Глава 26. Нигде не ждут

Амина бежала по дому, не разбирая коридоров, дверей, и все вокруг стало чужим лабиринтом, который не хотел её выпускать. Пол под ногами уходил, стены плыли, воздух резал грудь при каждом вдохе, и всё, что оставалось внутри, билось одной навязчивой мыслью, как пульс в висках. Чужая. Она знала это и раньше, но сейчас слово перестало быть абстрактным, теперь оно стало ее определением. Чужая в этом доме, где она училась ходить тише. Чужая среди людей, чьи голоса она начала различать. Чужая даже в собственном теле, которое предало её болью и страхом. Она пробежала мимо лестницы, задела плечом косяк, не остановилась. В голове всё смешалось: слова Вадима, взгляд Волкова, тишина имама, руки Серёжи на ее горле, всё спрессовалось в один тупой, гулкий ком. Чужая, чужая, чужая. Как приговор, от которого нельзя отмахнуться. Ей вдруг стало ясно, что это не про сегодняшний вечер и не про нож. Это было всегда. С первого шага по этой земле, с первого взгляда, в котором её измеряли, с каждого «потом», «не сейчас», «ты не понимаешь». Нигде не существует места, где не придётся объяснять, кто она и почему здесь. Она спряталась сама не понимая где, в какой-то узкой комнате без окна, за грудой ящиков. Села на пол, прижалась спиной к холодной стене и только тогда позволила себе выдохнуть. Тело сразу напомнило о себе острой, тянущей болью. Рана жгла, плечо ныло, дыхание сбивалось, но сильнее всего болело не это. Боль была внутри. Она пыталась его спасти. Это было единственное, что она знала в тот момент наверняка. Не думала, не взвешивала, не выбирала, просто встала между ножом и человеком, который для неё значил больше, чем весь мир. Она успела только шагнуть вперёд и всё. А потом он накинулся на неё. Его руки, его голос, его ярость обрушились на нее разом, всё смешалось в один страшный ком. Она пыталась вдохнуть и не могла, стены стали слишком близко, и мир сузился до боли в горле и одного слова, которое он выкрикнул ей в лицо. Предательница. От этого слова внутри что-то окончательно рухнуло. Она сидела, сжимая ладонью ключицу, чувствуя, как кровь пропитывает ткань, и не могла понять, как это вообще возможно: спасти и оказаться обвинённой. Закрыть собой и стать опаснее ножа. Нужно бежать. Она знала: остаться здесь, значит снова увидеть его взгляд. Снова почувствовать руки на горле. Снова жить рядом с человеком, который в одну секунду сделал её хуже врага. Но куда? Её квартал перестал быть домом. Там её не ждут. Там её знают как девочку, которая исчезла, которая жила под чужой крышей, среди мужчин, среди военных. Там не будут слушать объяснений. Там не спросят, что было на самом деле. Там есть камни. Там будет быстрее найти смерть, чем здесь. Но и здесь нельзя остаться. Всё, на чём она держалась, рухнуло. Не стены, не защита, не порядок, а доверие. То тонкое, почти незаметное чувство, что можно быть рядом и не бояться. Что если случится беда, тебя не примут за угрозу. Теперь этого не было. Да и не было никогда. Она попыталась представить себя здесь завтра, послезавтра и не смогла. Каждый образ обрывался на одном и том же месте: на его голосе, на ярости, на слове «предательница», которое больше нельзя было стереть, как ни старайся. Нет плана. Нет направления. Но гораздо страшнее было остаться и каждый день видеть, как человек, ради которого она встала между ножом и смертью, живёт дальше так, будто ничего не произошло. Её жизнь в секунду стала адом и ад этот принесли его руки на горле. Ад был в том, что она сделала всё правильно и всё равно оказалась виноватой. Встала между смертью и им, а в ответ получила удар об стену. Она уже знала: жить дальше здесь, значит