Глава 25. Предательство

Утром Амина пришла сама. В комнатах, где обычно спали, теперь лежали раненые, на матрасах, на раскладушках, прямо на полу, укрытые чем нашлось. Она не остановилась на пороге, вошла, огляделась и сразу начала делать то, что умела. Подошла к первому, присела рядом, поднесла кружку к губам, придержала голову, чтобы он не захлебнулся. Она ходила от одного к другому, меняла воду, подбирала упавшие повязки, звала медика, когда видела, что что-то не так. Где-то держала руку, пока накладывали швы, где-то просто сидела рядом, пока человек приходил в себя. Иногда она ловила на себе взгляды: усталые, благодарные, цепляющиеся. Она не отводила глаз, но и не задерживалась дольше, чем нужно. Она не спрашивала, кто они и откуда. Сейчас это было неважно. Важно было, что здесь и сейчас она может сделать хоть что-то и этого оказалось достаточно, чтобы держаться. Разумовский перехватил её в коридоре, почти на повороте, когда она уже несла новую кружку с водой. Взял за локоть так, что она сразу остановилась. Лицо у него было серое от усталости. — Туда больше не ходи. Она подняла на него взгляд. — Им нужна вода, — ответила она. — И кто-то, кто рядом. Медики не успевают. — Я сказал не ходи. Там небезопасно. И ты не санитарка. Она сжала пальцы вокруг кружки. — Я справляюсь. — Ты уже «справлялась». Помнишь? Один раз у тебя уже был раненый. Она побледнела, но не отвела глаз. — Тогда было иначе. — Нет, — отрезал он. — Было ровно так же. Ты полезла туда, где кровь, боль и мужики, которые хватаются за всё живое, потому что думают, что умирают. И мне потом вытаскивать тебя из этого. Мне. Потому что если с тобой что-то случится, отвечать буду я. Она вдохнула, собираясь с силами. — Я не маленькая, — сказала она тихо. — И я не мешаю. Я помогаю. — Ты мешаешь мне, — сказал он прямо. — Потому что я каждые пять минут думаю не о том, кто истечёт кровью, а о том, где ты и что с тобой. И это плохая роскошь. Она замолчала. — Амина. Я запрещаю. Не потому, что ты не можешь. А потому, что я не готов платить за твоё упрямство. Она ещё секунду постояла, словно проверяя, не уступит ли он. Не уступил. Тогда она молча развернулась и пошла в сторону лестницы, не оглядываясь. Сережа не хотел, чтобы к ней снова тянулись грязные, дрожащие, благодарные руки. Не хотел, чтобы на неё снова смотрели так, как смотрят на последнюю опору, на тепло, на что-то живое посреди боли. Не хотел, чтобы её снова трогали, случайно или нарочно, под предлогом слабости, ранения, страха смерти. Его выворачивало от самой мысли, что кто-то может принять её простое движение, кружку воды, тихий голос, внимательный взгляд, за обещание. Что кто-то снова перепутает благодарность с правом, а человеческое участие с близостью. Что кто-то может влюбиться в неё за то, что она просто была рядом, и решить, что этого достаточно, чтобы присвоить. Он слишком хорошо знал, как это работает. Знал, как легко в таких местах цепляются за любой свет и как быстро этот свет начинают считать своим. И мысль о том, что она окажется в этом, вызывала в нём глухую, вязкую ярость. Он стиснул зубы и пошёл дальше по коридору, заставляя себя думать о другом, вышел во двор, закурил резко. Дым обжёг горло, но это было даже кстати, отвлекало. — Ты чего? — раздалось сбоку негромко. Серёжа не ответил Олегу сразу. Докурил до половины, потом ещё раз затянулся, слишком глубоко. Выдохнул. — Я злюсь, — сказал он наконец. — На кого? — На себя. — Хочешь сказать, что опять не спал? Он бросил окурок в жестяную банку, не глядя, промахнулся, выругался вполголоса и тут же прикурил следующий. Руки дрожали едва заметно, Олег это видел. — Я