём уважении...       — Иван Сергеевич, — непреклонно цедит Борис, — мне нужен выходной. Один, два, пять, десять, не знаю. Я никогда не просил, Иван Сергеевич. Вернее нет — я просил один раз. Сейчас прошу второй.       — Борис, ты сейчас продавливаешь…       — Да. Именно так. Но я должен быть с женой.       — Как она? — уже мягче спрашивает Иван Сергеевич. — Держится?       — Молчит. И плачет.       — А ты?       Борис не отвечает.       — Как ты? — настойчивее повторяет Иван Сергеевич. — Выходные тебе нужны не для того, чтобы…       — Чтобы быть с женой.       — Сколько тебе дать отгулов?       — Да хоть все заберу. — Борис откидывается на спинку кресла.       — Ну, если все отдам, то тебя в министерстве мы хорошо если к весне увидим. Давай так: три отгула, но отчёты подготовишь и отправишь сегодня с шофёром. В четверг на службу.       — Ладно, — соглашается Борис, больше не переча; берёт, что дают. — Сделаю.       — Не вини себя, — произносит Иван Сергеевич тише. — Не твоя это вина, Борис.       — А чья? Чекистов, которые мне через пять дней сказали? Или того, кто в командировку отправил? Чья?       — Не зарывайся, Борис. Из первого отдела мне уже звонили.       — Ну разумеется. — Он фыркает.       — В общем, к вечеру жду отчёт, а в четверг на службе. И не наделай глупостей.       Борис опускает трубку на рычаг, выдыхает и снова берётся за зажигалку и портсигар. Крутит их между пальцами, возвращает на столешницу и выдвигает нижний ящик; достаёт стопку чистых листов, один из которых сразу же вставляет в машинку и выравнивает по направляющим. Далее он закуривает, придвинув ближе пепельницу, и несколько раз прокручивает валик, фиксируя бумагу.       Зажимая сигарету зубами, опускает пальцы на клавиши — почти музыкант, только песни у него сегодня не о любви и даже не о потерях. Борис начинает печатать, иногда отвлекаясь, чтобы стряхнуть пепел; звук выходит сухим и отрывистым, каждая буква высекается, будто в камне — ровные строчки заполняют лист.       Борис сосредоточен, не отрывает глаз от машинки. Лицо его напряжено, брови сдвинуты к переносице — он должен быть точен в суждениях, верен фактам и не допускать ошибок. Работу он выполнил безупречно — как и всегда, в общем-то, — только в этот раз заплатил за идеальность слишком высокую цену.       — Ты почему так рано не спишь? — Сонная Лэйн, прислонившаяся к дверному проёму, отвлекает внимание на себя; она бледная, с опущенными плечами, закутанная в шаль.       — Работаю. — Борис тушит сигарету о стеклянное дно. — Разбудил тебя?       — Нет, холодно стало.       Она нерешительно входит в кабинет, залезает с ногами на узкий диван, кое-как устраивается на маленькой подушке, а потом спрашивает:       — Можно с тобой? Я не… не могу там одна.       — Если хочешь, вернёмся в постель, — предлагает Борис, наблюдая, как она укрывает босые ступни платком.       — Нет, печатай. — Лэйн зевает. — Я не буду тебе мешать.       И она действительно не мешает, уснув под монотонный стук клавиш, перемешанный с дождём, буквально через пару минут. Тихонько сопит, не ворочается, а Борис продолжает печатать, желая быстрее с этим покончить.       Скоро появляется Люба, заглядывает в кабинет, чтобы поздороваться, но Борис предупреждает её протяжным «т-с-с» и приложенным к губам указательным пальцем. Потом шёпотом просит приготовить для Лэйн что-нибудь вкусное, что-то, что ей очень нравится — и к своему стыду даже не догадывается, что это может быть.       С отчётом Борис заканчивает через пару часов. Читает напечатанное, подписывает каждый лист, звонит на вахту, чтобы попросили подняться шофёра — тот уже должен был приехать. Затем аккуратно складывает бумаги в картонную папку и завязывает шнурки на крепкий узел. Через минуту отдаёт, сообщая, что в ближайшие три дня служебная машина ему не нужна.       — Пойдём, моя хорошая, — шепчет Борис, осторожно поднимая Лэйн на руки, но она просыпается и обхватывает его за шею.       — Куда? — сонно бормочет, прижимается щекой к плечу.       — В постель тебя отнесу, неудобно же здесь.       — А ты?       — И я с тобой, мне дали отгулы.       Едва оказавшись под одеялом, Лэйн льнёт к Борису, со всей силы прижимается, скользит ладонью по спине, обнимая. Пожалуй, сейчас он — единственный, с кем она хочет быть, — не в целом, в моменте. Потому что их связала общая боль, скрепила узлами такими крепкими, каких ещё не встречали до этого, и, кажется, только Борис может её понять.       — Это я виновата, Боренька, — шепчет одними губами Лэйн ему куда-то в шею. — Я виновата. Так боялась, так не хотела… получила, получила, видишь?       — Что ты такое говоришь? — Борис, обхватив её щёки ладонями, внимательно смотрит в стеклянные зрачки. — Перестань!       — А кто? — Губы дрожат, глаза наполняются солёными каплями, которые тут же катятся вниз, спотыкаясь о прижатые к тонкой коже мужские пальцы. — Кто ещё, как не я? Прости…       Тихий плач мгновенно переходит в рыдания. Лэйн трясётся, захлёбывается, громко всхлипывает и не может успокоиться. Она не слышит того, что говорит Борис, не чувствует, как он её гладит и прижимает к себе, как целует лицо.       А Борис не знает, какие ещё подобрать слова, не ведает, как утешить, но уверен, что едва ли сможет облегчить её страдания — свои, впрочем, тоже. Кажется, что каждая буква в алфавите — фальшь, каждое прикосновение — неуместно. Чувствует себя виноватым, словно именно он отнял у них малыша.       Спустя некоторое время Лэйн затихает, смотрит в одну точку, не реагирует на окружающее. Её глаза — пустые, безжизненные; света в них стало ещё меньше, чем было до этого.       Борис укладывает Лэйн на подушку, укрывает, обнимает, убаюкивает — и его сердце рвётся от боли, когда он смотрит на её бледность и обескровленные губы. Он почти сходит с ума от мысли, что она винит себя, и мечтает забрать всю тоску; он вынесет, за двоих вынесет.       Лэйн снова забывается сном — в этот раз тревожным, прерывистым. Но Борису опять не спится, он тихо поднимается и выходит в зал; там, на диванном подлокотнике, стоит коробка с плюшевым медвежонком и корзинка с вязанием — уже три башмачка, все разного размера, один из них связанный наполовину. Будто отрывая от себя кусок кожи живьём, Борис складывает всё это, накрывает крышкой, прячет на антресоль, затолкав ближе к стене — он бессилен. Всегда казалось, что война закалила шрамами, оставив на самом видном месте жестокое напоминание, но нет — новый рубец болит гораздо сильнее.       Все три дня квартиру полнит звенящая тишина. Она такая громкая, такая сильная, что может перекрыть даже кислород. Лэйн спит или просто молчит, сложив ладони на животе и глядя в потолок. Чувство вины в ней не уменьшается — только ширится, и обращается целой вселенной.       Борис же испытывает липкий страх. Он, правда, не знает, что делать, — Лэйн почти не ест, часто не отвечает, когда он зовёт, напоминает тень и угасает буквально на глазах. В среду он отвозит её к врачу — та говорит, что всё хорошо, однако на деле Лэйн абсолютно апатична и тонет в беспросветной тоске, привязав к шее камень вины. Из рекомендаций только половой покой, не беременеть в ближайшие шесть месяцев и отдыхать — так просто всё, но помощи никакой.       Лэйн не говорит вслух, но мысленно ищет причины, по которым всё случилось; она боится смотреть Борису в глаза, вспоминая, как сильно он радовался, сколько счастья было в нём и сколько проснулось затаённой ранее нежности. Теперь же под его веками крошатся льды, и проступает горе утраты. Из-за неё. Только из-за неё.       В четверг Борис отправляется на службу. Оставить Лэйн одну до ужаса страшно — жуткие мысли пытаются забраться в голову, и он просит Любу дождаться его возвращения.       В МИД Борис первым делом заходит к Ивану Сергеевичу. Тот принимает его без очереди, смотрит с тревогой, внимательно изучает, ищет изменения; на это Борис даже с лёгким раздражением отвечает, что он в порядке.       — Иван Сергеевич, — без прелюдий начинает Борис, — с переводом что-нибудь слышно? Говорили, что в сентябре будут новости, а уже середина октября.       — Новостей нет. — Отрезает Иван Сергеевич. — Обстановку сам знаешь, после Парижской конференции и U-2 — и подавно. Твоя кандидатура на согласовании, но торопить я не могу. Уточнить аккуратно — уточню, но о большем не проси.       — Я и не прошу. Но хочется немного… понимания. И конкретики.       — Нет у меня понимания, Борис, ни у меня, ни у кого-то ещё. Но я спрошу. Да и здесь ты мне пока нужен, важных направлений хватает.       Борис натягивает фальшиво-понимающую улыбку и поднимается — им вечно в министерстве закрывают дыры, он привык.       — Могу я взять ещё несколько отгулов, Иван Сергеевич?       — Я тебе отпуск согласовал, к Маше зайди, ознакомься. Две недели — больше не проси. С завтрашнего дня.       — Спасибо большое! — теперь искренне отвечает Борис.       — И путевки в санаторий у неё забери. Хоть такая смена обстановки.       Борис снова благодарит и не медлит, готовый отправиться сразу в отдел кадров, но на пороге его тормозит вопрос:       — Ты вообще спишь, Борис? Выглядишь ужасно. Передавай дела Масурагину, и домой — нечего людей пугать.       Борис действительно спит отвратительно. Просыпается от кошмаров, а потом долго не может уснуть. Он очень хочет верить, что, уехав ненадолго из Москвы, и ему, и Лэйн станет немного легче.       Кадровое управление МИД расположено парой этажей ниже, и Борис спускается на лифте. Здесь приглушённо-красные стены, ковровое покрытие и вереница деревянных дверей. Кабинет начальника в самом конце коридора: Борис стучит, ожидает разрешения и жмёт на ручку.       Мария восседает за широким добротным столом, изучая бумаги в бордовой папке, и курит — дым утекает в приоткрытое окно. Едва Борис показываетcя в кабинете, она кивает, быстро затягивается и тычет фильтром в пепельницу, указывая подбородком на стул для посетителей; убирает документы в сторону, взяв взамен распоряжение об отпуске.       — Что, Борис Владимирович, устала супруга? — интересуется Мария, протягивая лист. — Совсем на тебя не похоже: отпуска срочные, отгулы по семейным обстоятельствам. Жалобы из первого отдела. Когда такое было?       — Ну, у меня раньше и семьи не было, — спокойно замечает Борис и, не садясь, берётся за ручку, чтобы поставить подпись.       — Интересно даже узнать, — Мария не унимается, играючи отводит назад щедро сдобренные лаком локоны, — что так утомляет товарища Романову. Или вернее сказать, мадам? Может, госпожу, учитывая ваш с ней буржуазный уклад жизни?       — Мария Михайловна, я же вашей семьёй не интересуюсь. — Борис небрежно опускает перед ней распоряжение. — Вот и вы в мою не влезайте.       — Мне по долгу службы положено, — отвечает она уже весьма резко. — Что же вам, мужикам, как одному молодых дурочек подавай-то? Сажаете на полку кукол — а в них ни ума, ни фантазии.       — Про всех не скажу, но Елена Алексеевна умнее многих дам элегантного возраста. — Грубости Борис сдерживает из последних сил; прекрасно знает, что Мария имела на него определённые виды, но оказалась не во вкусе. — Путёвки могу получить?       Мария хмыкает и почти бросает на столешницу два квитка, а за ними — журнал.       — Возле фамилии подпись, два раза.       Борис подписывает, возвращает журнал, путёвки убирает во внутренний карман пиджака.       — Могу быть свободен?       — Ты ещё горя с такой хлебнёшь. — Мария качает головой, достаёт из пачки новую сигарету. — Неужели не понимаешь, что не за тебя она вышла, а за дипломатический паспорт и Вашингтон?       Борис понимает — прекрасно понимает, потому что предлагал не себя, а именно то, что называет Мария. Но кому какая разница, если кажется, что он без Лэйн уже не сможет нормально жить? Пусть она не любит и остаётся рядом лишь из-за статуса — у него самого теперь по-настоящему. Так бывает: кто-то любит, кто-то позволяет себя любить. Он готов с этим мириться.       — Идеологическое просвещение на этом окончено? — Борис надменно выгибает бровь. — Дел перед отпуском много.       — Иди. — Мария фыркает и чирикает зажигалкой, чтобы прикурить; дым опять лениво ползёт к окну.