каждый день заново доказывать, что ты не опасность, не ошибка, не грязь. И всё равно никогда не быть уверенной, что в следующую секунду тебя не прижмут к стене снова. Ад — это когда нет возврата и нет пути вперёд. И она стояла именно там. *** Она просидела в этом закоулке день или два, время распалось, потеряло края. Сначала она ещё считала часы по свету, по тому, как полоса солнца медленно сползала по камню, потом перестала. Боль в ключице тупо пульсировала, но уже не пугала, она была якорем, подтверждением, что всё это не сон. Никто не пришёл. Ни шагов, ни шёпота, ни знакомого голоса, произнесённого осторожно, будто боялись спугнуть. Ни даже чужих, которые могли бы выгнать её отсюда. Мир шёл мимо, как вода мимо камня, не замечая. Сначала она ждала. Просто по привычке, потому что раньше за ней всегда кто-то приходил, звал, находил, вытаскивал. Потом ожидание стало тягостным, почти унизительным. Она ловила себя на том, что вслушивается в любой звук, а потом злится на себя за это. К вечеру второго дня внутри что-то окончательно осело, как пыль после обвала. Значит, так. Значит, её не ищут. Решили, что так будет проще не трогать, дать исчезнуть самой. Она вдруг ясно поняла, что исчезновение тоже удобный вариант. Без разговоров. Без объяснений. Без необходимости признавать ошибку. В голове снова и снова всплывало одно и то же: она ушла и мир не качнулся. Дом остался домом без неё. Штаб продолжил работать. Люди продолжили жить. Как будто её и не было. Она вернулась в свою комнату под вечер лишь потому что силы уже кончились. Каждый шаг давался с усилием: ключица ныла, рубашка липла к коже, голова слегка кружилась от усталости и недоедания. Несколько раз ей казалось, что сейчас окликнут, что за спиной раздастся знакомый голос, но ничего не происходило. В свою комнату она проскользнула, прислонилась к стене спиной и постояла так несколько секунд, собираясь. Потом прошла к столу, зажгла маленькую лампу. Руки дрожали, когда она стягивала рубашку с плеча. Ткань оторвалась от кожи с тихим, влажным звуком, и Амина невольно зажмурилась. Рана выглядела хуже, чем она надеялась: неровная, тёмная по краям, с запёкшейся и свежей кровью вперемешку. Она сглотнула, но не отвела взгляда. Сейчас было не время пугаться. Она нашла воду, кусок чистой ткани, бинт, который когда-то оставили «на всякий случай». Обмыла рану осторожно, прикусывая губу, когда боль становилась резкой, почти ослепляющей. Ни звука, она даже не позволила себе выдохнуть громче. И силы совсем покинули ее. Она сидела, опустив руки, и смотрела в пол, куда упала капля крови. *** Под крышу она забиралась так же, как тогда, когда вытаскивала кота. Сначала на тумбу, потом на край шкафа, цепляясь пальцами за выступы, осторожно, почти механически, чтобы не задеть рану. Ключица отзывалась тупой болью, бинт тянул кожу, но Амина не останавливалась. Здесь нельзя было спешить и нельзя было шуметь. Она добралась до балки, ухватилась за неё обеими руками и подтянулась, перенося вес так же, как тогда, под взглядами людей, которые страховали её снизу. Тогда кто-то держал шкаф, кто-то стоял с вытянутыми руками, кто-то говорил: «Давай, аккуратно». Сейчас под ней не было никого. Только пустота и тишина дома. С балки она протиснулась дальше, в узкое пространство под самой крышей, куда влезала только она. Там было темно и тесно. Пыль оседала на волосы, на плечи. Амина опустилась на пол и прислонилась спиной к дереву. Наконец позволила себе сжаться, не плакать, не рыдать, а просто стать меньше, занять как можно меньше места. Здесь её не увидят. Здесь она никому не мешает. Она вспомнила тот день с котом: как тянулась вперёд, как руки дрожали, как