Глава 32. Ключ

Круг тихо гудел, глина под ладонями жила своей плотной, упрямой жизнью, требовала внимания и точности. Сережа курил, не вынимая сигарету из пальцев, пепел стряхивал машинально, не глядя, и дым стелился низко, смешиваясь с влажным, земляным запахом. Здесь, внизу, в мастерской, мысли шли ровнее, будто сам ритм вращения вытягивал из них лишнее. Теперь сомнений не было. Раньше он позволял себе роскошь колебаний. Ошибка маршрута, неверный перевод, задержка донесения, всё это можно было списать на усталость, на хаос войны, на человеческий фактор. Он слишком долго держался за эту версию, потому что она была удобной. Потому что в ней не было необходимости смотреть внутрь собственного дома. После покушения всё встало на место. Серёжа сильнее сжал глину, и форму под ладонями чуть повело. Он сразу ослабил давление, выровнял, продолжил, не торопясь. Именно так. Предательство тоже не любит резких движений. Это был не случайный человек снаружи. Не перехваченный связной и не удачно подкупленный стрелок. Это был кто-то, кто знал распорядок, знал привычки, знал, где можно ошибиться так, чтобы ошибка выглядела естественно. Кто-то, кто слышал разговоры, видел документы, ходил по тем же коридорам, дышал тем же воздухом. Кто-то из дома. Он посмотрел на форму, которая постепенно появлялась под руками. Любая трещина в глине сначала незаметна. Она появляется не в момент удара, а раньше, когда кто-то однажды чуть недожал или, наоборот, надавил сильнее, чем нужно. Потом остаётся только ждать. Серёжа затянулся и медленно выдохнул. Возможно, предатель здоровался с ним по утрам. Возможно, стоял рядом на совещаниях. Возможно, считал себя незаметным. Это не вызывало в Серёже ни паники, ни желания немедленно рвать жилы. Напротив, в голове стало удивительно спокойно. Потому что теперь всё обрело форму. А с формами он умел работать. Меры были простые и потому надёжные. Он ничего не ломал сразу и никого не дергал. Чуть изменил порядок донесений, развёл потоки информации, дал людям разные версии одного и того же факта. Ничего заметного, ничего такого, что можно было бы назвать ловушкой. Просто глина в разных местах стала разной плотности. Где-то круг замедлялся, где-то наоборот набирал ход, и только тот, кто слишком хорошо знал прежний ритм, обязательно споткнулся бы. Даже Волков не знал точно последние маршруты. Серёжа не спешил. Он давал ублюдку время расслабиться, поверить, что всё снова идёт как обычно, что покушение растворилось в хаосе войны и внутренних разборок. Но вместе с этим внутри жило другое чувство. Нетерпение. Он ждал этого момента почти физически. Того короткого мига, когда всё сойдётся, когда имя перестанет быть абстрактным, а лицо станет конкретным. Когда можно будет смотреть в глаза и знать точно, без оговорок. Серёжа знал, что поймает его. Вопрос был только во времени. И чем дольше он ждал, тем отчётливее понимал, что это ожидание само по себе часть наказания. Для предателя. И, возможно, немного для него самого. Он отомстит за мальчишек. За тех, кто шёл за ним, потому что верил, кто не успел отойти, не понял приказ, оказался не там и не тогда. За пустые койки, за рюкзаки, оставшиеся у стен, за шутки, которые больше некому повторять. За все эти смерти, которые не должны были случиться так, как случились. Он отомстит за Амину. За её плечо, за эту кривую, плохо заживающую рану, за боль, которую она терпела молча, потому что не умела требовать помощи. За её бегство по тёмным коридорам, за ночи без сна. И за этот ублюдский шрам на её чистой коже, который останется с ней навсегда. Серёжа сильнее сжал глину, и форма дрогнула. Он сразу ослабил давление, выровнял стенки, продолжил. Не сейчас. Не так. Он не чувствовал сомнений. Ни тени. Всё, что раньше мешало, исчезло вместе с иллюзиями. Осталась только ответственность, плотная и тяжёлая, как глина под ладонями. Форма вышла кривоватой, с неровным горлом и тяжёлым, слишком толстым дном. Не катастрофа, но и не то, что хочется ставить на полку. — Ну и хер с ним. Он не стал исправлять. Не стал сглаживать, не стал