её хочу, — сказал Разумовский глухо. — Сильно? — Настолько, что уже не смешно, — Серёжа хмыкнул без радости. — Я всё время смотрюна ее запястья. Как она наклоняется. Как дышит. Волков помолчал, потом тихо сказал: — Ты не первый день живёшь с тем, что хочешь то, что нельзя. — Это другое, — отрезал Серёжа. — Это война, риск, адреналин. А здесь… здесь я понимаю, что если сорвусь, это будет уже не про меня. Это будет про неё. И ей потом с этим жить. Он посмотрел на друга впервые за разговор. — Я не хочу её ломать, Олег. Но я хочу её так, что это уже мешает думать. — Тогда держись от неё подальше, — сказал он просто. — Ты правда думаешь, что это работает? — Хочешь привезу девочек? Серёжа резко повернул голову. Взгляд был такой, что Волков сразу понял, чтопопал не туда. — В дом? Сюда? — Ты не первый и не последний, кого накрывает. Это нормально. — Нормально, — эхом повторил Разумовский и коротко усмехнулся. — Знаешь, что ненормально? Он сделал шаг в сторону дома, ткнул сигаретой в сторону стены, где за окнами была кухня, лестница, её комната. — Привести сюда чужих баб, чтобы они ходили по тем же коридорам, где она живёт. Садились на те же стулья. Смеялись. Чтобы это всё было здесь. Он с силой выдохнул дым. — Мне от одной этой мысли блевать хочется. Олег нахмурился. — Тогда есть место в городе. Если тебе просто… если тебе надо сбросить это, а не устроить цирк. Серёжа медленно затянулся. Дым резал горло, но не успокаивал. Он смотрел в землю, туда, где пепел от сигареты уже рассыпался серыми точками. — Там не знают, кто ты? — спросил он глухо. — Знают ровно столько, сколько нужно, — ответил Волков. — Деньги вперёд, разговоров ноль. Серёжа кивнул не сразу. Сначала сжал челюсть, будто внутри ещё шёл спор, короткий и злой. Потом всё-таки выдохнул: — Ладно. Олег посмотрел на него внимательнее. — Точно? — Да. Он затушил сигарету о край бетонной стены, слишком резко, будто наказывал себя за само согласие. — Сегодня, — добавил он. Олег кивнул. — Я всё устрою. Никто не узнает. — И не должен. Он ещё секунду постоял, потом пошёл прочь, не оглядываясь. Вечером они выехали вдвоём. Машина шла ровно, фары вырезали из темноты узкие полосы улиц, и город казался чужим и безразличным, как декорация, выставленная специально для того, чтобы здесь ничего не значило по-настоящему. Серёжа смотрел в лобовое стекло, не цепляясь взглядом ни за надписи, ни за людей, ни за редкие огни окон. Он ехал, как на задачу: доехать, сделать, вернуться. Олег несколько раз бросал на Разумовского короткий взгляд, но ничего не говорил и за это командир был ему благодарен. Дом оказался в глубине двора, низкий, неприметный, с облупленной штукатуркой и тяжёлой дверью без табличек. Никаких фонарей, никакой вывески, только слабый свет из окна на первом этаже. Волков припарковался, заглушил двигатель. — Здесь. Серёжа кивнул и вышел из машины. Вечерний воздух ударил в лицо тяжёлой смесью пыли, нагретого камня и запахов чужой еды, доносившихся из открытых окон. Он вдохнул глубже. Сердце билось ровно, даже холодно. Это было не возбуждение и не предвкушение, скорее напряжение, стянутое в тугой узел, который он так и не смог распустить за весь день. Их встретила женщина лет сорока. Она осмотрела их без спешки, задержала взгляд на Серёже дольше, чем требовалось и молча отступила в сторону, освобождая проход. Никаких лишних слов, никаких вопросов. Она лишь кивнула в сторону одной из дверей, и Разумовский вошёл в небольшую комнату с узкой кроватью и тусклым светом. Комната была слишком простой, почти безликой. Серёжа остался стоять, не раздеваясь, прислушиваясь к себе и к звукам за стеной. Через