он шипел и вырывался, но всё равно дал себя вытащить. Тогда ей казалось, что если она сможет спасти хоть кого-то, значит, она не зря живет. — Чужая, — беззвучно сказала она в темноту. Здесь, под крышей, мысль о бегстве вернулась снова. Уйти — куда? В квартал, где её знают и не примут. В город — без денег, без имени, с раной, которая может воспалиться. Остаться, значит каждый шаг ждать удара, каждого взгляда бояться. Она прижала ладонь к бинту, проверяя, не мокро ли, и закрыла глаза. Если бы её искали, она бы услышала: шаги, голоса, шум. Но дом молчал. Так же, как молчал вчера. И позавчера. Она почти задремала сидя, когда услышала тихое, осторожное шуршание. Сначала решила, что это ей показалось, крыша всегда жила своей жизнью, камень потрескивал, пыль осыпалась. Но звук повторился, ближе, настойчивее, и в узком проёме показалась тень. Кот пробрался так же, как тогда, неловко, цепляясь когтями, недовольно фыркнул, будто ругался на весь этот путь, и наконец оказался рядом. Сел, аккуратно обернув лапы хвостом, посмотрел на неё снизу вверх и тихо мяукнул, констатируя: вот он, пришёл. Амина смотрела на него несколько секунд, не двигаясь. Потом медленно протянула руку. Кот не отстранился, только наклонил голову, позволяя коснуться шерсти между ушами. И тогда до неё дошло, просто и беспощадно ясно: никто больше не пришёл. Только этот упрямый, полосатый комок, который не знал ни слов «чужая», ни причин, ни вины. Он просто нашёл её там, где она была. Горло сжалось, но слёзы всё равно не пошли. Она прижалась лбом к коленям и продолжала гладить кота, медленно, механически. Кот негромко, хрипловато замурлыкал, будто моторчик с перебоями. — Значит, ты, — прошептала она почти беззвучно. Кот ответил тихим «мр», устроился ближе, касаясь её бедра тёплым боком. И в этот момент Амина поняла: если кто-то и выбрал её сегодня, то только он. Не потому, что она полезна, не потому, что должна, не потому, что её спасли или приютили. А просто потому, что она была собой. Она сидела, прижавшись спиной к балке, и кот грел ей бок, словно это было его дежурство. Пальцы сами собой зарывались в его шерсть, путались, сжимались, отпускали. Только так она и чувствовала, что всё ещё существует. — Знаешь, — сказала она ему тихо, почти шёпотом, — я никому не нужна. Слова прозвучали глухо. Кот повернул голову, посмотрел на неё внимательно, янтарными глазами, в которых не было ни жалости, ни оценки. Просто внимание. Это было почти невыносимо. — Для них я грязь, — продолжила она, глядя в темноту под крышей. — Чужая. Маленькая. Та, которую можно трогать, толкать, подозревать, спасать, а потом ненавидеть. Она сглотнула, но голос всё равно дрогнул. — Они смотрят и видят не меня. Видят улицу, пыль, кровь, квартал. Видят то, откуда я. И что бы я ни делала, это всё равно прилипает. Как будто я всегда… — она замялась, подбирая слово, — испачканная. Кот тихо мяукнул и уткнулся носом ей в ладонь, настойчиво, почти сердито, требуя, чтобы она продолжала его гладить. Она подчинилась. — Даже когда я стараюсь, — сказала она уже тише. — Даже когда делаю всё правильно. Всё равно находится кто-то, кто решает, что я опасна. Или удобна. Или виновата заранее. Она закрыла глаза. — А я просто хотела жить, — выдохнула она. — Просто… быть. Кот устроился плотнее, прижался всем телом, замурлыкал громче, почти демонстративно. Как будто возражал. Как будто говорил: неправда. Амина слабо усмехнулась, впервые за долгое время. — Ты, конечно, думаешь иначе, — сказала она ему. — Тебе всё равно, кто я. Главное, что я тёплая и руки у меня есть. Она наклонилась и уткнулась лицом в его шерсть. — Спасибо, что пришёл, — прошептала она. — Хоть