делать вид, что так и задумано. Просто остановил круг, дал форме остаться такой, какая вышла. В этом было что-то честное. Уродливо, но стоит. Как всё последнее время. *** В прошлый раз Сережа ехал в восточный штаб не один. Пыльная дорога, жара, запах бензина и сухой земли. И Амина рядом. Тихая, напряжённая, собранная до болезненности. Он вспомнил, как тогда настоял, почти приказал. Протянул ей ткань и велел надеть никаб, не обсуждая, не объясняя, просто потому что это было самым простым решением в тот момент. Он тогда думал не о ней, а о маршруте, о людях, о рисках, о том, как провести её через это место, не привлекая лишнего внимания. Он был уверен, что действует правильно. Амина ничего не сказала. Просто взяла ткань, закрыла лицо, опустила взгляд. Он помнил это движение до деталей, и то, как у него внутри что-то коротко дёрнулось, но он тут же это подавил. Тогда не было времени на сомнения. Сейчас, стоя в полутемной комнате и застёгивая куртку, он вдруг ясно понял, что это было не просто «в прошлый раз». Это было страшно давно. Между тем Серёжей и тем, кем он стал сейчас, уже было огромное расстояние. Тогда он не видел в этом ничего, кроме меры безопасности. Не задавался вопросом, что чувствует человек, которого ты заставляешь спрятать лицо, исчезнуть, стать тенью ради твоего удобства и твоей логики. Сейчас это воспоминание отзывалось тяжёлым, глухим ощущением. Не стыдом даже, а пониманием, что тогда он слишком легко решал за неё. И что именно из таких «лёгких» решений потом складывается то, от чего люди уходят молча. В машине он ехал молча, привычно глядя вперёд, отмечая повороты и посты, но дорога оказалась слишком длинной для тишины внутри. Воспоминание, зацепившееся утром, не отпускало и теперь разворачивалось медленно, упрямо, как будто требовало, чтобы он досмотрел его до конца. Он вспоминал, как ей было неудобно в никабе. Ткань всё время норовила сползти, она осторожно поправляла её у виска, стараясь делать это незаметно. В машине она сидела чуть напряжённее обычного, держа спину прямо, будто лишний раз напоминая себе не шевелиться. Он тогда подумал, что она просто не привыкла, что через час она перестанет обращать внимание. Она не перестала. Она начинала дышать чаще на жаре, но всё равно старалась не привлекать внимания. Он заметил это мельком, отметил как факт и тут же отложил, потому что в голове были другие вещи. Дорога. Риски. Люди. Тонкие пальцы, которые она прятала в складках одежды, потому что не знала, куда их деть. Неуверенно ориентировалась в пространстве, когда поле зрения сужалось до узкой полосы. Однажды чуть задела плечом косяк и сразу замерла, будто это был проступок. Он тогда даже не подумал помочь. Ему казалось, что если вмешаться, если начать поддерживать, поправлять, это только подчеркнёт её уязвимость. Проще было сделать вид, что всё в порядке, что она справляется. Она и справлялась. Как всегда. Серёжа крепче сжал руль и вдруг ясно понял, что именно это его сейчас и рвёт изнутри. Как легко он тогда принял её молчаливое терпение за согласие. Как быстро решил, что раз она не жалуется, значит, можно продолжать. Он вспомнил, как в какой-то момент она слегка наклонилась к нему и тихо спросила, почти не двигая губами, правильно ли закрыта ткань. Он ответил коротко, не глядя, что да, всё нормально. И больше она ничего не спрашивала. Тогда ему показалось, что он всё сделал правильно. Сейчас, когда машина монотонно глотала километры, эта сцена вдруг обросла другим смыслом. Он увидел не меру безопасности, а ещё один способ исчезновения. Ещё один момент, когда человек рядом с ним стал менее видимым, менее слышимым, менее собой, потому что так было удобнее ему и миру вокруг. *** У восточного штаба Серёжа вышел первым, привычно огляделся. Олег появился рядом, захлопнул дверь, коротко кивнул кому-то из своих. Навстречу им выскочила Джесси. Она появилась из тени между корпусами, будто специально выбрала момент, чтобы её заметили сразу. Яркая даже здесь, где всё старались делать незаметным. Короткая куртка, подчёркивающая фигуру, тяжёлые