несколько минут дверь приоткрылась, и вошла молодая девушка. Он поднял на неё взгляд и внутри всё сразу неприятно, резко сжалось. Это было не сходство в деталях, а что-то более опасное: общий силуэт, тёмные волосы, платок, тонкая шея, даже походка. В этом образе было слишком много того, от чего он пытался уйти, слишком близко к той самой линии, которую он сегодня уже пересекал в мыслях и от которой бежал сюда. Он нахмурился ещё до того, как она успела произнести хоть слово. — Нет, — сказал он почти грубо. — Не это. Девушка остановилась. В её взгляде на мгновение мелькнуло удивление, а затем привычное, выученное равнодушие. Очевидно, она слышала подобное не впервые. — Что именно? — спросила она спокойно, без обиды и без любопытства. Серёжа отвёл глаза, сжал челюсть. Раздражение накатывало глухо и тяжело, а слова подбирались плохо. — Мне нужно другое, — сказал он коротко. Она кивнула, не задавая лишних вопросов, развернулась и вышла. Дверь закрылась, и в комнате снова стало слишком тихо. Его бесило не сходство само по себе, а то, что оно вообще имело значение. То, что образ Амины оказался сильнее любого намерения отвлечься. За стеной послышались приглушённые голоса, затем шаги. В комнату вошла женщина постарше. Она вошла без спешки, прикрыла дверь за собой и на мгновение остановилась. Двигалась она уверенно, без суеты, так, как двигаются люди, которые давно знают своё место и свою роль и не нуждаются ни в подтверждении, ни в одобрении. Серёжа стоял у стены, опираясь плечом, и смотрел на неё почти отстранённо. Она не улыбалась, не заигрывала, не пыталась поймать взгляд. Просто подошла ближе и остановилась на расстоянии вытянутой руки. Её взгляд был спокойным, внимательным, почти деловым. — Можно? Она протянула руки и коснулась ткани у него на плечах, расстегнула верхнюю пуговицу, потом следующую, не торопясь и не задерживаясь на коже дольше, чем требовалось. Серёжа чувствовал её пальцы, но не отвечал. Стоял, позволяя происходящему идти своим чередом. Женщина шагнула чуть ближе, чтобы снять куртку полностью. Ткань соскользнула с его плеч, и она аккуратно повесила её на спинку стула. Затем снова повернулась к нему. Между ними осталось совсем немного пространства, но она не сокращала дистанцию намеренно, не нависала. — Садись, — сказала она тихо, указывая на край кровати. Он подчинился без слов, сел, расставив ноги, упёршись ладонями в колени. Тогда она снова потянулась к нему. Пальцы легли на воротник рубашки. Расстёгивали пуговицы медленно, одну за другой, Серёжа почувствовал, как прохладный воздух касается кожи под тканью, как напряжение внутри не ослабевает, а наоборот, становится плотнее, тяжелее. Он смотрел куда-то мимо, не на неё. И именно в этой тишине, в этих ровных, выверенных движениях его накрыло вспышкой. Совсем не её руки. Совсем не этот запах. Лёгкое касание ткани платка у горла, когда Амина поправляла его перед выходом. Чёткая линия её запястья, когда она тянулась за книгой. Слишком ясное, слишком близкое присутствие, возникшее внутри него так резко, что он на мгновение потерял ориентацию. Женщина почувствовала. Её руки замерли, она подняла на него взгляд. — Ты не здесь, — сказала она спокойно, скорее констатируя, чем спрашивая. Он резко выдохнул, словно только сейчас понял, что всё это время задерживал дыхание. Кивнул. — Не здесь, — подтвердил глухо. Она не стала спорить и не пыталась вернуть его внимание. Только медленно убрала руки и сделала шаг назад, давая ему пространство. — Тогда не надо, — сказала она так же спокойно, как и начала. — Насильно тебе не нужно. Он поднялся почти сразу, будто боялся, что если