ты. Она долго молчала, гладя кота по спине, по шершавому загривку, пока слова не сложились сами. — Мне очень плохо, — сказала она наконец. — Так плохо, что я не знаю, куда это всё девать. Кот перестал вертеться, замер, только хвост медленно качнулся. Она восприняла это как согласие слушать. — Я правда думала… — она запнулась, вдохнула осторожно, потому что ключица тут же отозвалась болью. — Я думала, что он относится ко мне как к человеку. Она сжала пальцы в шерсти, тут же опомнилась, ослабила хватку. — Он учил меня. Говорил со мной. Слушал. Иногда смотрел так, будто видит. Я решила, что это и есть быть человеком для кого-то. Она горько усмехнулась, но улыбка сразу погасла. — А оказалось, что нет. Что в один момент я могу стать врагом. Предательницей. Кот тихо фыркнул, ткнулся носом ей под подбородок. — Я встала между ним и ножом, — сказала она очень тихо. — Я даже не думала. Просто встала. А потом он смотрел на меня так, как будто я… — она не договорила, только покачала головой. — Если бы я была человеком, он бы увидел кровь сразу. Он бы спросил. Он бы… А если я не человек, тогда всё сходится. Тогда меня можно прижать к стене. Душить. Можно ненавидеть. Можно не верить. Кот замурлыкал глубже, низко, почти утробно, как будто пытался заполнить собой пустоту между её словами. Амина обняла его, прижала к себе осторожно, чтобы не задеть рану. — Ты хотя бы не спрашиваешь, кто я. *** Амина спустилась в старую кладовую, где раньше перебирала посуду. Здесь было пусто и тихо. Она знала: сюда никто не заглянет. Или, может быть, просто не станет искать. Она опустилась на циновку, чувствуя, как дрожат колени, и положила лоб на сложенные руки. И впервые за долгие месяцы она начала молиться вслух так, как молятся те, кому больше не на что опереться. Она начала с «Аль-Фатихи», выговаривая слова почти беззвучно, и в этих звуках было что-то тёплое, поднимающееся изнутри, будто сама молитва держала её, не давая рассыпаться. — Всевышний… Я не понимаю, что во мне не так. За что меня считают грязной. Я просто жила. Я спасалась. Я никому не желала зла. Голос дрогнул, но слёзы так и не пришли. Дыхание сбивалось, становилось неровным, словно у загнанного зверя, и всё же она продолжала. — Прости меня, если я ошиблась. Если пошла не той дорогой. Если моё сердце упрямо, если тело слабо, если душа запуталась. Покажи мне, как быть. Я не знаю, где мой дом. Я не знаю, кто я теперь и за кем мне идти. Никогда прежде она не говорила с Ним так, с одной только болью, которая не находила выхода. — Я не могу больше нести это, — прошептала она. — Мне слишком тяжело. Я старалась. Но меня всё равно отталкивают, подозревают, ломают. Если я и правда виновата, тогда забери меня. Но если нет… — её голос оборвался, — …если нет, то защити. Просто дай мне руку. Больше мне её никто не даёт. *** Очередной ночью ей стало по-настоящему плохо. Она проснулась от тупой, тянущей боли, которая больше не отпускала ни на вдохе, ни на выдохе. Плечо горело, будто под кожей тлел уголь. Она осторожно коснулась ключицы и сразу отдёрнула руку, от прикосновения внутри прострелило так, что потемнело в глазах. Повязка промокла. Там что-то пошло не так. Рана ныла глубже, чем раньше, и каждое движение отзывалось тупой волной, расходящейся по груди и шее. Амина села, прижав локоть к боку, стараясь дышать ровно. Пот выступил на лбу, по спине, ночная рубашка липла к коже. Воспаление. Она сняла повязку медленно, зубами прикусив край ткани, чтобы не вскрикнуть. Рана выглядела плохо. Она поднялась медленно, давая телу время привыкнуть к движению. Мир слегка покачнулся. Амина вышла в коридор. Она шла, считая шаги и держась за стену, чтобы