ботинки. На лице широкая, наглая улыбка. В глазах то самое удовольствие от чужого дискомфорта, которое она даже не пыталась скрывать. — El comandante лично. Я уже начала скучать. Взгляд её скользнул по Серёже медленно, без стеснения, задержался чуть дольше, чем нужно, а потом с ленивым интересом перескочил на Олега и снова вернулся. — А где твоя маленькая sombra? Та тихая девочка. В прошлый раз она так мило молчала… почти свято. Улыбка стала шире, острее. — Я всё думала, — продолжила она, — как же ей, бедняжке, было неудобно. В этом… как вы там называете… никабе. Dios, я бы на её месте сошла с ума. Олег едва заметно напрягся, но Серёжа остался неподвижен. Он смотрел на Джесси долго, не мигая, и в этом взгляде не было ни раздражения, ни желания ответить тем же. Только холодное, выверенное понимание, что она проверяет границы. И ждёт реакции. — Работа, — сказал он наконец коротко. — Мы здесь по делу. Джесси рассмеялась тихо, грудным, почти довольным смехом. — Siempre trabajo, — ответила она. — У вас, русских, всё всегда так серьёзно. Она отступила на полшага, будто позволяла пройти, но взгляд её всё ещё цеплялся за Серёжу, липкий и провокационный. — Ладно, comandante, — добавила она уже почти ласково. — Пойдём. Посмотрим, что у вас тут снова сломалось. Он шёл за Джесси по коридору восточного штаба, позволяя ей идти первой, и видел, как она нарочно покачивает бёдрами, чуть сильнее, чем нужно для обычного шага. Серёжа смотрел не на неё. Вернее, видел, но мысли уходили в другое место, туда, где память срабатывала болезненно точно. Он вспомнил тот день, когда Джесси была у них в доме. Он тогда был занят, перегружен, раздражён, и позволил ей говорить больше, чем следовало. Она смеялась, бросала шутки, цепляла религию, платок, саму идею того, что кто-то может быть «иначе». Он не слышал всего, но знал тон. А потом Амина пришла к нему. Уже с решением. Он же сказал ей всего несколько слов, как будто вопрос был не о человеке, а о логистике. Запретил уходить. Не повысил голос. Не объяснил. Просто обозначил границу и счёл, что этого достаточно. Потом, конечно, он всё исправил по-своему. Убрал самых болтливых. Перетасовал людей. Но Амина к тому моменту уже была надломлена. И вот теперь, шагая за Джесси, Серёжа вдруг поймал себя на вопросе, который не задавал раньше не потому, что не мог, а потому, что не умел с ним жить. Почему у него тогда не нашлось чуть больше доброты для девочки? Потому что доброта требовала остановиться. Посмотреть не на ситуацию, а на неё. Потому что нужно было не запретить, а сказать, что он видит, что понимает, что ей больно, что это не её вина. Потому что доброта в тот момент означала признать, что он уже допустил ошибку. А он был человеком действия, не сочувствия. Он умел защищать через контроль, через порядок, через силу. Он умел устранять угрозы. Но говорить мягко, когда внутри всё кипит, когда мир трещит по швам, когда каждая слабость кажется роскошью, он не умел. А затем ему вспомнилась проявленная доброта совсем по-другому. Здесь, в этом штабе. Амина тогда сделала ровно то, что умела лучше всего. Проявила участие к человеку, который был ей по сути никто. Просто солдат, просто чужой, просто живой и умирающий. Она сидела рядом с Рамилем не потому, что надеялась на благодарность или защиту, а потому что не могла иначе. Потому что для неё чужая боль не была поводом отвернуться. И эта доброта не исчезла в пустоту. Она вернулась. Искажённая, перекрученная, но вернулась. Рамиль выжил и пришёл с попыткой «правильно» отплатить. В его картине мира всё было просто и грубо. Женщина сидит ночами у твоей постели, значит она уже чем-то связана с тобой. Значит, ты обязан закрыть её, прикрыть, взять ответственность. Он даже придумал позор, которого не существовало, просто потому, что не умел мыслить иначе. Для него доброта не могла быть бесплатной. Она обязательно что-то значила. Серёжа понял это слишком поздно. Он отказал Рамилю жёстко и однозначно, посчитал, что этим всё закрыто. Что граница проведена, вопрос снят, ситуация решена. Но он не