Глава 15. «Красногорье»

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      До посёлка Красногорье ехать около часа, и за это время ноябрьский пейзаж за окном успевает сменить городскую суету на умиротворяющую панораму области. «Волга» Романовых проворно минует последние московские кварталы и, свернув на Можайское шоссе, плавно скользит в сторону заветного выходного.       В салоне негромко играет радио, и от задорной музыки настроение только улучшается, несмотря на невысокую температуру на улице и низко висящее холодное солнце. Глубокая осень вступила в права окончательно, осыпав с деревьев листву, и смело является миру с заморозками — как и в прошедшую ночь, отчего давно пожухлая трава и крыши кое-где белеют.       Борис, сосредоточенный и внимательный, крепко держит руль, чутко реагируя на каждую неровность дороги, — машина время от времени покачивается на ухабах. Однако взгляд то и дело от сизого влажного асфальта стремится к Лэйн, скользит по её профилю с вздёрнутым носом, длинными ресницами и непослушными прядками, выбившимися из-под шляпки в тон пальто.       Лэйн, напротив, не смотрит и смущается, помня их полную страсти ночь. Ей так неловко от ярких воспоминаний, что периодически на щеках вспыхивает румянец, когда мысли в очередной раз прокрадываются в голову. Устроившись удобно на сиденье, она с интересом разглядывает проплывающие мимо кадры: пятнистые стволы берёз, словно нарисованные гуашью на блёклом холсте, сменяются пестротой осин и дубов; поля, тоже тронутые белой вуалью, бесконечные, сливаются с тусклым небом, разорванным кое-где косыми лучами солнца, оказавшимися самыми смелыми. Тона вокруг приглушённые и глубокие, а колкий ветер треплет голые ветви, заставляя их поскрипывать, — но холод этот в машине не страшен.       Разговор сошёл на «нет», однако теперь им и молчать неплохо — Борис только музыку сделал громче. Отъезжая от Котельнической, он рассказал, что участок отцу дали ещё в начале тридцатых: тогда начали строить посёлок для учёных, военачальников и выдающихся деятелей искусств. Построили дом, посадили сад — Борис помнит, как ездили в Красногорье почти каждые выходные, пока он был мальчишкой, а в июле и вовсе жили постоянно — отец всегда брал отпуск в этот месяц.       Подъезжая к придорожному кафе с вывеской, Борис предлагает остановиться, и Лэйн соглашается — это не необходимость, а часть небольшого приключения, ещё одно маленькое воспоминание, разделённое на двоих. Они берут горячий чай и пышные пирожки — с капустой, картошкой и мясом; устраиваются у окна, чтобы любоваться незамысловатой картинкой дороги с проезжающими мимо машинами и автобусами.       Лэйн невольно вспоминает свои поездки на дачу, а потом вдруг задумывается, каким Борис был в детстве. Наверняка, смешным и долговязым, но быстро возмужавшим и ставшим мечтой всех девочек. От этого осознания довольная улыбка расползается по её лицу мимо воли, а на щеках опять расцветают яркие маки; что только Борис с ней вытворял!       — Нам ещё далеко? — спрашивает Лэйн, чтобы не думать.       — Минут двадцать, — отвечает Борис, надкусывая горячее тесто и даже прикрывая глаза от гастрономического удовольствия.       Почему-то в таких местах еда всегда кажется вкуснее: какое-то особое свойство. Чай ароматнее и согревает лучше, чем где бы то ни было. Но на перерыв много времени не тратят, и скоро продолжают свой путь — теперь Борис опускает ладонь на колено Лэйн, несильно сжимает его, улыбается и подмигивает, а она снова краснеет к его удовольствию.       Когда они наконец въезжают в небольшой посёлок, Борис предупреждает, что от дачи многого ждать не следует, а узкая дорога, петляя между высокими стволами редких берёз и сосен, уводит вглубь. Дома все сплошь аккуратные, деревянные, свежевыкрашенные — зелёные, жёлтые, синие; они прячутся за заборами, увитыми плющом и диким виноградом, с которых тоже уже облетела листва. Есть и постройки побольше — клуб, магазин, библиотека, выстроенные из красного кирпича.       Красногорье утопает в тишине, нарушаемой лишь иногда постукиванием нагих ветвей об оконные рамы и стёкла, редким лаем собак и чьим-то запоздалым петухом. Машин у дворов практически нет — дачный сезон закончился, а те, кто живёт здесь круглогодично, попрятали свои «ласточки» в гаражи подальше от осенней непогоды. Зато пешеходов встречается довольно много — одетые в пальто и шляпы, они чинно прогуливаются, по-соседски делясь новостями, или спешат: кто в магазин, а кто обратно с буханкой ещё тёплого, только что привезённого хлеба. Впереди неспешно качается силуэт почтальона на велосипеде — колёса оставляют узкий след на влажной земле, и Борис его обгоняет.       Улицы здесь носят скромные названия: Полевая, Озёрная. «Волга» сейчас движется по Центральной, а свернуть им нужно на Лесную. От этого становится как-то уютно, так просто, обыденно, без излишней роскоши, которую Лэйн надевает на себя в виде платьев и выпивает из бокалов на министерских приёмах.       — Я там лет пять не был, — добавляет Борис, ещё сильнее снижая скорость, чтобы объехать лужу, нехотя убирает пальцы с ноги Лэйн, перемещая руку на руль.       Затем он рассказывает, что за домом следят соседи, дабы пыль не покрыла его и бурьяном всё не заросло; взамен они забирают урожай из сада и траву для кроликов, которых разводят. Борис вновь повторяет, что когда-то здесь жила его мама, ведя свой одинокий и незамысловатый быт. Сам он бывал пару раз в месяц — чтобы привезти продукты из города, поговорить немного, помочь с делами, которые она сама не осилит, в очередной раз предложить переехать в квартиру. Однако София Михайловна была непреклонна; лишь болезнь заставила её вернуться в Москву — в госпиталь, где и провела последние недели своей жизни.       В завершение рассказа Лэйн нежно касается костяшек пальцев Бориса и осторожно поглаживает их, надеясь хотя бы так поддержать. Невесело задумывается на мгновение о его одиночестве, о тех словах, что он говорил: и баловать ему некого, и на свою свадьбу он пришёл совершенно один, без людей, с которыми можно было бы разделить так называемый праздник.       — Но теперь у меня ты есть, — как будто читая её невесёлые мысли, говорит Борис. — И мне этого достаточно.       На этом он наконец останавливается у нужного дома. Сказать, что тот в запустении, было бы неправильно, однако видно, что хозяйской руки здесь давно нет. Деревянный забор чуть покосился, а притаившийся за ним дом, некогда выкрашенный в яркий зелёный цвет, теперь выцвел и поблек, местами облупился, обнажив серую древесину.       Дача небольшая, одноэтажная, с широкой сплошь застеклённой верандой. К двери ведёт крыльцо с четырьмя ступеньками; рядом — лавочка и высокий розовый куст. Окна кажутся пустыми глазницами, безжизненно глядящими на мир; они мутные, без особых надежд.       — Готова, хозяйка? — спрашивает Борис, доставая ключи. Лэйн кивает ему уверенно, тут же живо выбираясь на воздух.       Готовилась Лэйн основательно: встала сегодня первой, в корзину собрала продуктов, чтобы было и на ужин, и на завтрак, вещи сложила, тряпки — уборку в доме сделать; даже постельное бельё и полотенца взяла. Теперь же раздосадованно думает, что надо было спросить у Любы про старые шторы — заменила бы.       — Мясо возьмёшь? — спрашивает Борис, уже открывший багажник, и Лэйн торопится ему помочь.       Через скрипучую калитку они входят во двор — трава здесь скошена, чуть дальше виднеется сад с кустами и деревьями, а земля под ними устлана опавшими листьями. На голых ветвях висят ещё поздние яблоки; на фоне серого пейзажа яркими точками горят гроздья калины, а продолговатые бисерины шиповника намекают на чай. Вдоль дорожки, ведущей к крыльцу, как последние искры уходящей осени, раскинулись пышными шапками кусты хризантем. Крупные бутоны робко тянутся к редкому солнцу и стойко продолжают радовать среди уныния глаз.       — Ой, какие красивые! — восхищается Лэйн вслух, проходя мимо.       Все они разноцветные: терракотовые и лимонные, похожие на капли света, багряные и фиолетовые, словно небо в сумерках. Беззащитные перед надвигающейся зимней стужей, но стойкие, способные пережить мороз.       Борис отпирает замок, открывает дверь и заносит вещи, которые опускает на овальный стол, расположившийся на веранде. Лэйн тоже ставит рядом миску и с интересом осматривается.       Веранда просторная — хоть танцуй. Огромные окна, потянутые пылью и паутиной в углах, пропускают тусклый свет. Вдоль стен стоят старые плетёные кресла и такой же диван, обитый выцветшей ситцевой тканью с цветочным рисунком. На полу — ковёр с восточным орнаментом, а под потолком качается, потревоженный, красивый оранжевый абажур.       Чувствуется, что здесь давно никто не жил, и дом словно замер в ожидании хозяев — они наконец пришли.       Борис, отпирая дверь, ведущую в дом, ловит себя на мысли, что ещё пару месяцев назад и подумать не мог, что именно Лэйн приведёт его в это место. Лэйн, которая смотрела на него с опаской, держала на расстоянии; Лэйн, к которой непонятно было, как подступиться; Лэйн, которая, казалось, навсегда останется ледышкой, неспособной впустить его в свою жизнь.       Петли скрипят отчаянно — жалуются, укоряют, злятся. В ноздри ударяет запах пыли, старого дерева и нафталина — любопытно выглядывающая из-за плеча Бориса Лэйн морщится, а затем выбегает вперёд, оценивая обстановку.       Борису казалось, что войти сюда он должен с почтением, может даже с благоговейным трепетом к прошлому и наследию, но никак не так — легко, непринужденно, по-простому. Однако сейчас он думает, что именно так и нужно: ни к чему эта излишняя помпезность и тяжкие думы.       — Воды мне согрей, — командует Лэйн, расстёгивая пуговицы пальто. — И сумку принеси, нужно переодеться, полы помыть и пыль вытереть.       Несмотря на то что соседка изредка прибиралась в доме — быстро и поверхностно — он не выглядит пригодным для ночёвки, а Лэйн намерена остаться, иначе велика вероятность, что Борис снова потратит воскресный день на работу. Ей это не нравится.       Спорить Борис не решается — слишком уж воинственно супруга настроена. Он включает электричество, открывает воду, чтобы стекла, и затем показывает дом: кроме веранды и прихожей в нём есть просторная кухня и большой зал с камином, две аккуратные комнаты и скромная уборная. Это особенно радует, ведь там установлен титан, и при желании можно даже понежиться в ванне.       — Здесь была спальня, — говорит Борис, кивнув на первую; там пустая кровать, открытый шкаф и напольное зеркало. — А здесь моя.       В эту комнату они уже входят, и Лэйн с огромным интересом всё изучает. На полках расставлены деревянные модели самолётов, под ними — письменный стол с задвинутым стулом; у стены примостилась кровать — так называемая полуторка. Бледные обои выцвели, окна требуют чистки, а ковёр под ногами — быть тщательно выбитым.       — Нужно выбить, — Лэйн сразу же придумывает Борису ещё одно занятие, и он только улыбается.       — Моя ты сладкая.       Затем подходит ближе, сгребает её в охапку и прижимает к себе, звонко целуя в щёку.       — Никогда не видела, чтобы кто-то так труду радовался, — хихикает Лэйн в ответ.       Они распределяют обязанности, открывают все окна. Борис растапливает котёл, принеся из сарая дрова, — правда, перед этим с ним приходится повозиться, проверяя тягу. Камин в зале тоже проверяет на случай, если вечером захочется посидеть у огня.       Работают они быстро и слаженно, приводя дом в порядок: убирают паутину и слои пыли; двигают мебель, чтобы вымыть половицы повсюду; Борис выбивает ковры, Лэйн чистит окна; выносят подушки и одеяла на улицу, чтобы они немного погрелись на солнце.       Время за работой быстро бежит — обед заменяют бутербродами и пирожками, которые купили в придорожном кафе. Едят на улице, устроившись на стульях веранды и вооружившись чаем: Лэйн заранее тщательно помыла посуду и предусмотрительно захватила с собой заварку. Вокруг такая благодать, что иначе и не назовёшь. Всё окутано тишиной и покоем, а хлеб с колбасой настолько вкусны, как никогда.       — Нужно завтра шиповник собрать, — произносит Лэйн, прежде чем снова отхлебнуть чай; белый дым клубится над кружкой. — Засушу на зиму.       — И яблоки снять, — добавляет Борис после кивка. — Они хоть и поздние, но очень сладкие, если мне память не изменяет. Пироги из них до ужаса вкусные будут, — тянет он мечтательно и, хитро поглядывая; вылитый кот.       — А ты всё о пирогах, Романов! — Лэйн смеётся, к Борису тянется, и он с готовностью целует такие желанные губы.       Но долго там под ярким, будто даже чуть припекающим солнцем не засиживаются: Лэйн возвращается в дом, чтобы продолжить уборку, а Борис разжигает мангал и, вооружившись граблями, очищает сад от листвы. Когда у него почти всё доведено до ума, в окошко выглядывает Лэйн.       — Боря! — зовёт она, перегнувшись через подоконник и поправляя съехавшую на виски косынку из ситца. — Яблок мне снимешь? Штучки три!       Ослушаться нельзя — нужно исполнить. Борис вскоре приносит в дом крупные красные плоды и взамен получает миску с мясом и новое указание: «Жарь!»       Спускаясь по лестнице, Борис размышляет: помнит ли он себя прежде таким же счастливым. Спрашивает мысленно, бывает ли лучше, чем сейчас — в этой простой рутине, выбравшись из оков обязанностей и городской суеты и оставшись наедине с тишиной поздней осени.       В такую пору темнеет рано и быстро. Пока на углях готовится мясо, Борис заканчивает работу с листьями, собрав их в пару высоких горок. К тому времени, как он перекладывает румяные куски шашлыка — а пахнут они умопомрачительно — на большое блюдо, уже царят сумерки. Лэйн успела закрыть все ставни, чтобы в доме было теплее; унесла подушки, заправила постель. Даже тюль во всех комнатах она завесила, отыскав ту в недрах шкафов.       — Принимай работу, жена! — кричит Борис, направляясь на кухню и изумлённо глядя на то, как за день всё здесь преобразилось и ожило.       Теперь это не мрачные стены — призраки счастливого прошлого; в них отныне — новое будущее. Рамки на стенах с фотографиями — не свидетели того, чего больше не повторится, а светлые воспоминания о том, что Борис любит и хранит с трепетом в сердце. Там — молодые родители и он маленький; там — их поездка на море; его первый класс; там мама, такая нежная и красивая, с букетом цветов и в длинном платье; и отец, получающий новое звание. Там всё такое настоящее — и пахнет яблочным пирогом: он стоит в центре стола, ещё горячий и уже разрезанный на треугольные ломтики, а Лэйн что‑то колдует у плиты.       — Картошку забыли, — чуть виновато произносит Борис, ставя на стол шашлык.       — Я просто сварила. — Лэйн поворачивается, держа кастрюльку при помощи полотенца; опускает на деревянную подставку. — Как-то… так.       Она говорит с лёгким смущением, не уверенная, что вышло удачно — а хочется же, чтобы Борису понравилось.       — Куртку снимай и руки мой.       Лэйн переставляет миску с салатом — без особых изысков: морковь, капуста, сметана, что с собой из города привезла. А Борису сейчас это всё — ценнее любого дорогого ресторана, потому что она для него старалась, потому что видит: она искренняя, настоящая, не играющая. Чего ещё желать?       — Я тут подумала, — продолжая смущаться, начинает Лэйн и усаживается, — что весной можно в саду клубнику посадить.       — Можно, — соглашается Борис, тщательно намыливая ладони.       — И представь, как здесь будет здорово летом, — неловкость её не отпускает, — с детишками приезжать... Можно качели поставить, песочницу сделать…       Но потом Лэйн вдруг вспоминает, зачем они вообще поженились, и добавляет негромко:       — Если не переедем, конечно.       — Родная. — Остановившись за её спиной, Борис наклоняется, целует макушку. — Всё обязательно сделаем. А если уедем… то позже тогда — как вернёмся. Это же не навсегда.       — Садись. — Лэйн гладит его пальцы, сжавшие её плечи. — Остынет всё.       Они неспешно ужинают, обсуждая, что ещё нужно сделать на даче. Вечер за окнами всё сгущается, становится почти непроглядным — но кого это сейчас волнует? Не беспокоит ни завывание ветра, ни скрип ставней, ни постукивание веток по стёклам.       — На веранде, наверное, холодно? — интересуется Лэйн, встаёт, приподнимает чайник, чтобы убедиться, что воды там достаточно, и включает плиту.       — Холодно, — отвечает Борис уверенно и накладывает себе ещё порцию; на природе аппетит разгулялся, и вкусно так, что ум можно отъесть. — Хотела там посидеть?       — Чаю попить. — Лэйн оборачивается и прислоняется к тумбе, скрестив руки на груди. — Сядем в зале тогда? Ты мне почитаешь, — улыбается хитро и подразнивает: — Что-нибудь запрещённое.       Борис на это смеётся:       — Здесь такого нет. Но что‑нибудь обязательно выберем. И камин разожгу — я проверил: с ним всё в порядке, не дымит. Проигрыватель, может, работает — посмотрю.       Пока Борис доедает, Лэйн заваривает чай — фарфор приятно позвякивает, листья в кипятке раскрываются.       Затем Борис идёт к камину, складывает поленья аккуратной стопкой, чиркает спичкой — занимается янтарное пламя. На кухне тем временем журчит вода — Лэйн моет тарелки после ужина. И в этой обыденности столько простого и настоящего счастья.       — Пластинка немного трещит, — сообщает Борис, возвращаясь обратно в момент, когда Лэйн вешает на крючок полотенце, — но терпимо. Сейчас покурю и вернусь к тебе.       Он оставляет поцелуй на её щеке и вскоре хлопает дверью, выходя на улицу. Лэйн относит пирог и чашки в зал, ставит их на столик между креслами, делает звук проигрывателя чуть громче; улыбается. Она осматривает просторную комнату и думает, какая же счастливая — правда такой себя чувствует. Потом, одевшись и захватив куртку, которую Борис проигнорировал, выходит на улицу.       Там стало заметно прохладнее: ветер поднялся и сильнее треплет ветви. Бориса Лэйн замечает у мангала, который ещё светится жёлто-красными угольками; признаёт по точке тлеющей у губ сигареты — потоки холодного воздуха разносят по участку запах дыма и табака.       — Ты почему не оделся? — бурчит Лэйн, направляясь на свет. — Хочешь, чтобы я тебе потом горчичники ставила?       Борис смеётся, зажимает фильтр между зубами и послушно натягивает на плечи поданную одежду — Лэйн заботливо ту поправляет на груди.       — Прячься, курага, — нежно говорит он, но Лэйн не уходит: она льнёт к его боку, обняв за талию, прижимается; такой он привычный — лучше сказать родной.       — Хорошо с тобой, Боренька. — Она даже закрывает глаза, чтобы сильнее насладиться моментом.       Для Лэйн это — сродни признанию. Борис стал не просто привычкой — необходимостью.       Она тянет ладони к тлеющим углям и шевелит пальцами, чтобы робкое тепло коснулось каждого, прогоняя дрожь, что от холода пробирает её до самых костей. Жмётся к Борису крепче и чувствует его сердцебиение — оно стучит в том же ритме, что и её собственное.       Борис на это обнимает сильнее, стремясь укрыть от ноября и всех остальных проблем; затягивается больше, чтобы скорее покончить с сигаретой и спрятаться в дом. Выпустив дым, отвечает:       — Это взаимно, родная.       В этот момент они — единое целое, неразрывное и неподвластное ни обстоятельствам, ни времени. За короткий промежуток много пережили; сейчас, в загородной тиши, в запахе костра и хвои, наполняющих лёгкие, хорошо вспоминается и думается. Умиротворение сменяется лёгкой грустью: об общей потере, которая сблизила, об упущенном времени, когда не были близки, — так остро вдруг ощущается хрупкость и быстротечность жизни.       Борису как никогда раньше страшно стареть — ведь рядом с ним Лэйн всегда будет молода. Он даже не думал о своей проседи до появления Лэйн в бренности жизни; сейчас же иногда размышляет и боится, что рядом с ней, молодой девочкой, смотрится вечной обузой.       Она такая юная, нежная, у неё ещё столько всего впереди — но Борис эгоист: он без неё не сможет, поэтому никуда от себя не отпустит. Он снова затягивается, выпускает дым, отвернувшись в другую сторону, а потом утыкается носом Лэйн в макушку.       — О чём задумался, Боренька? — тихо спрашивает она.       — Да так… знаешь, как бывает, ни о чём и обо всём одновременно.       На самом деле Борису хочется признаваться ей в любви — но не признаётся, не потому что боится снова не получить ответ, а чтобы не ставить в неловкое положение.       — Знаю. — Лэйн даже кивает, потом спрашивает: — Долго ещё? Холодно, а без тебя не пойду.       Борис опять смеётся — такая Лэйн упрямица. И ведь она наверняка знает, что он сейчас затушит окурок о край мангала, — так и делает. Они неспешно бредут к дому — Лэйн сама берёт Бориса за руку, не для того, чтобы в темноте не упасть, а просто из желания; запирают на ночь замки, не намереваясь сегодня больше выходить. По очереди смывают долгий день, переодеваясь в чистое, а потом наконец устраиваются с остывшим чаем у камина.       — Пирог, конечно, выше всяких похвал! — Борису действительно нравится; он уже откусил добрую половину куска и говорит с набитым ртом.       — Ты хоть проглоти сначала! — Лэйн смеётся, но радуется, что мужу вкусно.       — Боюсь, что мало достанется! — Он уже тянется за добавкой, и Лэйн заботливо подталкивает тарелку ближе.       Она внимательно смотрит на Бориса: в свете трескучих дров в камине его глаза ярко горят, а волосы отливают золотом. Она разглядывает морщинки — свидетелей прожитых лет; они нисколько не портят его, напротив, придают особый шарм и мужественность. Но помимо внешней притягательности у Бориса есть ещё множество замечательных качеств: умение заботиться и поддерживать, доброта к ней, даже когда бывает колкой, чувство юмора, готовность слушать и защищать. Всё это так важно и нужно — веская причина однажды влюбиться в него. Или она уже влюблена?..       Лэйн закусывает губу, краснея от этой и других мыслей, которые опять прокрались в голову. Спешно отворачивается, разглядывает стоящий в углу старинный комод с бронзовыми ручками: на нём недавно лежали стопки старых газет и журналов, перемещённые к камину во время уборки, для растопки. Над комодом висит зеркало в массивной раме, отражающее тусклый свет огня и причудливо искажённые очертания предметов, расположенных в зале.       Так хочется задержаться здесь подольше, вернуть назад лето, варить варенье на кухне — вишнёвое, малиновое и черничное, — чтобы потом зимой лакомиться. Прогуливаться к озеру, вставать рано утром, когда солнце в окошко стучится, а потом бегать босиком по росе.       Мысли Лэйн прерываются: Борис поднимается и куда-то уходит, — она не спрашивает. Возвращается глазами к камину, ставит пятки на край кресла, прижимает колени к груди и наблюдает, как робкие, медленно гаснущие языки пламени танцуют в полумраке комнаты, играя тенями на стенах и окнах. Ветер продолжает выть, но сейчас убаюкивает, будто поёт колыбельную — может, и правда пора ложиться? Лэйн даже не знает, который сейчас час; не зря говорят, наверное, что счастливые не наблюдают часов.       — Красавица, — зовёт со стороны двери Борис.       Лэйн лениво приподнимает подбородок, чтобы посмотреть, и яркая вспышка освещает комнату.       — Хочу запомнить тебя такой. — Борис опускает фотоаппарат. — Ты… неземная, Лэйн.       Она счастливо улыбается, и Борис, стремясь поймать в объектив это мгновение и сохранить его не только в памяти, но и на чёрно‑белой карточке, вновь спускает затвор.       Лэйн оживляется, подскакивает с места и тут же направляется к Борису.       — Ты не забыл! — восклицает она радостно и бережно принимает в руки увесистый фотоаппарат. — Ну-ка! Садись в кресло — теперь моя очередь.       — Я смотрю, тебе понравились бразды правления, командир, — смеётся Борис, но послушно исполняет, удобно усаживаясь.       Лэйн смотрит в видоискатель, прищурившись; оценивает свет, желая поймать лучший кадр, и меняет ракурсы.       — Улыбайся, а то как статуя!       — Ты так долго прицеливаешься, что у меня бы скулы свело, — парирует на это Борис, но уголки губ тянутся вверх, и Лэйн ловит картинку.       — Боюсь, — произносит она, подходя ближе, — что всю твою красоту, муж, запечатлеть не удалось. — И бесцеремонно садится ему на колени, свободной рукой обвивая его за плечи.       Ласковая — кончиком носа в его висок тычется, губами скулу трогает; снова хочет его пьянящей близости — ощущать целиком, быть неделимыми. Радуется, что в полумраке на щеках стыда не видно, а Борис, отняв фотоаппарат и поставив на столик, слегка задирает подол её домашнего платья.       Чулки после ванны Лэйн не надевала, только спрятала ступни в носочки; теперь Борис наслаждается мягкостью её кожи, длинными пальцами нежно скользит по бедру — дразнится, хочет, чтобы первые шаги делала она сама, зная наверняка, что нужен ей так же, как она ему.       — Поцелуй меня, Боренька, — шепчет Лэйн на ухо, прижимается ближе, забирается ладонью под ворот фланелевой рубашки.       — Где тебя поцеловать, милая? — мурлычет он в ответ.       Лэйн издаёт нечто между сладким и стыдливым стоном — поцелуи его она бы везде желала, но такого, конечно, никогда не попросит. Однако Лэйн смелеет, усаживается удобнее на бёдрах Бориса, прижимается, неосознанно стараясь получить такое нужное ей сейчас давление между ног. Откидывает голову и подставляет шею — целуй здесь; и мужские губы требовательно скользят по гладкой коже, язык мажет по пульсирующей венке, зубы чуть прикусывают, но ласково.       — Пойдём в комнату? — Лэйн проворно цепляет пуговицы, торопясь их расстегнуть; выдыхает, когда большие ладони требовательно сжимают её ягодицы: — Бо… Боренька…       Он отвечает без слов: прижав к себе крепче, поднимается на ноги и несёт через зал к своей спальне, где сразу же опускает на кровать.       К вою ветра здесь примешивается стук веток по окнам, однако двое совершенно не замечают его — целуются, торопятся как можно скорее соединиться, жадно избавляя друг друга от лишних тканей и устилая ими деревянный пол. Поцелуи уже не робкие — страстные и настойчивые, глубокие, чтобы утолить жажду, накопившуюся за прошедшие сутки. Борис ведёт — Лэйн покоряется, отвечает ему податливо и растворяется в чувствах, которые до краёв наполнили. Ни на что и ни за что не променяла бы его, Бориса, ставшего ей таким нужным, желанным, таким близким — совершенно точно её. Запах табака и одеколона, а сегодня ещё и едва уловимый дым костра — её кислород; без него не дышится.       Дверь не закрывали, и свет от камина робко подглядывает, рисуя на стенах тени фигур: Лэйн коленями упирается в постель, Борис нависает сверху, своей ногой раздвинув её бёдра, — их силуэты, чуть расплывшиеся, покачиваются, сливаются, образуя одно целое. Руки Бориса крепко сжимают Лэйн, такую хрупкую, а губы жадно смыкаются то на шее, то на плечах, оставляя влажные дорожки.       Взгляды, изгибы, линии, прикосновения, шёпот. Они друг друга чувствуют, как никогда и никого прежде не чувствовали. В голове Лэйн проносится быстрая мысль-радость: как хорошо, что Борис стал её первым мужчиной — потому что он с ней всегда бережен, всегда ласков, каждый раз знает, где дотронуться и что сказать, вызывает трепет, дрожь, новые желания. Она в нём уверена — и как это важно, оказывается.       Но происходящее наяву быстро вытесняет раздумья: Лэйн рвано хватает воздух, когда пальцы Бориса вновь впиваются в её ягодицы — по-хозяйски, уверенно; она парирует тем же, с силой сжимая плечи. Чувствует, что его дыхание становится чаще и тело напрягается, — Лэйн нравится эта власть, ощущение того, что она может довести до безумия одним лишь своим прикосновением.       Тела обнажены; между ними не тепло — жар. Больше нет мыслей — исключительно ощущения. Стоны тонут в поцелуях, языки переплетаются в танце, объятия лишь усиливаются, и Борис подминает Лэйн под себя, уложив на подушки, но через мгновение перекатывается на спину — и она сидит на его животе.       — Распусти волосы, — просит он шёпотом; она подчиняется, светлые пряди ниспадают на грудь. — Я хочу, чтобы ты была сверху.       — А?       Глаза Лэйн распахиваются шире, на дне зрачков застывает непонимание просьбы, но с ним по соседству находится доверие — всецелое. Такая новизна её немного смущает, пугает, кажется совершенно порочной и неправильной, но одновременно возбуждает, впивается тонкими иглами где-то внизу.       — Не бойся. — Борис тонко чувствует её колебания и сомнения, гладит по рёбрам. — Просто доверься мне, Лэйн. Я тебя не обижу.       Он бережно берёт её руки в свои и нежно целует каждый пальчик: правая, левая кисть; следом оставляет нежные отметинки на запястьях.       — Я хочу смотреть на тебя, — продолжает негромко, — любоваться тобой, знать, что тоже наслаждаешься… Позволь мне, Лэйн... позволь ещё сильнее влюбиться в тебя.       Лэйн улыбается — глупо и счастливо. Наклоняется чуть вперёд, упираясь руками в широкую грудь Бориса; чувствует твёрдые мышцы и шероховатость шрама под своими ладонями, снова целует: губы, потом подбородок, шею, между ключиц.       Борис запускает пальцы в длинные волосы, сжимает их на макушке, после мягко подсказывает:       — Приподнимись немного.       Послушная, она выполняет, готовая с Борисом на всё. Он перемещает ладони на её бёдра, мягко оглаживает и помогает медленно опуститься на твёрдую плоть — запрокинув голову, Лэйн громко стонет от того, как тесно становится, но хочется больше, его всего.       Новое положение кажется необычным, несколько неудобным, но Лэйн старается расслабиться и довериться чувствам. Она смотрит на Бориса, ожидая новых подсказок, хотя сама знает, что дальше делать, — и всё равно сомневается: не покажется ли она слишком распущенной?       — Моя девочка. — Борис опускает ладонь её на шею, привлекает ближе, чтобы опять целовать; делает первый толчок бёдрами, направляя, задавая ритм, который Лэйн тут же подхватывает.       Её движения боязливые, неспешные, будто проверяет, что нельзя, а что — можно, как по тонкой грани идёт, боясь порезаться. Но здесь всё иначе — к взаимному наслаждению.       Борису её неумение и стеснение нравятся: это очередное подтверждение, что Лэйн — лишь его, ничья больше. Для него — этот румянец на острых скулах, для него — трепет длинных ресниц и сладкие вздохи.       — Делай, как тебе нравится. — Борис тёплым дыханием щекочет Лэйн за ухом, указательным пальцем двигает вверх по позвоночнику. — Чтобы хорошо тебе было.       Она начинает неуверенно, приподнимаясь и снова опускаясь, вновь принимая его возбуждение; почти скулит, зажмурившись, — нравится. Выпрямляется, придерживаясь за плечи Бориса — предстаёт перед ним как нимфа с картины: стройная, грациозная, с грудями, красиво повторяющими её движения. Немного смелеет под жадным взглядом потемневших глаз-прорубей — теперь чуть быстрее, колени прижимает к бокам Бориса сильней, о стыде больше не думает.       В крови — не только возбуждение, но и азарт: он, бурля, бежит по венам, там же жажда изучать и другие грани семейной жизни, те, о которых открыто никогда не рассказывали. Принимать ласки Бориса с удовольствием и упоением, перед ним красоваться — нагой, совершенно открытой.       Она окончательно расслабляется, поддавшись своим порокам, — но порокам ли? — заискивающе улыбается, находя одобрение, а Борис тянется к ней руками, крепко сжимает два полушария, вырывая очередной хрипящий от наслаждения стон.       Кровать под ними скрипит, стучится о стенку, ритм всё быстрее, раскованнее, и Лэйн ловит себя на знакомом чувстве — том самом, перед которым вчера гас свет, а после ярко вспыхивал вновь. Оно пугает и манит, оно снова запретное и неправильное, но такое желанное, что прекратить нет сил, только сбивчиво произносит:       — Боренька, Боренька, Боренька…       — Не останавливайся.       Он ведёт пальцем по её телу, повторяя путь капельки пота, кружит возле пупка, по животу — гладит почти невесомо, словно снимая пыльники с драгоценности. А потом нажимает между складками, обводит, растирая желание, и Лэйн не знает даже, как бы могла описать то чувство, которое пронзает каждую её клетку. Она ищет опору, впиваясь в Бориса ногтями, стонет громко, широко открыв рот, переходя почти в крик, зажмурившись, запрокинув голову, продолжая двигаться, тереться, продлевая своё блаженство.       Её вид, то, как на нём пульсирует и сжимается, не оставляют Борису шансов. Легко подхватив Лэйн под бёдра, он её приподнимает, снимает с себя, и тоже заканчивает, сжав губы и оставив себе долгий низкий стон.       Лэйн даже не сразу понимает, что происходит, а потом в очередной раз смущённо краснеет, слезает с Бориса, ложится рядом, целует в плечо, нежно гладя рубец на груди, — изъян, который вызывает в ней почему-то исключительно трепет. Возможно, однажды наберётся смелости и спросит, откуда он появился. В темноте не видно, но Лэйн перемещает пальцы на родимые пятнышки — мелкие точки-звёзды, рассыпанные на спине и плечах. До дальних сейчас не дотянуться, но те, что ближе, Лэйн трогает: так они ей нравятся — прямо сейчас это осознаёт.       — Понравилось тебе, лапочка? — спрашивает Борис, но веки не поднимает, до того расслабленный, даже пальцем пошевелить лениво.       — Понравилось, — выдыхает Лэйн и краснеет ещё сильнее. — А… а тебе?       — Шутишь? — Борис смеётся и глаза всё же открывает. — Конечно!       Лэйн его обнимает, утыкается носом в изгиб шеи, наполняет лёгкие родным запахом — впрочем, он давно въелся в её кожу, наверное, с самой первой ночи в одной постели. Немного молчат — оба пытаются восстановить дыхание; а после Лэйн произносит осторожно, решив отчего-то, что момент сейчас наилучший — чтобы просить:       — Боренька…       — М-м-м? — Он лениво поворачивает к ней лицо.       — Ты у меня такой замечательный, Боренька. — Сильнее ластится, как лиса.       Борис отвечает на объятие, прижимает к боку крепче, целует в макушку.       — Могу сказать ровно тоже самое.       Лэйн немного отстраняется, пробует заглянуть в глаза, ищет слова правильные.       — Я… Боря, я…       Борис на это начинает тревожится. Не может представить, что Лэйн ему сейчас скажет, и прокручивает наихудшие варианты. Ему хочется даже прикрикнуть: «Не томи!» — но он, разумеется, сдерживается.       — Я работать хочу, — наконец произносит Лэйн, кусая губу.       — Тебе разве не хватает чего-то, Лэйн? — с недоумением спрашивает Борис, приподнимаясь на локтях. — Я же стараюсь всем тебя обеспечить…       — Да не в этом дело, Боря! А в том, что сижу в четырёх стенах изо дня в день. Не могу я так, с ума сойду однажды, понимаешь?       Борис поднимается, хочет привести себя в порядок.       — Не знаю, — бросает он, качнув головой. — Это будет сложно.       На самом деле сейчас он на всё готов согласиться — пусть бы звезду с неба у него попросила, — однако, старается сохранять трезвость ума. На практике подобное действительно проблематично реализовать: чтобы Лэйн успевала и трудиться где-то, и быть его спутницей на приёмах, которые иногда появляются в один момент. К тому же, в своё время о её освобождении от обязательной отработки после университета хлопотали люди весьма высокого полёта — всё это нужно будет перечеркнуть.       Взвешивая все «за» и «против», Борис выходит из комнаты, а когда возвращается через пару минут, то застаёт Лэйн в том же положении: она сидит на кровати в уголке, только одеяло до подбородка натянула.       — Злишься? — Борис не хочет недомолвок и обид, поэтому прямо спрашивает, принимаясь одеваться.       Лэйн издаёт что-то похожее на отрицательное «у-у» и смотрит из темноты.       — Знаю, что злишься, — качает он головой, доставая пижамные штаны из сумки и перебирая вещи, чтобы найти Лэйн сорочку. — Но нужно хорошо подумать, понимаешь? Ты не просто домохозяйка, а жена дипломата, это тоже нужно учитывать.       — Я буду всё успевать, Боренька! — с жаром заверяет Лэйн и подползает к краю постели, прижимая одеяло к груди. — Честное слово! А дома всё равно всё Люба делает!       — Вопрос же не в том, что ты не успеешь, — оборачивается Борис на секунду, затем надевает тельняшку и снова смотрит на неё. — Вдруг какая-то срочная встреча, где нам обоим нужно быть? Или командировка, куда с собой смогу тебя взять?       Лэйн вздыхает.       — Ты сорочку себе не взяла что ли? Не могу найти.       — Брала, — бормочет Лэйн, понимая, что Борис совершенно прав.       — Включи свет, — просит он, и на стене вспыхивает янтарным светом бра.       Но одежды на ночь для Лэйн всё равно не находится, и Борис снимает тельняшку, которую тут же ей протягивает:       — Бери, а то ночью замёрзнешь. Точно на курагу станешь похожей.       Она недовольно бурчит — для порядка — и утопает в полосатой ткани, затем укладывается, и Борис опускается рядом.       — Ты пойми, Лэйн, — он берёт её руку в свою и крепко сжимает, целует костяшки, — я же не пытаюсь дома тебя запереть. Просто… вот такая у нас с тобой жизнь.       Но Борис лжёт отчасти: хочет он запереть, очень хочет, чтобы никто на его любимую не смотрел, она только его. Да только будет ли петь птица в клетке? Едва ли — он прекрасно знает, и видел, и помнит, как увядала Лэйн день ото дня. И это продолжится — какой она станет через год такой жизни?       — Не обижайся на меня, — мягко продолжает он, — ладно?       — Я и не обижаюсь, — тихонько отвечает Лэйн, удобно устраиваясь в тёплых объятиях.       — Я постараюсь что-нибудь придумать, — вздыхает Борис, мысленно договорившись сам с собой. — Но не обещаю. Просто попробую, хорошо?       На лице Лэйн расцветает счастливая улыбка: попытка — это уже половина победы.       — Спасибо, Боренька, — шепчет она, прижимаясь к нему ещё ближе, звонко чмокает куда-то в район колкого подбородка. — Ты самый лучший муж на свете!       Борис тепло смеётся и целует её в макушку.       — Спи, курага.       И понимает: действительно, что угодно для неё сделает.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      С первыми лучами солнца Лэйн не просыпается — сон её вообще очень глубокий, крепкий после долгого дня и томного вечера. Он лишён сновидений и лишних движений в бессознательности — с исключительным удобством, несмотря на маленький размер кровати, укутавшись в надёжные объятия человека, который её искренне любит и готов беречь. Однако, когда глаза открывает — без труда и долгих попыток — понимает, что лежит в одиночестве.       Шторы плотно закрыты, чтобы не впустить дневной свет, как и двери — они защищают от посторонних звуков. Лэйн садится, сладко потягивается, отбрасывает волосы за спину, а затем натягивает на ладони длинные рукава мягкой тельняшки — на удивление, удобный предмет гардероба; проносится мысль, что было бы неплохо конфисковать её у мужа насовсем.       Отбросив одеяло в сторону, Лэйн опускает ступни на пол, встаёт и тут же направляется к окну, чтобы развести занавески в стороны, — за стёклами пасмурно и серо, но без дождя, что не может не радовать. Ладони машинально опускаются на выступающие рёбра чугунной батареи — тёплая, значит, Борис не спит довольно давно, раз та успела нагреться.       Не теряя больше времени, Лэйн выходит из комнаты, прямиком следуя на звуки и запахи — еды. Подбирается тихонько, почти на цыпочках, чтобы, если не застать Бориса врасплох, то хоть немного подсмотреть, что он там делает. Он же стоит у плиты с вилкой в руке, внимательно наблюдая за действием на сковороде, где уютно трещит такое простое блюдо — яичница с сосисками. Но вид и сосредоточенность у Бориса, будто он затеял наварить борщ со строгим соблюдением всех канонов — не меньше. Вкупе с домашними брюками и нательной майкой это всё до того забавное, что Лэйн не сдерживается и смеётся, пытаясь скрыть своё веселье ладонью.       — Выспалась? — Борис к ней с улыбкой оборачивается. — Спящая красавица.       Цепкий взгляд скользит от лица к шее, затем — к плечам; с одного съехал ворот, обнажив молочную кожу. Он проходится по груди, так прекрасно не одетой в бельё, отчего две твёрдые горошины соблазнительно приподнимают ткань. Бёдра прикрыты, оставляя поводы для фантазии, которая у Бориса тут же расходится не на шутку.       — Доброе утро. — Лэйн шустро к нему подходит, обвивает сзади за торс и, встав на мыски, звонко чмокает в щёку.       Борис предусмотрительно выключает плиту, кладёт вилку на деревянную досточку и, изловчившись в одно мгновение, меняет позиции так, чтобы Лэйн оказалась захвачена в кольцо его рук и прижата к краю столешницы.       — Ой! — Лэйн снова смеётся, скользит ладонями по крепкой груди и доверчиво смотрит в глаза.       — Вот теперь точно доброе. — Борис улыбается хитро, спускается большими ладонями с точёной талии на ягодицы и сжимает, от чего на щеках Лэйн мгновенно проступает яркий румянец. — Попалась, лисичка Леночка.       — Я от тебя и не убегала, охотник Боренька. — Она продолжает звонко, совсем по-девичьи хихикать; как перезвон сотен крошечных колокольчиков.       — Сильно голодная? — шепчет Борис ей на ухо и тут же оставляет на шее влажный поцелуй. — Или чуть позже сюда вернёмся? Я успел по тебе соскучиться.       Лэйн краснеет пуще прежнего; от таких прямых вопросов и заявлений становится жарко сразу везде. Дыхание перехватывает, мурашки бегут по позвоночнику, всё тело трепещет от сладко-пьяной близости — и что самое главное, такие чувства у Лэйн только Борис вызывает. Они всё ещё немного пугают, но сулят исключительно удовольствие.       — Не… — начинает Лэйн, но в двери веранды стучат и всё вокруг сразу меняется.       Радость и предвкушение сменяет гримаса ужаса, а пальцы непроизвольно сжимают предплечья Бориса с такой силой, что белеют костяшки, — он сейчас единственное незыблемое, что способно держать её на плаву в океане страха.       Первая мысль — чёрная, склизкая и холодная — снова наведались из КГБ. Им недостаточно было прошлого раза; как гиены, они не насытились её болью и пришли облагать то хрупкое, что они начали с Борисом возводить. Иначе кому здесь нужны, сбежавшие из Москвы, чтобы просто рядом быть хотя бы недолго?       — Кто это? — шепчет Лэйн едва различимо, когда стук повторяется.       — Я сейчас проверю, — говорит Борис, стараясь сохранить спокойствие, хотя у него самого все похолодело за грудной клеткой; целует Лэйн в кончик носа и проводит рукой по её волосам. — Иди, умывайся, одевайся и ничего не бойся, хорошо?       