не потерять равновесие. Плечо ныло так, словно внутри него кто-то крутил нож, и от каждого вдоха боль тянулась к горлу. Она остановилась на мгновение, переждала, пока отпустит, и пошла дальше. Она знала кухню наизусть: где скрипит шкафчик, где не надо трогать банку, потому что звякнет крышка. Подошла к нижнему ящику, присела, стараясь двигать больное плечо, и тихо выдвинула его. Варя держала лекарства аккуратно, в одном месте, и Амина это помнила. Пузырёк с йодом, бинты, обезболивающее, пара упаковок с названиями, которые она читала по слогам. Она разложила всё на столе аккуратно, почти педантично, как её учили. Таблетки в одну сторону, бинты в другую, пузырёк с тёмной жидкостью она поставила подальше, чтобы не опрокинуть. Села и несколько секунд просто смотрела на это хозяйство, пытаясь вспомнить, что и в каком порядке делают. В голове шумело, боль тянулась от ключицы к шее, но она заставляла себя думать спокойно, как будто это не про неё, а про кого-то другого. Она открыла инструкцию, прочла строчку, потом ещё одну, водя пальцем по буквам. Перевела взгляд на бинт, прикинула, хватит ли, и только тогда потянулась к воде. Шура появился на кухне так, что стало ясно, что в его мире ничего не случилось. Ни ночи, ни ножа, ни крови, ни её, сидящей за столом с разложенными лекарствами и бинтами. Он зевнул, потянулся, почесал затылок, прошёлся вдоль полок и с деланным разочарованием заглянул в пустую миску. — Жрать охота, — сообщил он в пространство, как сводку. — А жрать, как обычно, нечего. Война войной, а кормёжка всё хуже. В учебке и то гуманнее было. Он развернулся, будто только сейчас заметил её. — А ты чего не спишь? — спросил и тут же, не дожидаясь ответа, махнул рукой. — Впрочем, неважно. У меня катастрофа. Я всё забыл. Вот вообще всё. Арабский как корова слизала. Амина сидела неподвижно, ладони лежали на краю стола. Она не сразу поняла, что он говорит именно с ней. Кивнула машинально. — Не-не, — оживился Шура, пододвигая стул и садясь почти вплотную. — Так не пойдёт. Если ты просто киваешь, я решу, что всё понял, а потом в ответ на «привет» скажу что-нибудь про дохлого верблюда. Давай нормально. Прямо сейчас. Он наклонился вперёд, упёр локти в стол, сложил руки, как образцовый ученик. — Как сказать «я голодный»? Вот прямо сейчас. Смертельно. — «Ана джуаан», — тихо ответила она. — Ана… джуаан, — повторил он, старательно вытягивая гласные. — А если очень? Типа уже помираю? — Можно добавить «джиддан». — Джиддан, — кивнул он. — Отличное слово. Пока он говорил, его рука как будто невзначай сдвинула пузырек, отодвинула бинт, освободив место. Он не смотрел на её плечо, не задавал вопросов, просто продолжал говорить и в какой-то момент Амина почувствовала, как он аккуратно, почти рассеянно коснулся ткани у ключицы. Она напряглась, но он уже задал следующий вопрос, не меняя интонации: — А если сказать «ты устала»? Вот не вообще, а так… — он неопределённо повёл рукой, — по-настоящему. — «Инти таабана». — Инти та-а-абана… — повторил он, нахмурившись. — А почему так? Почему окончание именно такое? Она начала объяснять про род и форму, показывая на пальцах. Пока она говорила, Шура слушал внимательно, но его пальцы тем временем ловко и осторожно отогнули край ткани, смочили бинт, коснулись кожи. — Подожди, — перебил он. — А если «я устал»? — «Ана таабан». — Ана таабан… — усмехнулся он. — Это я сейчас. Он чуть сильнее прижал бинт, и Амина сжала зубы, но он тут же заговорил снова, не оставляя ей времени зацепиться за боль. — А «не бойся» как будет? Очень полезная фраза. — «Ма тхафиш». — Ма… тха… фиш, — протянул он, скривившись. — Язык сломаешь. А мужчине? — Тогда «ма