задержится ещё на секунду, всё снова пойдёт не туда. Потёр лицо ладонями, коротко кивнул ей. — Прости. Она ответила тем же коротким кивком. Он вышел в ночь, в холодный воздух, который ударил в лицо и неожиданно оказался спасительным. Закурил, сделал глубокую затяжку и только тогда позволил себе выдохнуть. Он прижался спиной к холодной стене, будто искал у неё опоры, и на несколько секунд закрыл глаза. Его буквально раздирало изнутри, чем-то глубже, там, где сходятся злость, стыд и бессилие. Желание никуда не делось, но теперь оно было перекручено, исковеркано, превратилось в боль, от которой хотелось выть, а не искать продолжения. Волков возник ниоткуда, остановился, посмотрел несколько секунд. — Ну ты и мудак, — сказал он спокойно. Серёжа даже не обернулся. — Отъебись. — Нет, не отъебусь. Потому что ты сейчас ведёшь себя как подросток. — Следи за языком. — Ты за этим сюда ехал? Чтобы сбежать через пять минут и потом прижиматься к стене, как будто тебя насильно сюда затащили? Разумовский стиснул зубы. — Ты нихера не понимаешь. — Я как раз всё понимаю, — Волков пожал плечами. — Ты хотел трахаться. Поехал. Попробовал. Не смог. Потому что тебя клинит. Потому что хочешь конкретного человека, а заменить не получилось. Невероятно. Серёжа отвернулся. — Закройся. — Соберись, блядь. Ты, сука, генерал, а не рядовой. *** Машина шла ровно, без рывков, и этот однообразный гул дороги неожиданно действовал успокаивающе. Серёжа сидел молча, смотрел вперёд, но видел не трассу, а ту внутреннюю пустоту, в которой наконец перестали сталкиваться обрывки мыслей. Всё, что было там, в чужом доме, осталось позади. Он ясно понимал, что не может просто взять Амину, как бы сильно его к этому ни тянуло. Не потому, что «нельзя» в принципе, жизнь давно отучила его мыслить такими категориями, а потому, что с ней это означало бы слишком многое сразу. Для неё сам замысел близости без обязательств был бы непонятен и чужд. В её мире это если и не считалось величайшим оскорблением, то точно лежало за той чертой, за которую она просто не смогла бы переступить, даже если бы попыталась. Она не из тех, кого можно «пережить» и оставить позади. Она слишком настоящая, слишком собранная внутри, даже когда внешне казалась тихой и послушной. В ней не было игры, не было хитрости, только попытка удержаться, сохранить себя в мире, который этого не поощрял. Для неё он был фигурой опоры. Человеком, от которого зависели решения, безопасность, порядок. Тем, кто объяснял, как здесь всё устроено, где можно стоять, куда идти, а куда — нельзя. И в этом положении любое его желание переставало быть просто желанием. Оно автоматически становилось давлением, даже если он сам этого не хотел. Эта мысль не приносила облегчения, скорее, делала всё тяжелее. Он злился на себя за то, что тело упрямо жило своей жизнью, но ещё больше за то, что вообще допустил это напряжение. За то, что позволил ей стать центром, вокруг которого всё внутри начало сбиваться с курса. Он знал: если он переступит эту грань, она не станет сопротивляться. Не потому, что хочет, а потому что привыкла доверять. И именно это пугало его больше всего. В ее доверии было слишком много ответственности, такой, от которой нельзя отмахнуться. Они ещё не успели заглушить мотор, когда к машине быстрым шагом подошёл связной. — Один из раненых пришёл в себя, — выдохнул он. — Их ждали, знали время, количество, порядок движения. Их вывели. Слили. Олег коротко выругался сквозь зубы и отвернулся, закуривая. — Он уверен? — Говорит, что противник вышел точно в точке сбора. Серёжа медленно кивнул. — Где он? — Внизу. В гостевой. Медик рядом. Он пошёл к