Глава 14. «Ледоход»

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      На очередной приём к врачу Лэйн записывается сама, без лишних напоминаний. Время она специально выбирает утреннее, чтобы Борис отвёз по пути на работу, но оставлять её одну он не намерен — идёт вместе, терпеливо и преданно ждёт в коридоре, постукивая мыском ботинка на месте и сжимая-разжимая пальцы в кулаки.       С момента неприятного разговора в стенах комитета госбезопасности прошло двое суток — самые лютые страхи уже улеглись, чуть притупились. Тревога, безусловно, осталась; она как репейник — вцепилась колючками в кожу, безжалостно жаля, но и здравый смысл вернулся на место, дал возможность трезво смотреть на вещи.       Привыкший к дисциплине во всём, Борис ещё вчера, сразу после планёрки у Ивана Сергеевича, взял чистый лист и разделил на две половины, решив разобрать ситуацию по пунктам — все за и против фиктивности их с Лэйн брака. В первую колонку попал чёртов донос — Борис сломал себе голову, размышляя, кто мог тот написать, однако подозреваемых так и не нашёл. Далее был вписан возможный переезд в США — то, что стало настоящей причиной женитьбы, так и осталось между ним и Лэйн. Третий пункт — проклятый Ян Мальцев. Сбрасывать его со счетов было бы глупо, совершенно неосмотрительно, пусть Борис в своё время ясно дал понять, что шутить и юлить с ним не следует. Но если чекисты решат посетить Архангельск, то Мальцев вполне может наговорить лишнего. Разница в возрасте тоже вошла в этот список — жизненный опыт Бориса и уже заметная седина сейчас не на их стороне.       Однако «против» тоже достаточно: это и отсутствие прямых доказательств, ведь они живут под одной крышей и спят в одной постели; объяснения их тоже, на взгляд Бориса, вполне убедительные. Высокая должность в МИДе и положительные характеристики играют важную роль. Потенциальный переезд можно бить тем, что они всё ещё в Союзе, Лэйн даже ни в одну командировку взять не удалось; да и причин бежать нет — у них на родине всё хорошо. Мальцев ничего не докажет — в ситуации с ним слово против слова, и дипломату поверят охотнее. Да и совместных выходов хватает — все министерские приёмы исключительно вместе, отпуск, поездка в дом отдыха…       На мыслях о доме отдыха Борис тогда замер, сильнее сжимая ручку. Выходит, за ними давно следили, возможно, с самого начала брака — если не раньше, — но кто? Самый главный вопрос так и не нашёл ответа — Борис разорвал лист на мелкие части и сжёг в пепельнице, приоткрыв в кабинете окно, чтобы дым утекал на волю.       — Боря, — зовёт его Лэйн, проникая в тяжёлые размышления, походящие на густой и вязкий туман. — Борис.       Только осторожное прикосновение к плечу заставляет сбросить саван дум. Борис вздрагивает, оборачивается и встречается с огромными хвойными осколками глаз. Он и раньше отмечал красоту очей жены, но в последнее время пропал в них окончательно. Лэйн стоит, так и не убрав от него пальцы, смотрит внимательно, с капельками волнения в ярких радужках.       Борис невольно улыбается, пробегая по её образу взглядом: светлые локоны собраны в высокий хвост, губы чуть тронуты неяркой помадой, в мочках блестят две жемчужины; блузка села, словно на неё сшитая, и розовый цвет ей очень к лицу. Неужели эта девочка и правда ему жена? Настоящая и любимая, необходимая до дрожи в пальцах и до шума в ушах.       — Задумался, — оправдывается Борис, поднимаясь с места. — Что сказал доктор?       — Что всё хорошо. — Лэйн тут же берёт его под руку, будто нужно кому-то заявлять права, делает первый шаг по коридору. — Подвезёшь меня до остановки?       — Что за вопросы, Лэйн? — Борис качает головой и цокает. — Я домой тебя отвезу, нечего по холоду бегать.       По дороге они говорят о приёме, который ждёт вечером, а мокрый снег налипает на стёкла, тут же тает и стекает сизой водой на асфальт.       — В выходные снова будешь работать? — не без тоски интересуется Лэйн, наблюдая, как в окно показывается шпиль их высотки.       — А у тебя есть идеи, как их провести?       — Мы могли бы куда-нибудь съездить, — неуверенно предлагает она. — Или просто сходить, вместе побыть... Считается, что это доказывает реальность брака, — добавляет она раздражённо, закатив глаза.       — Ты только реальность доказать хочешь? — спрашивает Борис с лёгким разочарованием, которое сменило вдруг чуть было вспыхнувшую ярко радость.       — Я с тобой побыть хочу, — повторяет Лэйн. — Без бумажек твоих и печатной машинки. И без телефонных звонков. И без «Лэйн, я уехал на службу» в семь утра воскресенья тоже. Такой ты непонятливый, Романов, а ещё дипломат.       Борис тепло смеётся, переключает передачу и перестраивается в другую полосу, чтобы повернуть; затем опускает ладонь на острую коленку Лэйн, отодвинув перед этим полу пальто.       — Можем поехать на дачу родителей… — предлагает она, двигаясь ещё ближе; так к нему тянет, будто магнитом.       — У меня тоже есть. — Борис будто сам об этом неожиданно вспоминает. — Вернее, у нас с тобой. Дом от родителей остался: мама в нём жила в последние годы, не захотела на Котельническую переезжать, когда дали квартиру. Но я там очень давно не был.       — Далеко? — с интересом спрашивает Лэйн, ещё сильнее придвигаясь, почти соприкасаясь бёдрами.       — Километров сорок от Москвы, в сторону Звенигорода. — Борис скользит по ткани тонкого чулка пальцами, и умоляет себя держаться. — Поедем? Хотя бы посмотрим, что там сейчас; если плохо — сразу же и вернёмся.       — Можно устроить пикник. — Лэйн последнюю фразу пропускает мимо ушей, мгновенно загорается предстоящей поездкой. — Приготовим на костре картошку. И мясо можно замариновать — меня рецепту папа научил, в красном вине. А Люба печенье собиралась испечь — будет к чаю.       Достигают поворота — и это даже к лучшему: Борису приходится вернуть руку на руль, не наделав ничего лишнего.       — А я тогда сейчас заеду за плёнкой, — подхватывает он, наслаждаясь её почти детским восторгом, — фотоаппарат возьмём. У нас с тобой и фотографий-то, не считая свадебных, нет.       — Рамки нужно купить, — замечает Лэйн и улыбается, опуская свои пальцы поверх ладони Бориса. — Я займусь на следующей неделе.       В ответ он тоже ласково улыбается — как неожиданно просто быть счастливым. Планировать — не стратегию переговоров и не перспективу дипломатических отношений с соседними государствами, а свою жизнь. Вернуться в дом, где он часто бывал в детстве, но от которого практически отрёкся, чтобы не резать себе душу очередной порцией одиночества. Одиночества больше нет — оно исчезло, растворилось в нежном голосе девушки, которая заполнила собой всё его существование и показала весь спектр эмоций: от безграничной радости до глухой боли. И последняя тоже была необходима, чтобы понять, что он ещё живёт.       Под подъездом они прощаются долгими поцелуями — тягучими, страстными: тонкие пальцы Лэйн запутываются в пшеничных прядях, руки Бориса забираются под рубашку и ласкают холодную кожу. Губы скользят друг по другу, веки опущены — ресницы трепещут, дыхания смешиваются, и всё действительно по‑настоящему.       — Не опоздаешь? — мурлычет Лэйн Борису на ухо, там же целует.       — Я уже опоздал, — легкомысленно отвечает он, однако понимает, что оторваться всё же придётся. — Застегнись, курага, заболеешь.       И он сам продевает пуговицы в петельки, пряча хрупкую фигуру от ветра и холода.       — Укушу, Романов, — грозится Лэйн, но смех скрыть не может, — Честное слово, однажды укушу.       Она смотрит на Бориса, поправляющего ей сейчас шарф, и думает, какая всё же счастливая: сколько заботы он даёт ей, сколько ласки и нежности — и ничего, никогда не просит взамен. Будто и не нужен ему ответ; лишь бы она рядом была, как нечто, что можно любить.       — Как мне с тобой повезло, Боренька. — Лэйн гладит его по щеке. — Самой не верится.       — Ты уж определись, Романов или Боренька. — Он тоже посмеивается и чмокает её в кончик носа.       — Одно другому не мешает, — отвечает Лэйн и цепляет ручку дверцы. — До вечера.       Они уславливаются, что Лэйн будет готова к пяти; снова целуются и расстаются на весь день.       Как и договорились, Лэйн маринует шашлык — Люба с интересом на неё поглядывает, украдкой, между делом, не привлекая внимания, чтобы не смущать. Ей вообще нравится наблюдать за женой Бориса Владимировича — не потому что та юна и красива, а потому что день за днём меняется, расцветает, из неуверенной девочки превращается в прекрасную женщину. Да и он сам с момента женитьбы стал совершенно другим: начал улыбаться и перестал отодвигать отдых на задний план. Ну а вместе они — совсем как с картинки, несмотря на происходящие неурядицы.       Лэйн делает всё по совести: засучив рукава и завязав белый платок — пара кокетливых прядок из-под него всё же выбивается, — достаёт эмалированную миску, в которую аккуратными, почти идеально ровными кусками нарезает мясо. Запах вина и специй соединяется в густом и пряном аромате: чёрный перец горошком, сушёный базилик с жаркого юга, свежий чеснок, только что раздавленный плоской стороной ножа. Репчатый лук заставляет плакать — Лэйн шмыгает носом, смахивает слёзы и опускает лезвие на круглую золотую головку.       — Может, я, Елена Алексеевна? — предлагает Люба.       — Я справлюсь. — Лэйн настроена на победу решительно, утирает тыльной стороной ладони ещё одну солёную каплю и продолжает.       Ей безумно хочется, чтобы Борису понравилось. Сделать хоть что-то такое, что покажет её небезразличие, без слов даст понять, что ледяная корка, которой она отгораживалась от него всё это время, смягчилась, а может, и совсем пропала. Пусть Лэйн пока не может сказать о любви, но она точно знает, что однажды это случится — и в трёх заветных словах не будет ни капли лжи. Каждую щепотку душистых трав она добавляет с этим посылом, наделяя особым смыслом: «Ты мне необходим».       Борис — самый правильный выбор, в этом Лэйн теперь не сомневается. Он стойко вынес её звенящую холодность, вытерпел её разящее безразличие, не упрекая, ни словом, ни делом не показывая того, что у него внутри; он только понимал то, что сама она понять не могла. Вместе с ней он прошёл через боль и страх, через потерю, стал опорой и тихой гаванью, в которой можно переждать самый страшный буран; он не испугался проблем, будто страж остался рядом стоять. Другой бы так поступил?       