тхаф». — Прекрасно, — кивнул он. — Значит, пугаться можно по гендеру. Он задавал вопросы один за другим: как сказать «потом», «ничего», «всё нормально», «я здесь». Просил повторить, поправлял себя, снова повторял. Всё это ровным, почти ленивым тоном, будто кроме этих слов и этой кухни сейчас не существовало вообще ничего. Пока Амина отвечала, он незаметно закончил: закрепил бинт, проверил, не тянет ли, убрал лишнее, аккуратно отодвинул лекарства обратно. Только когда всё было сделано, он откинулся на спинку стула. — Так, — сказал он удовлетворённо. — Если я завтра опять всё забуду, значит, я безнадёжен. Но сегодня ты меня спасла. Он поднялся, потянулся, будто после долгой работы. — Ладно, — добавил уже у выхода, как бы между прочим. — Продолжим потом. Я так просто от тебя не отстану, учитель. Он ушёл, не оглянувшись. Амина осталась сидеть за столом. Лампа тихо гудела. Плечо ныло, но боль стала глухой, терпимой. И только сейчас она поняла, что уже какое-то время дышит ровно, впервые за несколько дней. — «Сабр». Терпение. *** Рано утром Амина осторожно зашла в свою комнату и прикрыла дверь, стараясь не шуметь. Она сделала несколько шагов и замерла. На столе лежали листы. Она узнала их сразу, те самые задания по арабскому, на которые накануне вечером Шура бурчал, обещая «хоть что-нибудь накалякать». Бумаги были разложены ровно, без привычного бардака. Сверху его почерк, крупный, угловатый, местами явно вымученный. Она подошла ближе и начала листать. Он сделал всё. Не идеально, не чисто, но честно. Где-то буквы поплыли, где-то он явно путал огласовки, где-то вместо нужного слова стояло что-то приблизительное. В одном месте он явно сдался и написал по-русски сбоку: «Тут я вообще не понял, объясни потом». В другом старательно вывел фразу, зачеркнул, переписал ещё раз. Амина села на край кровати и стала проверять. Она машинально делала пометки где правильно, где нет, где надо объяснить ещё раз. В груди постепенно появлялось тёплое, странное ощущение, почти забытое: ощущение нужности. Не как жертвы, не как обузы, не как «чужой», а как человека, который что-то знает и может этим делиться. Только когда она перелистнула последний лист, заметила рядом еду. Без записок, без комментариев. Просто оставили. Амина аккуратно сложила проверенные листы обратно, положила сверху свой карандаш и только после этого позволила себе выдохнуть. Она сидела на кровати, не двигаясь, и думала, что делать дальше. Не в общих словах, не «потом как-нибудь». Теперь было ясно: для Серёжи она грязь. Не в прямом, бытовом смысле, а в том самом, страшном, когда человек перестаёт быть человеком и превращается в функцию, в эпизод, в нечто временное. Одной из многих. Просто очередной девочкой, которая оказалась под рукой, под крышей, в нужный момент. И то, что её до сих пор не вышвырнули из дома, не заслуга и не выбор, а совпадение. Инерция. Случайность, которая в любой момент может закончиться. Она больше не питала иллюзий. Не оправдывала. Не искала сложных причин. Всё было слишком просто и потому особенно больно. Там, где она видела человека, он видел удобство. Там, где она пыталась быть осторожной и благодарной, он позволил себе жестокость, не из ненависти, а из власти. Амина чувствовала себя чужой не только в этом доме, а в собственной жизни. Без права на объяснения, без защиты, без места, где можно сказать: «я здесь потому, что меня здесь хотят». Дальше так жить было нельзя. И куда идти она ещё не знала. Но внутри уже оформлялось решение: оставаться и ждать очередного удара, значит согласиться с тем, что она и правда ничего не стоит. А с этим она была не готова смириться. *** Амина сидела под самой крышей и