дому, уже не оглядываясь. Олег догнал его через пару шагов. — Значит, всё-таки утечка, — сказал он тихо. — Я же говорил, что это не просто невезение. — Да, — глухо ответил Серёжа. *** Раненый лежал на узкой кровати у стены. Бледный, щеки запавшие, под простынёй угадывалась неподвижность плеча, перебинтованного так плотно, будто его стягивали. Глаза были открыты. Медик хотел что-то сказать, но Серёжа поднял ладонь, тот кивнул и вышел, прикрыв дверь. — Говори. Раненый сглотнул. — Нас вели. Они были уже там. Не в засаде «на удачу». Они ждали именно нас. Командир сделал шаг ближе. — Кто ещё мог знать маршрут? — Все, кто видел полную карту. — Конкретно. — Штаб. Связь. Те, кто был при последнем уточнении. Серёжа подошёл вплотную. Наклонился, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Ты понимаешь, что сейчас сказал? — Понимаю, — ответил тот. Разумовский кивнул. Теперь сомнений не было.Это была не ошибка, не случайность. Это был предатель. И он уже знал: пока он его не найдёт, ни сон, ни покой, ни «правильные решения» больше не имеют смысла. *** Они сидели над столом с картой уже второй час. Бумага была испещрена пометками, стрелками, короткими надписями на полях. — Вот здесь они были заранее, — сказал Серёжа, не отрывая взгляда от карты. — Здесь перекрыли отход. Это не случайность. Это работа по информации. Волков кивнул. — Значит, слив, — произнёс он. — Причём точный. — Да. — Тогда круг простой, — продолжил Олег. — Те, кто видел маршрут целиком. — Именно. — Связь, штаб, последние корректировки, — перечислял Волков, загибая пальцы. — И все, у кого была возможность выйти за периметр до выезда. Он сделал короткую паузу. — Вадим, например. Серёжа медленно выпрямился, откинулся на спинку стула. — Я о нём тоже подумал, — сказал он. — Но он дал координаты. И они совпадают. — Иногда сливают часть, чтобы прикрыть целое, — спокойно заметил Волков. — Ты это знаешь. Командир не ответил. Он действительно это знал. Олег затушил сигарету, наклонился вперёд, уперевшись локтями в стол. — Но есть ещё одно имя, — сказал он тихо. — Которое ты не хочешь трогать. Серёжа поднял взгляд. — Не начинай. — Я и не начинаю, — так же спокойно ответил Волков. — Я перебираю варианты. Как ты сам просил. Он выдержал паузу, затем произнёс: — Амина. — Нет, — сказал Серёжа сразу. — Даже не обсуждается. — Я не говорю, что она предатель, — отрезал Олег. — Я говорю, что она фактор. — Она карты толком не понимает, — холодно ответил Серёжа. — И ты сейчас лезешь туда, куда не надо, Волче. — Значит, свои, — сказал Олег наконец. *** Напряжение в Разумовском не спадало, а накапливалось, как вода под плотиной, где уже слышен треск, но ещё кажется, что выдержит. С утра он держался на голой дисциплине. Отдавал приказы, принимал доклады, кивал там, где нужно было кивать, даже бросил пару шуток. Он делал всё правильно и чувствовал, как внутри что-то медленно, неумолимо смещается. К полудню его раздражало буквально всё. Громкие шаги в коридоре били по нервам, как удары молотком. Запах еды из кухни вызывал глухую злость, будто кто-то позволил себе роскошь, на которую он сейчас не имел права. Чужие голоса за стенами казались подозрительными, слишком живыми, слишком спокойными. Он выходил во двор покурить и злился на солнце за то, что оно светит так же, как всегда. Возвращался в кабинет и бесился от собственной тени на стене. Мысли не двигались, а крутились, застряв в одном и том же месте. Предатель где-то рядом. Раненые лежат в доме. Кровь ещё не высохла. Дом переполнен людьми, шумом, болью. И под этой же крышей Амина. Его собственная ошибка, его слабость, его спутанная зона, где он