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      От идеи поездки в какой-то санаторий Лэйн не в восторге. Вернее, ей плевать — просто не понятно, ради чего. Развлечениям предаваться она не планирует, а лежать в постели можно и в Москве. Но Борис настаивает, напоминает, что ей рекомендовали отдых, говорит о необходимости положительных эмоций, которые можно получить на природе вдали от шума большого города.       — Ага, поехали, — отвечает Лэйн и отворачивается, накрываясь одеялом с головой.       Борис сам собирает их вещи, смотрит карты Московской и Ярославской областей, строя маршрут: санаторий «Залесье» расположен в городе Переславль-Залесский. По расчётам Бориса им понадобится около трёх-четырёх часов, поэтому хочет выехать утром, чтобы прибыть ближе к обеду и успеть немного отдохнуть.       Борис решает добираться на машине — совершенно не хочется заставлять Лэйн страдать в автобусе, да и поезда с пересадкой — вариант не самый воодушевляющий. С машиной же они будут свободны в своих планах на передвижения — на всякий случай, если Лэйн в какой-то момент решит не лежать безвылазно в комнате.       Так и делают: выдвигаются в восемь утра. Сделав титаническое усилие, Лэйн даже приводит себя в порядок: собирает волосы в аккуратный пучок, надевает поверх шерстяного платья пальто и шляпку на голову. Если не считать бледности и впалых щёк, то всё у неё хорошо.       По пути они молчат — это привычно и не угнетает. Солнце то показывается, то снова прячется за тучами; на выезде из города пару минут капает дождь — но практически сразу же прекращается. Широкие столичные проспекты остаются позади, уступив место узким улочкам подмосковных городков и посёлков.       Пейзаж плавно меняется, становится живописным: поля, леса и холмы, речушки, небольшие озёра. Обочины встречают деревенскими домиками и колодцами, стогами мокрого сена, которое не успели убрать, и пасущимися стадами пятнистых коров. Навстречу двигаются грузовики и рейсовые автобусы, мотоциклы с колясками, гужевые повозки, запряжённые лошадьми, редкие авто — чёрная блестящая «Волга», ещё новенькая, буквально недавно сошедшая с конвейера, здесь как диковинка.       За окнами мелькают серые многоэтажки, памятники Ленину и Дома культуры. В какой-то момент приходится остановиться и пропустить колонну сельскохозяйственной техники — заканчивается уборочная.       — Хочешь есть? — спрашивает Борис, снова начиная движение. — Там, кажется, впереди кафе.       — Не хочу. — Ответ Лэйн походит на шелест. — Но если ты хочешь, давай остановимся.       Борис проезжает мимо.       Вновь сосновые боры сменяют берёзовые рощи, холмы переходят в равнины, а дальше снова возвышаются хвойные деревья и вновь вырастают холмы. В чистом, тихом, прозрачном воздухе пахнет прелой листвой и влажной землёй; запах осени — с летающими серебристыми паутинками и яркими кустами цветущих хризантем.       В очередной деревне показываются дома с резными наличниками, уже убранные огороды и сады с почти полностью обнажёнными ветками. По дворам бродят куры и гуси, кричат петухи, псы лают на чужаков, а коты лениво греют бока на октябрьском солнце. Очередное поселение заканчивается — вновь тянется лента шоссе.       — Боря, — неожиданно произносит Лэйн, молчавшая до этого, чем удивляет, — там какая-то церковь?       Следя за её взглядом, Борис тоже смотрит влево — там, где в безоблачное небо упираются сине-золотые купола и как мираж виднеются белые стены.       — Там город Сергиев Посад, — говорит Борис, как раз приближая авто к невзрачному указателю со стрелкой. — А это, судя по всему, Троице-Сергиева Лавра.       — Заедем? — робко шепчет Лэйн, получая в ответ поражённое «что». — Пожалуйста, Боренька.       Борис не придумывает ничего лучше, кроме как съехать на обочину и затормозить. Он разворачивается всем корпусом, опираясь на руль, и удивлённо смотрит на Лэйн, разве что не трогает лоб, чтобы убедиться в отсутствии температуры и, как следствие, лихорадочного бреда.       Лэйн молчит, но её широко распахнутые глаза красноречивее любых слов. В них безграничная надежда, соседствующая с отчаянной мольбой.       — Лэйн, — начинает Борис аккуратно, перебирая в памяти факты из её биографии о состоянии в комсомоле и приверженности её отца партии, — ты… верующая?       — Я… — Она опускает взгляд на колени, нервно теребит виднеющуюся из-под пальто юбку. — Я… нет. Нет, не верующая. Просто… просто мне надо.       — Ничего не понимаю, — качает головой Борис; сейчас под монастырь она их подводит не в переносном, а в буквальном смысле.       — Просто внутри у меня сейчас такая тьма…       — Думаешь, там зажгут свет?       — Не знаю, — честно отвечает Лэйн. — Просто…       Объяснений не находится. Она вновь замолкает, сглатывает скопившуюся во рту слюну, затем кусает губу, считая, что сделала огромную глупость — Борис коммунист, дипломат, часть системы; звать его в храм — то же самое, что волку предложить травинку.       Моральная дилемма у Бориса совсем недолгая. Есть то, что правильно, и есть его жена, сейчас напоминающая тень. И если под куполами есть что-то, что облегчит её душевные терзания, то он не имеет права отказать и проехать мимо.       — Если тебе это важно, то заедем.       Он накрывает её холодные пальцы своей ладонью, несильно сжимает их на пару секунд, а затем снова заводит мотор — едва слышное «спасибо» растворяется в плавном гудении.       Через пару километров Борис сворачивает на извилистую дорогу, что ведёт в Сергиев Посад. Купола — огромные — всё ближе, хорошо просматриваются и колокольни, возвышающиеся над городской застройкой. Путь проходит через узкие улочки старого города, мимо деревянных домов и каменных зданий, сохранившихся с купеческих времён.       Многолюдно: местные жители спешат по своим делам, паломники идут к Лавре, путешественники изучают достопримечательности. Борис сигналит — и женщина с двумя детьми, которых ведёт за руки, отходит в сторону, уступая дорогу. Людские разговоры перемешиваются со звоном колоколов.       Наконец, они останавливаются у величественного архитектурного ансамбля, окружённого высокой каменной стеной с башнями. Золото ярко сияет на холодном солнце, наполняя округу какой-то неземной красотой и силой, которая не поддаётся ни объяснению, ни описанию.       — Если не хочешь, можешь не ходить, — предлагает Лэйн, ухватившись за ручку, чтобы открыть дверь.       — Приехали вместе — вместе пойдём, — отрезает Борис, берёт с заднего сиденья чёрную шляпу и, вслед за Лэйн, выходит на улицу.       У входа они замирают и смотрят вверх. У Лэйн внутри всё отчего-то дрожит, Борис же в смятении и неловкости — это место противоречит его убеждениям. Но долго не стоят, перешагивают черту, ловя на себе удивлённые взгляды: если бы не Лэйн, то Борис выглядел бы как сотрудник небезызвестного ведомства, который приехал контролировать количество монахов — почти по разнарядке.       — Так красиво, — шепчет Лэйн, осматриваясь. — И… спокойно.       Борису же, напротив, — спокойствием и не пахнет. Он несильно сжимает локоть Лэйн, удерживает её рядом с собой, чтобы точно не потерять из виду. Вертит головой в поисках тех, кто может следить.       Куда идти, они оба не знают, поэтому направляются к ближайшему храму — Успенскому собору, величественному, чьи купола украшены золотыми звёздами.       Кругом царит атмосфера благоговения, тишины и молитвы. Говорят шёпотом, в улыбках тепло, умиротворение. Тот жуткий пожар, что выжигал Лэйн изнутри, вдруг обращается в тихо тлеющие угли — и хочется плакать.       Мимо проходит трое монахов в чёрных одеждах.       — Храни вас Господь, — говорит один из них, осеняя в воздухе крестным знамением, и они растворяются среди никуда не спешащих людей.       Борис и Лэйн поднимаются по крутым ступеням к храму, вновь останавливаются, застыв в сомнениях, но и здесь преодолевают границу собственной неуверенности в том, что делают.       — Мужчина, — шепчет круглолицая старушка за прилавком со свечами и иконами, — шляпу снимите, пожалуйста. В храм нельзя так.       — Простите. — Растерянный Борис спешит исправить оплошность.       — Первый раз? — мягко продолжает незнакомка. — Не переживайте, Господь принимает всех. А девушке нужно платочек завязать.       — У меня нет… — Лэйн даже отступает на шаг, будто её могут прогнать.       — Вы можете выбрать из корзинки.       Проследив за кивком в сторону невысокого столика, Борис ведёт Лэйн туда, опустив ладонь на её спину. Она достаёт платок, покрывает голову, сняв перед этим шляпку — ту забирает Борис, чтобы не мешала в руках.       — Свечу возьмёте? — вновь говорит старушка.       — Если нужно, то конечно. — Борис спешит достать кошелёк. — А куда ставить?       — Пусть вам сердце подскажет.       На это он натянуто улыбается, и они с Лэйн проходят внутрь — пространство собора огромно и величественно. Высокие своды поддерживают массивные колонны, подчёркивая свободу и простор. Иконостас в несколько ярусов взирает святыми ликами на прихожан и робкие огоньки свечей. Пахнет воском, ладаном и надеждой.       Служба уже закончилась, но хор негромко поёт, что-то разучивая; никто не говорит впустую — лишь иногда шепчут молитвы.       — Куда? — одними губами спрашивает Борис.       Лэйн скользит взглядом по многочисленным подсвечникам, стоящим перед иконами, выделяет один и направляется к нему — и Борис идёт следом.       — Это Бог? — задаёт она наивный вопрос, затем читает, дополняя наугад значение части букв: — Николай Чудотворец. Он выглядит… добрым.       Уголки губ Бориса приподнимаются в умилении. Он подносит фитиль свечи к другой, уже горящей, позволяя ей вспыхнуть, затем опаляет внизу, чтобы расплавить воск, и ставит на свободное место.       Они не знают молитв, как правильно просить у Господа и о чём. Просто какое-то время стоят на месте, наблюдая, как огонь медленно поедает свечу.       Лэйн ощущает, как тугой прут, что до этого сжимал её внутренности, стал слабее, позволив сделать такой необходимый вдох. Возможно, семя веры не проросло в её сердце, но в нём поселилось осознание, что рядом правильный человек. Борис с ней, несмотря на свои убеждения и цели, которые требуют определённого поведения; он здесь, не на трибуне под портретом Ленина — напротив иконы, потому что это для неё важно, пусть и не до конца понятно.       — Спасибо, — шепчет Лэйн, поглаживая Бориса по запястью. — Пойдём.       — Нашла, что искала? — мягко спрашивает он, заправляя ей под платок выбившуюся светлую прядку.       — Не знаю, но мне точно стало немного легче.       Через минуту они уже выходят на улицу, залитую солнечным светом даже ярче, чем прежде. Без остановок доезжают до санатория, занимают свою комнату и убирают вещи в шкаф. Борис даже строит хрупкие планы на время перед ужином: предлагает посмотреть Переславль-Залесский, погулять по тихим улочкам, изучить старинные здания и пройтись по уютным дворикам; а завтра съездить к Плещееву озеру.       — Я бы поспала, — признаётся Лэйн, подходя к Борису, который стоит у кровати, и обнимает его, прижавшись к груди.       — Значит, поспим. — Он не спорит. — Но сначала пообедаем.       Лэйн кивает, встаёт на мыски, невесомо целует, сложив ладони на его груди. И улыбается — впервые за прошедшие дни улыбается.       Именно там, вдали от шумной Москвы, они начинают наконец говорить — гуляя по влажным дорожкам, ужиная перед просмотром кино, устроившись под одеялом в объятиях. Они беседуют о себе и немного о прошлом, о будущем, которое, на удивление, они теперь видят исключительно рядом друг с другом — там Новый год, Вашингтон и обещание Бориса, что у них ещё обязательно будут дети.       — С твоими глазами, — Лэйн подаётся ближе; они снова гуляют по узким тропинкам среди шершавых стволов.       — И твоим очаровательным носиком, — Борис целует его кончик, и они продолжают идти к кромке озера.       Минуя огромный валун возле векового дуба, с которого успела опасть уже вся листва, Лэйн неловко цепляет своим пальцем палец Бориса — он на этот жест отвечает мгновенно, целиком сжимая её ладонь. И почему-то эта невинность гораздо важнее, чем поцелуи или то, что они давно легли вместе в постель.       Их не смогла сблизить радость — но роднит общее горе.       И лёд окончательно трогается.