старалась не думать ни о чём конкретном. Просто слушала, как дом дышит, как где-то скрипит балка, как далеко внизу хлопает дверь. И вдруг звук, который не перепутаешь ни с чем. Плач. Человек пытался сдержаться и не смог. Амина замерла, прислушалась. Плач повторился, ближе, отчётливее. Где-то внизу. Она поднялась почти сразу. Спускалась осторожно, держась за балки, стараясь не шуметь. Звук вёл её к кухне и дверь туда была приоткрыта. Варя сидела на полу, прислонившись спиной к тумбе. Колени подтянуты, лицо закрыто ладонями. Она рыдала так, как плачут, когда уже не осталось сил ни на слова, ни на гордость. Плечи дёргались, дыхание сбивалось, всхлипы вырывались сами. Амина остановилась на пороге, потом тихо вошла и села рядом, не касаясь сразу. Просто рядом, чтобы повариха не была одна. — Варя… — позвала она негромко. Та подняла голову. Лицо было красное, опухшее, глаза мокрые, растерянные, будто она сама не понимала, как оказалась здесь, на полу, в этом доме. — Он… — Варя попыталась вдохнуть, но дыхание снова сорвалось. — Он мне изменил. Слово прозвучало буднично и от этого стало ещё больнее. — Я знала, что он не святой, — продолжала она, захлёбываясь. — Но я думала… я правда думала, что он хотя бы врать будет аккуратно. Что не станет тыкать мне этим в лицо. А он даже не стал оправдываться. Сказал: «Ну а что ты хотела?» Она закрыла лицо руками снова. Амина медленно, осторожно положила ладонь ей на спину. — Я чувствую себя такой дурой, — выдохнула Варя. И вдруг потянулась к ней, уткнулась лбом ей в плечо, сжала ткань рубашки. — Прости, — пробормотала она. — Я, наверное, тебя напугала. — Нет, — тихо сказала Амина. Она сидела рядом, поджав ноги, и слушала. Не перебивала, не спешила утешать словами, просто была, как умеют быть те, кто сам слишком хорошо знает, что слова часто только мешают. Варя говорила обрывками, возвращалась к одному и тому же, злилась, потом снова плакала, потом замолкала, уставившись в одну точку. В какой-то момент повариха поднялась, почти машинально, будто по старой привычке делать хоть что-то руками, когда внутри разваливается. — Ты, наверное, голодная, — сказала она вдруг, как будто вспомнила что-то важное. Амина хотела ответить «неважно», но не успела. Варя уже копалась в шкафчике, доставала что-то простое, хлеб, банку, кусок сыра, словно это было самым естественным действием на свете. — Садись, — сказала она. — Не спорь. Амина послушно села за стол. Варя поставила перед ней тарелку, подвинула кружку с тёплым чаем, потом ещё что-то добавила, может боялась, что будет мало. — Ешь, — сказала она тише. Амина взяла кусок хлеба, отломила маленький кусочек, пожевала. — Варя, — сказала она негромко, — ты не виновата. Ни в чём. Когда человек предаёт, это всегда его выбор. Даже если он потом говорит, что «так вышло». Повариха села напротив, подперла подбородок рукой. — Ненавижу, что ты такая мудрая, — сказала она. — В твоём возрасте это вообще нечестно. Амина тихо усмехнулась и откусила ещё кусок. Варя вдруг протянула руку и поправила ей волосы, выбившуюся прядь, жестом почти материнским, не осознанным. Они сидели так ещё долго, Амина вернулась под крышу уже на рассвете, почти на ощупь, осторожно переступая через балки. Кот снова был там, он никуда и не уходил. Она опустилась рядом, прислонилась к стене, вытянула ноги и только тогда позволила себе остановиться. И мысль пришла не сразу. У Вари не было мужа. Никогда. Амина открыла глаза и уставилась в темноту, как будто та могла что-то объяснить. Она медленно, почти болезненно прокрутила в голове всё, что было ночью и вдруг всё сложилось. Это был обман. Но почему-то Амина не почувствовала себя обиженной.