перестал понимать, где заканчивается ответственность и начинается желание. К обеду плотина внутри него дала трещину. Он ворвался к ней без стука. Амина сидела за столом, склонившись над бумагами, и медленно подняла голову. В этот момент Серёжа уже был в комнате, и в его движениях не было ни колебания, ни объяснения. Подошёл к столу и одним резким движением сгрёб всё на пол. Бумаги разлетелись, карандаш с глухим стуком покатился под кровать. Он тут же выдвинул ящик стола до упора, дёрнул его вверх, встряхнул, и нитки, клочки бумаги, какая-то мелочь рассыпались по полу. Не задерживаясь, он развернулся к шкафу, дёрнул дверцу, начал вытаскивать одежду, швыряя её на пол, не глядя, словно надеялся, что правда сама выпадет из складок ткани. Амина встала, сделала шаг назад, потом ещё один, пока спиной не упёрлась в стену. Он перевернул подушку, поднял край матраса, заглянул под кровать, словно ожидал увидеть там готовый ответ. Затем снова выпрямился и принялся трясти её книги, одну за другой. Амина смотрела, как он разрушает её порядок, ее привычное, маленькое, собранное пространство рассыпалось у него под руками. Она не плакала. Не пыталась что-то защитить. Не произнесла ни слова. А он все искал и не находил ни улик, ни тайников, ни намеков. В какой-то момент Серёжа выдохся, остановился посреди комнаты. Под ногами хрустели бумаги, вокруг валялась сброшенная одежда, вывернутые ящики, раскрытые книги. Он оглядел этот хаос и вдруг понял с пугающей ясностью: он не искал здесь ничего конкретного. Ни доказательств, ни ответов. Он ворвался, потому что больше не мог удерживать в себе этот комок злости, страха, стыда, вины и желания, спутанных в один узел. Он медленно опустил руки. Провёл ладонью по лицу, задержался на переносице, закрыл глаза на секунду и в этой же секунде понял, что только что перешёл черту, которую сам же и охранял. Когда он снова открыл глаза, в комнате было слишком тихо. — Я… — начал он и замолчал. — Это было лишнее. Я перегнул. Он медленно опустился на корточки, потом сел прямо на пол, не разбирая, что под ним, карты, её тетради, обрывки бумаги. — У нас в доме предатель, — сказал он негромко, будто продолжал мысль, начатую задолго до этого. — Эти смерти… они не потому, что не повезло. Не потому, что ошибка по карте. Кто-то сливает. Амина вме еще стояла чуть в стороне, прислонившись плечом к стене, и слушала так же внимательно, как слушала его всегда, когда он говорил о серьёзном. Он поднял голову и посмотрел на неё. — Я не имею права промахнуться. Если я ошибусь, то погибнут ещё. И я… — он замолчал, подбирая слова, — Поэтому я и рванул сюда, не потому что думал, что это ты. Не потому что искал именно здесь. А потому что… Её ладонь легла ему на волосы. — Я понимаю, — сказала она тихо. — Правда понимаю. Она медленно, успокаивающе провела пальцами. — И я не злюсь. — Мне жаль, — глухо сказал он, не поднимая головы. — Я не имел права… — Ты имел право бояться, — спокойно перебила она. Она опустилась рядом, на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Её колени коснулись пола, юбка зашуршала. — Я здесь и я не враг тебе. Он сидел среди её вещей, среди ее порядка, который сам же и уничтожил, и думал, что все это время его тянуло к ней так сильно, как нельзя было. Уже много дней он ловил себя на взглядах, задерживался дольше, чем нужно, его тело реагировало отвратительно. А она, она, посреди этого отвратительного хаоса, устроенного им же, просто положила ладонь ему на голову и утешала. Так, как будто он этого хоть немного заслуживал. *** К вечеру Сережа был уже пустой. Не яростный, не собранный, а выжатый до дна. Выпил почти