Лэйн кивает — скорее машинально, чем осознанно, и продолжает стоять на месте. Борису приходится мягко подтолкнуть её в сторону, словно приводя в движение поломанный механизм. Как только она скрывается из виду, он шумно выдыхает, сжимает и разжимает кулаки, направляясь к двери. Сегодня он ещё не выходил на улицу, хотя не спит уже почти час: курил в форточку, затем бродил по дому, разглядывая вещи и фотографии, за каждой из которых скрыта целая история.       Глянув в большое окно, Борис понимает, что бояться нечего, и мгновенно расслабляется — это всего лишь соседка. Он открывает дверь и приветствует женщину в синем цветастом платке — за пять лет, что не виделись, тётя Таня сильно постарела, осунулась, но, войдя в дом после приглашения, держится бодро, а голос её всё такой же звонкий, каким помнится из далёкого детства.       — Мне Ваня вечером говорит, — сообщает она, — никак Бориска приехал! Машина у ворот стоит. А я ему: «Брось, старый!», а тут и правда ты.       — Я, я, — заверяет её Борис в собственной реальности, и приглашает за стол, предлагая чай, ставит вчерашний пирог.       — Да я на минутку зашла, — машет рукой тётя Таня, рядом с тарелкой опускает небольшую банку, — но вареньице захватила, с ваших кустов, между прочим, смородиновое.       — Спасибо. — Борис ей кивает и всё-таки ставит чайник. — И что смотрите тут за всем. Если честно, я думал, что давно всё развалилось.       — Конечно смотрим! Как же не смотреть? Чай соседи же. А ты приехал-то чего? Никак продать хочешь? — В голос её прокрадывается тоска. — Здесь в последнее время много домов продали, половину не узнаю уж.       — Нет, продавать не собираюсь. Просто решил… посмотреть.       — Здравствуйте, — раздаётся со стороны коридора, и оба взгляда направляются в ту сторону.       Лэйн собралась необычайно быстро, сменив тельняшку на платье и чулки, и оставив волосы распущенными. Она переступает порог, замирает неловко, и Борис не в силах сдержать умилённую улыбку, заметив, как она потирает друг о друга большие пальцы на ногах.       — Невесту привёз? — прищурившись, интересуется тётя Таня; комитет по нравственности в действии.       — Жену, — с гордостью отвечает Борис, подходит к Лэйн ближе и, приобнимая за талию, представляет: — Моя Лена. А это — тётя Таня, наша соседка.       — Приятно с вами познакомиться. — Лэйн опять смущена, в этот раз от пристального разглядывания.       — И мне, деточка! Теперь и чаю-то можно выпить, раз такое дело!       Борис и Лэйн незаметно переглядываются, стараясь не подавать виду, что совершенно не рады гостям. Но делать нечего: Лэйн достаёт чашки и бумажный кулёк с заваркой, а Борис — открывает варенье.       Тётя Таня сыплет вопросами: сколько знакомы, когда пожениться успели, как часто на дачу приезжать планируют. Не прячет радости, приговаривая:       — Вот Сонечка была бы рада такой хозяйке! Такой порядок в доме навела, такую чистоту сделала!       — Она у меня такая! — кивает Борис. — Вы пирогом угощайтесь, Лена вчера испекла.       Сама виновница продолжает алеть из-за разговоров о ней. Под неторопливую беседу заваривает чай, ставит на стол, садится рядом с Борисом и сразу же ловит его полный нежности взгляд — подбадривает.       — Ну раз женаты, — изрекает тётя Таня, — то и детишек вам надо! А то что, думаете, шутки это всё?       Алая краска, будто ластиком стёртая, сходит с лица Лэйн в один момент. В уголках глаз застывает по крупной капле, в горле нечто сжимается в огромный горчащий ком. Пусть она и живёт дальше, смеётся и улыбается, но рана, что осталась после страшной потери даже не обретённого, продолжает болеть. Края её рваные, а сама она глубокая — дальше, чем Луна от Земли.       — Не шутки, тётя Таня, конечно, не шутки!       Борис старается говорить бодро, но и ему это всё, как по шее тесак; сплетает под столом их с Лэйн пальцы, крепко сжимает, без слов уверяя: «Я с тобой». Быстро переводит тему на жизнь Красногорья, на тех, кто тут ещё остался, и тех, кто недавно приехал. Соседка рассказывает с энтузиазмом, готовая сидеть хоть весь день, поэтому, когда в чашках остаётся по глотку, Борис очень дипломатично сообщает, что сегодня они ещё планировали снять с веток яблоки и собрать шиповник.       — Или, может, вам оставить? — радушно интересуется он.       — Ой, не болтай ерунды! В этом году яблок столько, что я уж устала компоты варить да сушить их, проклятые. Но заболталась, пойду, не буду мешать. Рада была познакомиться, Леночка, ты уж поскорей Бориску папкой-то сделай.       — Обязательно, — бесстрастно отвечает ей Лэйн, и смотрит будто сквозь.       Борис возвращается через полминуты, проводив незваную гостью, тут же садится и осторожно берёт руки Лэйн в свои, крепко сжав.       — Родная, — шепчет, не зная, как ей помочь, как убрать эту пелену тоски, что затянула еловый взгляд.       Лэйн вымученно улыбается, поворачивается, чтобы посмотреть на плиту, и бормочет:       — Завтрак наш остыл, а ты так старался. Боренька… — И нежно проводит по колючей щеке.       — Я разогрею, — с готовностью отвечает Борис. — Видел, ты кофе привезла, сварить? Будешь?       Она кивает и понимает, что сейчас они вовсе не о завтраке, — о том, как Борис будет согревать её льды, пока те окончательно не исчезнут. И защищать, и поддерживать, и охранять.       В этот момент Лэйн осознаёт, что, наверное, мало просто очароваться чьим-то образом — нужно полюбить его отношение, те мелкие детали, которые складываются в огромный портрет. Ещё недавно она мечтала, чтобы Борис смотрел на неё так, как когда-то смотрел Ян, но оказалось, что смотрит он куда глубже — в самую суть. Словам он предпочитает действия, пусть это будет просто кофе, засыпанный в турку, или уверенное «сама не ходи».       Влюбиться в чью-то любовь — вот как Лэйн назвала бы. Она робко улыбается, приближается, целует уголок губ. Борис прижимается своим лбом к её — и так какое-то время просто молча сидят.       Влюбиться в любовь. Но, что самое главное, Борис совершенно не оставляет Лэйн шансов.