учёл главного. В логике того человека отказ означал не «нет», а «несправедливо». Не «стоп», а «меня лишили того, что я уже считал своим». Амина дала доброту, не ожидая платы. Рамиль воспринял её как аванс. А когда ему не дали завершить сделку по своим правилам, он решил, что имеет право взять. И вот здесь Серёжа впервые по-настоящему понял, насколько опасной может быть доброта в мире, где её путают с согласием. Он злился не только на Рамиля. Он злился на себя за то, что не увидел этого сразу. За то, что не встал рядом раньше, не сказал ясно и вовремя, что её доброта не делает её должной. Что она не приглашение, не обещание, не шаг навстречу, который можно продолжить силой. Амина просто была человеком. И мир её за это наказал. Он остановился у входа в общий зал. Серёжа дал себе секунду, позволил взгляду спокойно пройтись по залу, по лицам, по привычным траекториям движения. Все было обычно. В этой обычности и было что-то неправильное. Ощущение не цеплялось ни за одного человека. Никто не вёл себя подозрительно, никто не отворачивался слишком резко, не замирал при его взгляде. И всё же внутри медленно, как тёмная вода подо льдом, поднималась тяжёлая, вязкая тревога. Как если бы трещина уже пошла по фундаменту, пока ещё невидимая. Как если бы цепочка событий уже была запущена, и теперь оставалось только дождаться, в каком месте она оборвётся. Почти физическое ощущение, что равновесие держится на тонкой нитке, и кто-то уже поднёс к ней нож. *** Амина вышла во двор с кружкой остывающего чая, ещё не до конца проснувшаяся. Солдаты у крыльца переговаривались вполголоса, и она услышала его имя. — …в восточный штаб уехал. На рассвете. С Волковым. Она остановилась слишком резко. Чай плеснулся через край, обжёг пальцы, но Амина даже не сразу это заметила. — Кто? — переспросила она, хотя уже знала ответ. Солдат обернулся, увидел её и смутился, будто только сейчас понял, что сказал лишнее. — Командир, — ответил он неуверенно. — Часа два как. Амина кивнула очень аккуратно. — Понятно, — сказала она тихо. Она развернулась и пошла обратно в дом, стараясь идти ровно, не ускоряясь, не показывая ничего лишнего. Только когда за ней закрылась дверь, когда шум двора остался снаружи, это дошло по-настоящему. Он уехал и не сказал ей. Не предупредил. Даже не оставил записки. Она остановилась посреди коридора и некоторое время стояла, глядя в стену. В голове одна за другой всплывали оправдания, готовые, почти автоматические. Он командир. У него дела. Восточный штаб не прогулка. Он не обязан. Он не должен. Я никто, чтобы меня предупреждали. Эти мысли были знакомыми. Удобными. Раньше они всегда помогали. Но сейчас не помогли. Потому что он знал, что она вернулась. Знал, что она работает. Знал, что она просыпается по утрам и первым делом смотрит на дверь, сама не до конца понимая, чего ждёт. Знал, как осторожно она сейчас существует рядом с ним, как боится снова оказаться лишней, навязчивой, неправильно прочитанной. И всё равно уехал молча. Амина медленно опустилась на скамью у стены. Чай она так и держала в руках, забыв о нём. Мысль, от которой она пыталась отмахнуться, всё равно нашла её и встала прямо, без обходных путей. Если бы ему было по-настоящему важно, он бы сказал. Не объяснял. Не оправдывался. Просто сказал бы. Одним словом. Одним взглядом. Любым знаком, что она существует в его поле внимания не только как функция, как переводчик, как удобная тень. Её это задело сильнее, чем она ожидала. Даже сейчас, после всего, между ними всё ещё есть расстояние, которое он может пересекать, не оглядываясь, а она нет. *** Амина работала весь день. Она разобрала первую стопку ещё утром, вторую сразу после обеда, третью начала почти с вызовом, словно бумаги были в чём-то виноваты. Чернила царапали глаз. Формулировки раздражали. В каждом втором абзаце хотелось сказать вслух «Ну конечно, давайте сделаем вид, что это вообще что-то значит». Она правила, переписывала, вычеркивала, возвращалась, снова вычеркивала, и делала это быстрее, чем обычно, грубее, чем позволяла себе раньше. Карандаш