машинально, не считая стаканы, не ловя момент, когда вкус спирта перестал ощущаться. Просто нужно было заглушить всё разом: шум в голове, липкое чувство вины, усталость, которая не проходила. Он не пошёл в спальню. Кабинет показался правильнее, свалил на стол бумаги, сдвинул ногой стул, тяжело опустился на диван, не раздеваясь. Куртка осталась на нём, ботинки тоже. Сон пришёл не сразу. Алкоголь держал тело в вязкой полудрёме, мысли путались, всплывали обрывками: карты, голоса, её рука в его волосах. Он сжал челюсть, перевёл дыхание, заставил себя думать о чём угодно, кроме этого. В какой-то момент напряжение всё-таки отпустило. Плечи обмякли, дыхание стало ровнее. Он уснул тяжело, без снов. *** Было уже совсем поздно. Амина сидела на кровати, поджав ноги, в тонкой ночной рубашке. Книга лежала у неё на коленях, раскрытая почти на середине. Она давно должна была уснуть, но история затянула её, и она позволила себе ещё несколько страниц, совсем чуть-чуть, прежде чем закрыть глаза. Именно в этот момент в коридоре скрипнула половица. Звук был негромкий, но слишком отчётливый, чтобы его можно было спутать с обычным потрескиванием дома. Старое дерево всегда предупреждало заранее, и Амина это знала. Она замерла, не перелистывая страницу, не меняя позы. Сердце на мгновение ускорилось, будто пропустило удар, а потом забилось глухо и тяжело. Дозорные? Ещё шаг. Потом тишина. Кто-то остановился где-то неподалёку: у двери кабинета или чуть дальше, у лестницы. Амина выждала несколько секунд, прислушиваясь к собственному дыханию, которое вдруг показалось ей слишком громким. Потом медленно, стараясь не задеть кровать, встала и подошла к двери. Осторожно приоткрыла её. Коридор был тёмным. Только из дальнего окна тянулась узкая, холодная полоса лунного света. И в этой полосе она заметила движение - чёрную, неровную тень, которая скользнула вдоль стены и исчезла за дверью кабинета. Это не солдат… На тумбе у выхода стоял медный подсвечник. Амина взяла его в руку, почувствовав под пальцами холод металла. Это придало ей странную, хрупкую решимость. Она вышла в коридор и тихо пошла следом. Дверь кабинета была приоткрыта. Изнутри не доносилось ни звука, только едва различимый шорох, почти дыхание. Амина заглянула внутрь. Серёжа спал прямо на диване, не раздеваясь. Одна рука свисала вниз, пальцы разжаты, лицо было усталым, почти неподвижным. Он спал глубоко. И над ним была тень. Человек стоял слишком близко, наклонившись, как будто рассматривал или примерялся. В руке у него блеснул нож. Амина не думала ни секунды. Она рванулась вперёд и встала между тенью и Серёжей, выставив подсвечник, пытаясь оттолкнуть, заслонить, закрыть собой. Она увидела, как рука с ножом дёрнулась, пошла вниз и в тот же миг почувствовала резкую, ослепляющую боль под ключицей. Воздух выбило из лёгких. Она машинально опустила глаза и увидела лезвие у самой кожи, а потом его уже не было. Вместо него была кровь. Много крови. Тёплой, внезапной, растекающейся по ткани ночной рубашки из раны, которой ещё несколько секунд назад не существовало. Рука Амины разжалась и подсвечник упал на пол с глухим стуком. Тень отпрянула так же резко, как и ударила. Не задержалась ни на миг, нож выскользнул из руки и ударился о пол. Нападавший не стал добивать, проверять или оборачиваться. Он уже отступал, пятясь, почти на ощупь, а затем резко развернулся и метнулся к окну. Серёжа среагировал раньше, чем успел подумать. Он даже не сразу понял, что именно услышал, резкий звук удара, сдавленный выдох, звон металла, но этого оказалось достаточно. Тело сработало само, по старой, выученной до костей схеме. В