Во всех его взглядах, словах и действиях никогда не было требований, а лишь смиренность и спокойная уверенность, обещание никогда не бросать, несмотря на колючки. Лэйн стыдно за начало их жизни: такой она была глупой, не замечая очевидного. Почти врагом Бориса видела, хотя он стал родным; в чём можно винила, хотя виновата была только сама.       Наконец, мясо готово и убрано в холодильник, чтобы тщательно мариновалось. Лэйн чуть тревожится, что что-то не вышло: соли добавила недостаточно или, может, с приправами не угадала — но сборы вытесняют все лишние мысли.       Вертясь у высокого зеркала, Лэйн прикладывает к груди платье за платьем — шёлк шелестит, мягко скользит между пальцами, — и приходит осознание, сколько их всё-таки накопилось за время жизни с Борисом. На наряды он не скупится — ни на что не скупится, в принципе, траты совершенно не контролирует; деньги для него — лишь средство, никакая не цель. Иногда, правда, кажется, что эта внешняя роскошь должна выступать компенсацией за отсутствие времени вместе, за внимание, которого иногда очень хочется.       Выбор останавливается на чёрном платье из плотного крепа, длиной чуть ниже колена: на первый взгляд простое, но элегантное, отлично подходящее для делового приёма. Цепочка жемчуга, чулки из нейлона — они тоже стараниями Бориса появились в гардеробе — аккуратные туфельки; Лэйн сама себе нравится.       Глядя в глаза своему отражению, Лэйн вдруг задаётся чётким вопросом: было бы так, не выйди она за Бориса? Обделена она никогда не была, но и в роскоши не купалась — не пристало честным советским гражданам. А если бы связала жизнь с кем-то вроде Яна — что бы видела, кроме работы и очередей за продуктами для ужинов, состряпанных на общей кухне?       Лэйн совестно. Ей становится на мгновение стыдно перед другими — за то, что она не такая, как большинство. Теперь она тоже про конформизм — но разве ей плохо? Нет, хорошо.       Стараясь отвлечься — а может, и отречься — от своих невесёлых рассуждений, Лэйн думает, что чего-то не достаёт: последней ноты в аккорде, завершающего штриха на холсте. Она ещё минуту продолжает смотреть, а затем решительно направляется к трюмо, стуча каблуками по паркетному полу. Там, рядом с флаконом духов, притаился футляр, который Борис преподнёс в честь знакомства. Лэйн тогда отказалась принять подарок, и он стоял здесь всё это время, будто бы ожидая, когда же настанет тот самый час.       Сейчас.       С тихим щелчком поднимается крышка, и Лэйн, замирая, любуется изумрудным цветком. Брошь выполнена искусно: она красиво блестит под светом лампы, переливается, будто заигрывая, и привлекает внимание. Присев на банкетку, Лэйн прикладывает украшение к платью чуть выше сердца — это и есть та деталь, которой ей хотелось. Изящная, но роскошная, неброская, но способная остановить взгляд.       Такой Лэйн перед Борисом и предстаёт, когда тот возвращается. Его взгляд мгновенно меняется, теплеет, следом темнеет в наслаждении, но просто застыть и любоваться он не может — нужно спешить, успеть до начала приёма, чтобы во всеоружии встречать заграничных коллег. Поэтому он лишь целует её в висок, шепча:       — Ты у меня совершенство.       Однако по дороге он вновь позволяет себе вольность — практически весь путь до Дома приёмов проходит с его ладонью на коленке Лэйн. Благо, в салоне царит полумрак, и шофёр, поглощённый дорогой, вряд ли может что-то рассмотреть в зеркале заднего вида.       Встречи с дружественными Союзу странами всегда проходят не так напряженно, совсем не в пример недавней с американцами. Лэйн подмечает это уже на этапе, когда они стоят в небольшой очереди перед гардеробом. Даже смех слышен из зала, а официанты в числе прочего подают чехословацкий напиток — бехеровку, терпкий аромат которой смешивается с запахом дорогих духов, крепкого табака и свежих цветов.       В просторном зале гуляет гул голосов и шагов, приглушённых мягкими коврами и тяжёлыми портьерами. Хрустальные люстры, подобно кометам, осыпают всё холодным светом, подсвечивая тщательно отутюженные костюмы и нарядные платья.       Едва поднявшись по парадной лестнице и держа Бориса под руку, на плечи Лэйн опускается знакомое осознание: она здесь чужая. Белая ворона, залетевшая в не свою стаю — со сверстницами, женами тех, кто рангом ниже Бориса, ей общаться неправильно; градус не понижают. Лишь урывками Лэйн слышит, что разговоры их крутятся вокруг быта, дефицитных товаров и детских болезней. Детей у Лэйн тоже, к слову, нет — эта тема всё ещё слишком острый клинок.       Супруги высокопоставленных чиновников — дамы в возрасте, их украшения блестят бриллиантами; во взглядах больше надменности, подбородки сильнее вздёрнуты — с ними тоже не найти общего языка. Они глядят свысока, как на девочку, которой повезло, безусловно, но которая не понимает истинного значения положения своего мужа. Да и по возрасту они годятся ей почти в матери.       