ломался, она брала новый и злилась уже на это. В голове упрямо крутилась одна и та же мысль, простая и детская, и от этого особенно стыдная. Ну и не надо. Ну и пожалуйста. Она ловила себя на этом и тут же злилась ещё сильнее. На себя за то, что вообще думает об этом. На него за то, что не сказал. Ну и не обязан. Она нарочно не позволяла себе остановиться. Не вставала лишний раз. Не выходила во двор. Не смотрела в коридор, будто могла там что-то увидеть. Работа становилась щитом, глухой стеной, за которой можно было спрятать раздражение, обиду и это неприятное, липкое ощущение, что её просто не взяли в расчёт. Ну и прекрасно. Иногда она ловила себя на том, что почти злорадствует. Вот. Я работаю. Мне есть чем заняться. Мне не нужно, чтобы меня предупреждали. Я справлюсь. Я вообще всегда справлялась. К вечеру у неё гудела голова. Плечо ныло, но она упрямо игнорировала боль. Стопки снова выросли, но теперь это не пугало. Это даже радовало. Как доказательство того, что день не прошёл впустую. Амина откинулась к стене, выдохнула и вдруг поймала себя на том, что всё ещё сердится. — Ну и пожалуйста, — пробормотала она вслух, почти шёпотом, будто проверяя, как это звучит вне головы. *** Амине снова нужна была бумажка. Одна конкретная.Та самая, в которую всё упиралось и без которой цепочка снова распадалась. Она это поняла минут десять назад, сначала попыталась обойтись тем, что было под рукой, потом честно попробовала решить иначе, а потом просто сдалась. Разумеется, она у него. Кабинет даже в его отсутствие был таким же, как всегда. Стол, папки, знакомый порядок, в котором она уже успела научиться ориентироваться. — Ну конечно, — пробормотала она себе под нос. Она присела на корточки, выдвинула нижний ящик, потом второй. Пальцы уже машинально отмечали знакомые бумаги, привычные форматы, и вместе с этим внутри росло ощущение, что она ищет не там. Амина выпрямилась, огляделась внимательнее и только теперь заметила неприметную дверь сбоку, почти сливающуюся со стеной,заходила. Чужая территория. Не приглашали. Она задержалась на секунду. Раздражение внутри толкнуло вперёд. Ей нужна бумага. Всё. Амина нажала на ручку и шагнула внутрь. В архиве было прохладнее, чем в кабинете, и пахло старой бумагой, чернилами и чем-то металлическим. Стеллажи тянулись вдоль стен, набитые папками, коробками, связками дел. Всё было расставлено логично, почти педантично. Амина медленно двинулась вдоль полок, скользя пальцами по корешкам, читая подписи, быстро, цепко, уже полностью уйдя в работу. Вот. Почти. Она нашла нужный сектор, наклонилась, вытащила одну папку, потом вторую. Внутри всё сразу начало сходиться. Цепочка выстраивалась, как будто мир наконец согласился играть по своим же правилам. Амина уже потянулась к следующей полке, когда за спиной вдруг щёлкнуло. Она обернулась почти сразу и на секунду даже не поняла, что изменилось. Дверь была на месте. Та же самая, неприметная, спокойная. Только теперь она была закрыта. Она подошла к ней и взялась за ручку. Повернула. Ничего. Она попробовала ещё раз, уже сильнее, чуть дёрнула, прислушалась, надеясь уловить хоть малейший отклик, скрип, движение. Дверь не поддалась. Ни на миллиметр. — Нет… — выдохнула она почти беззвучно. Она прижала ладонь к дереву, будто это могло что-то изменить, потом упёрлась плечом и осторожно толкнула. Дверь осталась неподвижной, глухой, как стена. Амина отступила на шаг. Сердце ускорилось слишком быстро, не оставив времени на разумные объяснения. Здесь было прохладно, воздух казался сухим, и вдруг стало трудно вдохнуть полной грудью. — Спокойно. Она снова подошла к двери, теперь уже торопливо, попробовала ручку в другую сторону, надавила, провела пальцами вдоль края, ища щель, зазор, хоть что-то. Ничего. Только ровная поверхность и замок, который не собирался объяснять, как он работает. Амина прислонилась лбом к двери и тихо, почти жалобно застонала. Не от боли. От бессилия. От того, как быстро раздражение сменилось уязвимостью, от того, что она снова оказалась заперта без предупреждения, без выбора, без