голове щёлкнуло: нападают. Он рванул нападавшего к себе, почти вслепую, и тут же впечатал в стену, так, чтобы сбить дыхание и не дать ни шанса вывернуться. Затылок с глухим стуком ударился о камень. Чужое тело дёрнулось, хрип сорвался сам собой потому что его ладонь уже сжимала горло изо всех сил. И в этот миг Разумовский почувствовал как это тело не сопротивлялось силе, а поддавалось ей. Хрупкое. Слишком лёгкое. Тонкое. Не мужское. Женское. Амина. Он опустил взгляд и увидел нож на полу. Всё сложилось сразу, без сомнений. Картинка схлопнулась, как ловушка. — Так это ты, тварь?! Голос сорвался на злой и надломленный крик. Он держал её на весу, прижатую к стене, и сам не заметил, как сжал пальцы еще сильнее. Ярость поглотила его мгновенно, все выводы сложились в идеальную картину предательства. — Я для тебя всё сделал! Всё! — рявкнул он. — Я тебя из руин вытащил, учил, прикрывал, таскал за собой, как… — он захлебнулся воздухом, ярость толкнула дальше, — как свою! А ты ко мне с ножом, тварь?! — Я… — вырвалось у неё едва слышно. — Не… — Молчи! — заорал он. — Молчи, блядь! В нём рвануло сразу всё: страх, что он не заметил угрозу; злость, что позволил ей быть так близко; усталость, скопившаяся до ломоты в костях; вина за тех, кто погиб. И все это было ее виной, этой твари, которую он кормил с рук. В этот миг он не видел в ней ни девочку, ни ту Амину, которую знал. Перед ним была только опасность. Ошибка. Удар в спину. — Думаешь, я не понял?! — рявкнул он снова, ударяя ее в стену снова. — Серёжа… — прошептала она почти беззвучно. Но он уже не слышал. В эту секунду он знал, что вот-вот задушит эту змею, которую сам пригрел у себя под крышей и это будет правильно. В этот момент вспыхнул свет. — В доме был посторонний! Через сад ушёл, командир! Серёжа не сразу понял смысл сказанного. Слова прозвучали, но как будто не для него. Он не обернулся. Всё его внимание всё ещё было приковано к телу, которое он прижимал к стене, к хрупкой тяжести под руками, к сбившемуся дыханию. — Уходим в перехват, сейчас возьмём! Перехват? Зачем? Она же… Он моргнул. Сад, перехват, ушел, был… Мысль была простой, но принять её оказалось мучительно сложно. В груди что-то сжалось, дыхание сбилось. Рука на её шее дрогнула, но ещё не отпустила, словно разум цеплялся за прежнее объяснение, потому что новое было слишком страшным. — Командир? Серёжа повернул голову к двери. Солдаты стояли там, напряжённые, собранные, готовые бежать дальше, выполнять приказ. Для них всё было ясно: проникновение, цель, перехват. Он снова посмотрел на неё и увидел то, что не заметил раньше. Подсвечник на полу. Холодный сквозняк от окна. Тёмное пятно, расползающееся по ткани ночной рубашки. Осознание накрыло сразу и полностью, как обвал. Всё сложилось в одну страшно ясную картину, и вместе с этим внутри что-то оборвалось. Пальцы разжались сами. Амина тяжело упала на пол. Серёжа смотрел на неё, и с холодной, режущей ясностью понял: если бы свет загорелся на секунду позже… Он бы её убил. — Амина… — сказал он хрипло. Она попыталась вдохнуть глубже и у нее не получилось. Зажмурилась на секунду и наконец подняла на него взгляд. О, этот взгляд. Однажды он видел его, давно, в первую их встречу. Взгляд загнанного зверька, который знал, что спасения нет и впереди его ждет только смерть. Пошатываясь, Амина встала и медленно выпрямилась, держась за стену. Пальцы скользнули по штукатурке, оставляя тонкий след крови. Серёжа открыл рот и не смог выдавить ни слова. Любое было бы ложью. Она сделала шаг. Потом ещё один. Плечо дёрнулось от боли, но она не остановилась. Прошла мимо него и вышла в коридор. И побежала.