Поэтому Лэйн выбирает привычное — внимательно наблюдать. Но в этот раз она обращает внимание на иное: как к Борису относятся другие. Она видит, с каким уважением к нему обращаются, как слушают — прислушиваются. У него явно есть вес и влияние, он — не один из, он где-то над. Младшие коллеги буквально смотрят ему в рот, словно ждут откровения, старшие — не спорят, узнавая мнение.       Лэйн вдруг осознаёт, что ничего не знает о своём муже: о том, кто он на самом деле, чем занимается, какое место занимает в этом сложном мире политики, дипломатии и власти. «Советник-посланник по особым поручениям» звучит для неё как шарада, как нечто абстрактное, но имеющее под собой сотню слоёв и смыслов. Борис срывается в командировки по одному звонку, работает без выходных и праздников, вечно находится в горах бумаг и неотложных дел.       Любопытство, смешанное с тревогой, охватывает Лэйн. Она хочет узнать подробности, разобрать должность по пунктам, понять, в конце концов, откуда к её мужу подобный пиетет. Лэйн чуть боязливо смотрит на профиль Бориса — он говорит уверенно, с едва заметной холодной улыбкой; держит бокал, из которого не сделал ни глотка. В нём невидимый стержень и сила, а ходы, кажется, просчитаны на сто шагов вперёд.       Это чужой мужчина — Лэйн не знает его. Не тот, который вместе с ней смеётся, который обнимает, ласково шепчет. Не тот, который сказал ей «люблю» и пообещал купить фотоплёнку. Но что главное: который из них настоящий? Или всё это — личины одного человека? Сколько их?       Лэйн даже не замечает, как беседа оканчивается. Борис сдержанно кивает мужчинам в строгих костюмах, с которыми говорил, и ставит нетронутый бокал с шампанским на поднос.       — Устала? — спрашивает заботливо, поглаживая её по плечу.       Лэйн выдыхает — настоящий он с ней. Всё остальное — маски, скрывающие суть. Борис присутствует в поцелуях и объятиях, в действиях, которые не оставляют сомнений в любви. Он во фразах «сам отвезу» и «не ходи — возьми такси», в купленных для неё сапогах и пальто, в платке с алым цветочком и новой блузке, без которой вполне возможно обойтись. Он в отсутствии страха зайти с ней в храм, в выборе быть рядом в самое тёмное и страшное время.       — Не устала. Просто домой хочу.       — Долго не будем, — обещает Борис. — Только официальную часть, и сразу поедем.       Лэйн согласно кивает: после двух недель, что они были вместе почти неразрывно, делиться мужем с работой — задача крайне сложная.       Борис думает, что что-то между ними необратимо меняется — шагов назад больше не делают, а приколотая к платью брошь — самый явный сигнал. Осторожно и боязливо Лэйн впускает его в свою жизнь, открывает сердце. Главное — не сломать её хрупкое доверие, не спугнуть, выбрать тот маршрут, который будет верным.       Разгадать Лэйн было сложно, но возможно, пусть и методом проб и ошибок. Борис привык разбирать задачи системно, по пунктам, рисовать стратегию, держать наготове планы «Б» и «В», но с Лэйн сложнее — как топь перейти.       Фальшь — худший враг, и он это понял. Приверженность лживым идеалам и ценностям, нежелание признавать очевидное. Но стоит показать ей что-то настоящее, выходящее за периметр «правильно» и «нужно», — всё меняется. Лэйн как зеркало, отражает буквально всё. Иногда Борису казалось, что он молодец, старается, а она не принимает, вредная. Но на деле все его действия были продиктованы убеждением, что так якобы необходимо, положено. А стоило сделать искренне — и она менялась, отвечая той же искренностью.       И любить. Безусловно любить. Быть рядом. Стать опорой. Обещать. Выполнять.       Борис действительно выполняет — они покидают Дом приёмов, как только это становится допустимо. Шофёр привозит их домой — в дороге Лэйн, прижавшись щекой к плечу Бориса, даже немного дремлет, тихо сопя, но ноябрьская прохлада улицы быстро разгоняет сонливость.       — Мы же завтра поедем? — на всякий случай уточняет Лэйн, когда Борис в прихожей помогает ей с пальто.       — Конечно, — заверяет он, а затем нерешительно предлагает: — Может, вина откроем? Пластинку поставим.       — Давай. — Лэйн реагирует с радостью, невзначай поглаживая его по груди и ощущая под белой рубашкой тепло кожи. — Пойду бокалы достану.       — А я музыку выберу.       На кухне Лэйн зажигает свет и принимается за дело: к вину нарезает на большое фарфоровое блюдо сыр и фрукты, разламывает на дольки шоколад, красиво их раскладывая. Потом вспоминает, что в холодильнике есть ещё апельсин — Борис привёз вчера пару штук; они и так в дефиците, а в ноябре и подавно, — нарезает его кружочками.       — Ты всё таким красивым делаешь. — Борис бесшумно заходит на кухню, обнимает Лэйн за талию, прижимая её спиной к груди, и целует за ухом, наполняя лёгкие ароматом цветочных духов. — Даже самые простые вещи.       — Вот глупости. — Лэйн хихикает, меняя кусочки местами, чтобы добиться понятной одной ей идеальности. — Пойдём?       Борис кивает, оставляет ещё один поцелуй — в этот раз на щеке; затем достаёт и с лёгким хлопком откупоривает бутылку красного крымского.       — Бокалы возьми, — подсказывает Лэйн, подхватив блюдо двумя руками, и первая направляется в зал.       Просторная комната утопает в полумраке — горит только один торшер с зелёным абажуром, отбрасывающий мягкий, приглушённый свет на стены и мебель. Пластинка уже кружится, звук мягко плывёт по пространству, окутывая и обволакивая. Мелодия старая; в ней смешались саксофон, фортепиано и едва различимые ударные. За незадвинутыми шторами видна ночная Москва — красиво.       Борис неторопливо наполняет алым вином хрусталь, а Лэйн садится, закинув ногу на ногу и смущённо сложив ладони. Она следит за уверенными движениями, в каждом из которых чувствует силу; скользит взглядом по запястьям и красивым длинным пальцам, на одном из которых поблескивает обручальное кольцо. Быть женой Бориса Романова чертовски приятно, нужно заметить.       — За нас, — говорит он негромко, протягивая Лэйн бокал.       Она мягко улыбается и чокается, как только Борис присаживается рядом. Они делают по глотку вина — немного кислого, но не сильно крепкого; приятное тепло всё равно разливается по телу.       В полумраке лица кажутся ещё ближе, чем есть, — или они просто стали слишком родными и знакомыми. Борис приобнимает Лэйн за плечи, ненавязчиво притягивает ближе, и её стопа невзначай скользит по его ноге.       Слова и признания лишние; им хорошо в тишине, созданной из приглушённого света и треска винила — не той тяжёлой, гнетущей и громкой, какая была в начале, а уютной, понятной, близкой. Излишни и сомнения, тревоги, страхи — пусть им не поверят или осудят, но отнять того, что есть, не смогут.       — Иди ко мне, — шёпотом зовёт Борис, и ножка его бокала касается лакированного столика.       Лэйн с готовностью подаётся — как цветок тянется к солнцу. Убирает едва пригубленное вино, и пальцы тут же нежно скользят по щекам Бориса, повторяя контуры, оглаживая морщинки и родинки; глаза блестят, сияют искренней радостью.       — Боренька, — произносит она одними губами, и это имя слаще всего шоколада на свете, нежнее шелков, теплее летнего солнца.       — Что, моя прекрасная? — спрашивает он едва слышно, смотря с обожанием, ловит тоненькое запястье, обхватывает его пальцами, словно боясь выпустить, и целует так, как если бы прикладывался к величайшей святыне в мире.       А затем касается губами губ — сначала нежно, лишь слегка, пробуя, но затем все настойчивее, требовательнее, скользя по ним языком, дразня и маня за собой. Лэйн отвечает мгновенно, забывая обо всём, тонет в его объятиях-омутах, в его запахе, таком необходимом — только им бы дышать всю жизнь.       Музыка продолжает разливаться по комнате, обволакивая и укрывая, подобно тёплому пледу, но двоим уже не нужно ничего, кроме друг друга. Поцелуй становится ещё глубже и откровеннее, языки сплетаются в танце, изучая, исследуя. Лэйн откидывает голову, позволяя Борису завладеть собой полностью, отдаёт тонкую шею на растерзание его нетерпеливости, пылкости и требовательности. Его руки скользят по её спине, прижимая всё сильнее, словно он боится, что Лэйн исчезнет, растает в ночи и растворится в едком запахе неспящего и уставшего за день города.       Стон невольно вырывается из её груди. Кровь приливает к щекам, учащается сердцебиение, желание — жгучее, крепкое — опаляет каждую клеточку тела, заставляя забыть обо всём, что было до этого: страхах, тревогах, сомнениях. Лэйн такого раньше не чувствовала — как будто возвели в бесконечную степень.       За прошедшее время она так по Борису истосковалась, или что-то другое стало причиной — Лэйн не знает; да и не важно, в общем-то. Главное, что он продолжает целовать сладко-сладко и гладить ладонью бедро, забравшись под платье.       Борис отрывается от её кожи — его глаза темны от голода к ней, взгляд полон жажды. Снова целует губы, а затем опускается ниже, расстёгивая платье. Лэйн стонет снова, прикрывая глаза, впитывая его прикосновения и помогая освободить себя от оков одежды. Ей хочется большего, хочется сбросить вместе с тканью все сомнения и стыд, которые присутствовали до этого, быть с Борисом, принадлежать ему без остатка.       Шепча слова восхищения, Борис нежно кусает её за мочку уха, вызывая дрожь — жест простой, но такой интимный и волнующий. Тонкие пальцы Лэйн, отвечая, блуждают по его волосам, спутывают их, задавая темп. Она жаждет большего тепла, его силы и страсти — не может и не желает сопротивляться. Он. Здесь. Сейчас. Немедленно.       У Бориса нет сил перейти в спальню. Он бросает платье в сторону и любуется Лэйн — её красотой, нежностью, хрупкостью. Дыхание перехватывает — у обоих.       Медленно, с трепетным благоговением, Борис сдвигает вниз бретель светлой шёлковой комбинации. Невесомая ткань скользит податливо, гладя молочную кожу тонким кружевом — оно, как морозный узор на стекле, прикрывает груди.       Лэйн делает вдох, вся трепещет, щёки алеют сильнее. Она не делала так раньше, но сейчас тянется к шее Бориса, ослабляет узел на тёмном галстуке, снимает его и отправляет к платью. Следом идут пуговицы, одну за другой она медленно расстёгивает — почти как ритуал.       