возможности просто выйти. Она закрыла глаза, прижалась сильнее, стараясь дышать ровно, считая вдохи, как делала раньше, когда нужно было удержаться на краю. — Глупо, — прошептала она. — Просто глупо… Она с шумным выдохом опустилась на пол, уже не пытаясь держаться. Раздражение, которое она весь день аккуратно складывала внутрь, притворяясь спокойной и занятой, наконец сорвалось с тормозов и накрыло сразу, без предупреждения. — Прекрасно, — сказала она в пустоту и сама же поморщилась от резкости собственного голоса. — Просто прекрасно. Она подтянула колени, обхватила их руками, уткнулась лбом и только потом заметила, что рядом, на низкой скамье у стены, валяется пиджак. Его пиджак. Серёжин. Ну опять пиджак! Амина резко потянула ткань к себе, почти сорвала его со скамьи, сжала в руках, как будто собиралась швырнуть в стену, но вместо этого зло, сердито закуталась в него целиком. Натянула на плечи, запахнула, утопила лицо в ткани. Запах был знакомый и от этого бесил ещё сильнее. Табак, что-то металлическое, неуловимо его. Всё, от чего она сегодня с утра старательно отворачивалась. Её пробрало. Злило всё сразу. То, что Серёжа уехал и даже не счёл нужным сказать ей. То, что она узнала об этом от солдат, будто о погоде. То, что весь день работала, скрипя зубами, повторяя себе «ну и ладно, ну и пожалуйста», и это «ладно» ни черта не работало. — Ну конечно, — пробормотала она, утыкаясь лбом в ткань. — Конечно. *** Серёжа отработал день до изнеможения. Восточный штаб гудел, как перегретый механизм, доклады накладывались друг на друга, люди входили и выходили, цифры менялись, а ощущение правильности всё равно не приходило. Он сидел над картами дольше, чем следовало, перечитывал одно и то же, будто надеялся выжать из бумаги ещё один ответ. Ближе к вечеру он поднял голову и коротко сказал, не глядя на Олега. — Свяжись с домом. Узнай, как у них. — Уже связывались. Всё хорошо. Серёжа поднял взгляд. — У всех. Разумовский медленно кивнул. Олег остановился у стола, посмотрел на него дольше обычного. — Тебе пора идти отдыхать. Командир даже не сразу отреагировал. Он продолжал смотреть в бумаги, делая вид, что читает, хотя уже минут десять просто водил взглядом по знакомым строчкам. — Рано ещё, — отрезал он. — Тут не закончил. — Закончил, — возразил Олег. — Ты уже ходишь по кругу. Это не работа, это упорство ради упорства. — Мне надо работать. Сейчас как раз тот момент, когда нельзя расслабляться. — Серёж… — Нет, — перебил он. — Ты не понимаешь. Я чувствую. Вот здесь, — он ткнул пальцем себе в грудь, — что-то не так. Как перед обстрелом. — Ты так говоришь каждый раз, когда вымотан до предела. — Нет. Сейчас по-другому. Это не усталость. Это… грядущий пиздец. — Именно поэтому тебе и надо отдохнуть, — сказал Олег тише. — Потому что когда ты входишь в это состояние, ты перестаёшь видеть разницу между интуицией и зацикливанием. Серёжа усмехнулся без радости. — А если я прав? — Тогда ты будешь прав и через пару часов сна, — ответил Волков. — А если нет, ты просто загоняешь себя в стену. Он откинулся на спинку стула, провёл рукой по лицу, задержав пальцы на переносице. Несколько секунд он молчал, явно борясь не с аргументами Олега, а с чем-то внутри. — Мне не нравится оставлять всё вот так, — сказал он наконец. — Мир не рухнет. А вот ты можешь. — Если что-то случится… — Тогда ты узнаешь первым, — перебил Олег. — И вернёшься. Но сейчас ты нужен живым, а не бдительным трупом за столом. Серёжа выдохнул резко, почти зло, потом закрыл папку перед собой. — Чёрт с тобой. *** Шура сидел за столом, поигрывая карандашом, который то водил по краю тетради, то стучал об обложку. Еда давно закончилась, хлеб доели, чай остыл, а Амины всё не было. — Ну и где моя учительница с мягким «айн»? — пробормотал он себе под нос. — Убежала в пустыню? Или решила, что я безнадёжен? Он встал, потянулся и, оставив тетрадь раскрытой, направился в её сторону. — Вот сейчас начну читать сам, — бормотал он на ходу. — Начну и обязательно перевру что-нибудь неприличное. Тогда посмотрим, кто тут преподаватель.