Они оба замирают на мгновение, будто боясь нарушить момент. Лэйн смущена и взволнована; тяжесть внизу живота пугает и молит её утолить.       Поддаваясь порыву, Лэйн льнет ближе, седлая бедра Бориса, целует его жадно, сдвигая рубашку вниз. Манжеты остаются застёгнутыми, и ей приходится изловчиться, чтобы вынуть пуговицы из их петель. Прижав ладони к щекам, она отстраняется, смотрит секунду в глаза, пугаясь своих собственных действий, а Борис наклоняется и ведёт носом по соблазнительной линии ключиц, опустив руки на её ягодицы.       — Нужно снять, — говорит она, её голос от волнения вырывается едва различимым сипением; цепляя его нательную майку, она обнажает торс и ласково гладит шрам.       Борис ловко меняет позиции: поднимается, прижимая Лэйн к себе, а затем опускает её на место, где только что сидел сам. Она от неожиданности охает и держится сильнее за его плечи.       — Насмотреться на тебя не могу, — шепчет Борис, опускаясь на пол у её ног и целуя колено.       Лэйн снова запускает пальцы в шелковистые волосы, отводя их назад — она бы тоже на него целую вечность смотрела.       Комбинация мягко опускается вниз, подобно невесомому облаку, уступающему место совершенной наготе, прикрытой лишь бельём. Лэйн ощущает себя слишком открытой, чересчур уязвимой, но одновременно самой красивой на свете — озёра глаз не оставляют места сомнениям.       Большие ладони ласкают её живот и бедра — Лэйн дрожит. Борис не осуждает её ни за что, не оценивает — просто любит, принимает такой, какая она есть. Она закрывает глаза, снова стонет, откинувшись на мягкую спинку.       Медленно, не позволяя себе торопливости, Борис гладит её ноги в тонком нейлоне. Затем поддевает застёжку на поясе, следом вторую — опускает чулки также неспешно, миллиметр за миллиметром освобождая светлую кожу, исследуя каждый изгиб. Он властвует и над телом, и над душой, и над разумом — Лэйн позволяет.       Ей хочется раствориться в этой нежности, навсегда остаться в сильных руках, прижатой к груди, слушая, как быстро стучит сердце за рёбрами. Борис, стоящий перед ней на коленях, выглядит как нечто невообразимое, нереальное и невозможное. Полумрак комнаты скрывает его лицо, но Лэйн чувствует его взгляд — обжигающий, проникающий куда-то под кожу.       Она понимает, что даже мечтать о подобном мужчине не могла. Губы приоткрываются, выпуская новый протяжный стон, когда Борис целует её там, где целовать нельзя — в самом интимном месте, пусть и скрытом пока тканью белья. Всё тело будто колет иглами. Это происходит невольно — ей слишком хорошо и приятно, но осознание, где порочное, а где правильное, наступает мгновенно.       — Бо… — едва выдавливает Лэйн, цепляя его волосы у висков; она пытается отстранить его, как будто очнувшаяся от наваждения. — Бо… Боря… Что… Что ты делаешь?       — Тебе не нравится? — Он смотрит снизу вверх, а к страсти в глазах добавляется тревога.       — Я… я… — Лэйн сбивается с мысли и пугается всего происходящего между ними. — Я… нет. Это… нет.       Как ледяной ветер в распахнутое окно, врывается страх. Он что-то ломает внутри, обрывает все нити — воспоминания острыми осколками пронзают насквозь. Лэйн резко отодвигается, как от огня, забивается в угол дивана, прячет лицо в ладонях, крепко сводит бёдра, прижимая колени к груди. Ей хочется спрятаться, исчезнуть, чтобы никто не видел её слабости. Руки дрожат.       — Не могу, — шепчет она, выдыхая боль, отчаяние, страх. — Я… не могу.       Борис не понимает, смотрит на Лэйн выжидающе. Он видит слёзы на дрожащих ресницах и как она закрывается от него, прячется — сердце рвётся от боли. Он чувствует себя виноватым, словно совершил что-то ужасное, а возбуждение, давящее на брючный шов и до этого сводящее с ума от желания, теперь становится напоминанием о том, что он снова спешит и всё портит.       — Что же ты со мной делаешь, Лэйн?       Борис качает головой, хочет обнять её, понимая, что вынужден отступить и дать время. Но Лэйн уворачивается, вскакивает на ноги и убегает, оставляя лишь пустоту и тихую музыку из проигрывателя.       Через минуту в ванной шумит вода.       Дрожащими руками Лэйн достаёт из прически шпильки, складывая их на край умывальника, а по щекам быстро бегут слёзы, размазывая тушь. Страх, жуткий страх — вот что сменило желание. Страх не перед Борисом и близостью, а тем, что всё у них повторится: беременность и потеря. Перед глазами стоит алая капля на чулке, яркая, близкая и, как теперь кажется, очень горячая.       Волосы падают на плечи, и Лэйн закручивает их в небрежный узел. Она глубоко дышит, ища в этом успокоение, затем смывает с лица макияж и смотрит на себя — бледную, с красными глазами. Залезает в ванну, дно которой уже скрыто водой, но скоро выбирается, кутаясь в полотенце. Снова делает глубокий вдох и выходит, натыкаясь на Бориса, который будто бы всё время здесь и стоял.       Он молчит, не делает попыток приблизиться, смотрит на неё с немым вопросом, но Лэйн не знает, что сказать. Её захлёстывает жгучий стыд, ведь даже супружеский долг исполнить не может — зачем она ему вот такая?       — Прости, — только и выдыхает Лэйн прежде, чем убежать в спальню.       Одеяло кажется надёжной бронёй, а планы на завтра — чем-то совершенно несбыточным. Не поедут они никуда, снова отгородятся невидимой стенкой и так за ней и останутся. Музыка больше не играет, а на спинке стула Лэйн замечает своё платье и комбинацию — они выглядят как приговор.       В спальню Борис возвращается почти бесшумно, в одних серых свободных штанах. Он вешает брюки на плечики, щёлкает выключателем лампы со своей стороны, заставляя вспыхнуть тусклый свет, берёт сигареты и зажигалку.       — Боря… — нерешительно зовёт Лэйн, и он оборачивается. — Боренька.       Отбрасывая одеяло, Лэйн подползает к нему по постели, обхватывает его за талию, прижимаясь щекой к груди.       — Не уходи, — шепчет она, продолжая дрожать. — Не уходи, пожалуйста.       — Я всего лишь на балкон курить, — отвечает Борис, машинально проводя ладонью по её волосам.       — И курить не ходи, — твердит Лэйн, не отпуская его, тянется к теплу.       — Я тебя не понимаю, — вздохнув, произносит Борис, бросает сигареты обратно и обнимает её в ответ. — Не понимаю, Лэйн.       — Я боюсь, — шепчет она.       — Чего? — Сжав её подбородок, Борис ищет ответы в глазах.       — Что всё повторится, — выдыхает Лэйн, отстраняется и усаживается, поджав под себя ноги.       Изогнув вопросительно бровь, Борис опускается рядом и сжимает её ладонь в жесте немой поддержки и готовности слушать.       Лэйн говорит, преодолевая стеснение и радуясь, что свет не такой яркий, чтобы отчётливо было видно её лицо:       — Я… не знаю, как не беременеть, Боря. — Она смотрит на свои колени, обтянутые тканью сорочки. — И… и можно ли. И… боюсь. Понимаешь? А если опять…       — Светлая моя девочка.       Борис внезапно наполняется невероятной нежностью и одновременно чувством вины. Он не разгадал её тревоги, решив, что Лэйн снова хочет отдалиться от него, уколоть своей холодностью, а ей, чистой и юной, не известны тонкости, которые знает он. Борис привлекает Лэйн ближе, прижимает к себе и целует в висок.       — Мы с тобой будем осторожными, — произносит он, гладя костяшками пальцев её скулу. — Чтобы всё получилось, я должен… хм… — запинается, подбирая слова; Лэйн же смотрит на него, широко распахнув и без того огромные глаза. — Заканчивать в тебе. Это вполне возможно контролировать.       Лэйн кусает губу, укладывая в голове новые знания — в журналах она явно читала не о том.       — Будем пользоваться презервативами.       — Угу. — Лэйн краснеет ещё сильнее и бормочет: — Изделие номер два. Я думала, что они от… болезней.       — В том числе. Это всё, конечно, не так надёжно, как воздержание, но, Лэйн, я за полгода взвою без тебя. — Лицо Бориса приобретает мученическое выражение. — И это не образно.       Лэйн хихикает, но всхлипывает. Выходит смешно.       — Ты мне доверяешь? — мягко спрашивает Борис, распуская ей волосы, которые тут же падают на плечи.       — Доверяю, Боренька, — с губ срывается тихий шёпот.       — Я хочу сделать тебе… приятное, — говорит он, проявляя осторожность. — Если позволишь.       Пару раз моргнув, Лэйн нерешительно кивает.       — Если вдруг тебе не понравится, — продолжает Борис, — просто скажи мне, договорились?       Снова кивок.       Борис осторожно и бережно укладывает Лэйн на подушки. Целует шею, плечи, сдвинув бретели, возвращается — в недавний момент, где казалось, что у них всё идеально.       Лэйн нерешительно обнимает его, обвивая ногами за бёдра, ощущая, как снова твердеет его возбуждение. В её зрачках не только страхи и не забытые боли: там есть желание — робкое, затаённое, но всё же живое.       Полумрак окутывает их тонкой вуалью, скрывая и одновременно демонстрируя важное — взгляды, в которых обоюдная страсть переплетена с нежностью, восхищение, как будто они видят друг друга впервые. Губы соединяются жадно, дыхания учащаются, руки цепляют одежду, торопясь избавиться от неё, чтобы быть вместе по-настоящему, без преград.       Борис опускается губами ниже: ключицы, грудь — он зацеловывает её полушария, мнёт пальцами, заставляя Лэйн стонать — это лучше музыки. Влажной дорожкой продолжает путь: к животу и ниже, мазнув языком по выступающей косточке. Лэйн выгибается и оттягивает его волосы.       Она ощущает себя рядом с ним почти крошечной — Борис такой сильный, большой. Но его тело не придавливает её к постели, наоборот, ощущается только надёжностью и теплом. Лэйн спускается руками на его широкие плечи, гладит твёрдые мышцы, а после вскрикивает — от неожиданности и какого-то совершенно неясного ей ощущения.       Она смотрит вниз, чуть приподнявшись на локтях, но тут же падает обратно, закрывая ладонью глаза — картина предстаёт запредельная. Лицо Бориса между её ног, пальцы бережно раздвинули складки, а губы там, где им ни в коем случае не место.       Лэйн испытывает стыд, непривычность, неправильность; но в то же время… приятно? Да, ей нравится — тело охотно отвечает на такие ласки, не просто пробуждаясь, а почти горя. Она инстинктивно подаётся вперёд бёдрами — для Бориса это сигнал продолжать интенсивнее.       Под его языком, скользящим то быстрее, то медленнее, Лэйн мечется, ёрзает на постели, стонет, скулит, вскрикивает, стараясь заглушить это, прикусив запястье. Ей и до этого было хорошо и приятно с Борисом в той тесноте, что он дарил, вторгаясь в неё, от того, как двигался, параллельно целуя. Но сейчас это нечто совершенно иное, ранее не испытанное. То, что не хочется прекращать.       Лэйн пытается произнести имя Бориса, наполняя буквы восторгом и нежностью, но губы не слушаются, выпуская на волю очередной долгий стон. Глаза закатываются, во всём теле что-то напрягается, будто струны дрожат, а затем резко ослабевает, и это похоже на падение в бездну восторга. Тугой узел, что сладко тянул внизу живота, ослабевает, и всё, что ниже, сводит в сладостном спазме, который нельзя контролировать. Лэйн отчаянно ищет опору, цепляясь за ткань простыни, но это не кажется надёжным — другое дело плечи Бориса, в них она впивается и продолжает громко стонать.       Борис отстраняется, гладит остроту колен, смотрит лукаво, с довольством — волосы Лэйн разметались по подушкам, щёки заалели, веки устало опустились, губы изогнулись в блаженной улыбке. Вот такую её он хотел с первого дня — разомлелую и довольную.       — Не смотри так, — бормочет Лэйн.       — Откуда ты знаешь, что я смотрю? — Он тянется к ней, чтобы убрать со лба прилипшую прядку. — Глаза же закрыты.       — И я никогда их не открою.       Смех вырывается из груди Бориса. Он ложится рядом, обнимает, уткнувшись носом в изгиб шеи, и мурлычет на ухо:       — Понравилось?       — Стыдно. — Поднять веки Лэйн так и не решается. — Ужас какой.       — Нечего стыдиться, родная, — Борис продолжает посмеиваться, накрывает ладонью её грудь и прижимается пахом к бедру. — Устала? Будешь спать?       Лэйн поворачивается на бок и всё же открывает глаза, встречаясь с Борисом взглядами. Она гладит его по щеке:       — Не буду, не хочу, чтобы ты… всю ночь выл.       Борис откровенно и громко хохочет, сгребает её в охапку, крепко целует, подминая под себя — так, что дыхание перехватывает. Зарывается пальцами в волосы, прижимает к себе ещё ближе, желая слиться в одно целое. Опускает ладонь на ягодицу, ведёт вниз по ноге, а затем резко закидывает её себе на талию. Лэйн прикусывает его губу.       — Моя красавица.       С низким стоном удовольствия Борис медленно толкается, погружаясь во влагу её желания — и Лэйн тоже стонет. Он не торопится, осторожничает, следит за реакцией, вновь возвращается к поцелуям, на которые охотно получает ответы.       Лэйн прижимается к Борису с каждым разом сильнее, закидывает вторую ногу ему на спину и жарко шепчет ему имя в самое ухо, сгорая от желания — снова. Руки скользят от плеч к спине, где цепляются за напряжённые мышцы, царапают, заявляя о власти над ним.       Лэйн извивается в такт движениям — они стали быстрее, смелее, настойчивее; каждый толчок отзывается волнами наслаждения. Их тела сплетаются в танце, близком, чувственном, древнем, как мир; спальню наполняют звуки любви. Быстрее, быстрее, тягуче-медленно, и снова быстро, целуясь, сминая друг другу губы.       Борис чувствует, что близок к финалу. Он останавливается, отстраняется, осторожно берёт ладонь Лэйн, пытаясь найти в её глазах сомнения — однако там только покорность и готовность на всё.       — Хочу, чтобы ты почувствовала, — шепчет Борис и нерешительно опускает её пальцы на своё возбуждение, направляет, показывает, как нужно. — Мне так хорошо с тобой, Лэйн.       Она смущается, шире распахнув глаза, — всё это неправильно и порочно, опять. Но Борис смотрит с любовью и нежностью, явно не считая, что происходит нечто неверное, и ему сложно отказать. И не хочется — напротив, необходимо изучать его тело и все возможные грани страстности.       Лэйн сжимает пальцы сильнее, нерешительно скользит по твёрдости, следя за лицом Бориса, стараясь уловить его ощущения, — ответом становится его низкий стон удовольствия.       — Можешь немного быстрее, — подсказывает Борис мягко, и Лэйн слушается, продолжая ласкать; она понимает, что ей это нравится.       Нравится доставлять удовольствие, нравится быть желанной и нужной, нравится быть любимой — любимой им. Только им.       — Продолжай. — Борис кладёт свою руку поверх её, помогает; тело наполняется приятным напряжением. — Не останавливайся, родная.       Ещё одно движение — и тёплое семя падает Лэйн на живот. Она закрывает глаза, наполняясь виной, смущением, удовлетворением и какой-то совершенно неземной близостью — сразу всё смешалось в её душе.       Борис укладывается рядом, обнимает и целует её в лоб. Между ними сейчас не просто треснула ледяная корка — начался ледоход. Подхватив бессмысленные обиды, боли, страхи и трудности бурные воды несутся по руслу к будущему, сметают всё на своём пути, не оставляют больше места сомнениям.       Сердце Лэйн колотится, подобно пойманной птице, что бьётся в клетке, — но в этот раз она никуда не хочет лететь.