Глава 50. Divide et impera

Первым вошёл Волков, уставший до серости под глазами, слегка сутулый после бессонных дней, в мятом кителе, пропахшем табаком, гарью и штабной духотой. Следом за ним в палату вошёл Колосов, широкий, тяжёлый, привыкший не торопиться, потому что всё вокруг и без того рано или поздно будет подчиняться его темпу; полурасстёгнутый китель сидел на нём грубо и небрежно, а взгляд, которым он окинул палату, был почти техническим, будто он зашёл не к человеку после ранения, а к повреждённой машине, которую нужно оценить, понять, насколько она ещё пригодна к работе и не проще ли окончательно списать. Сергей молчал, давая им пройти внутрь, занять места и привыкнуть к тому, что он всё ещё здесь, всё ещё смотрит на них так же внимательно и опасно, как раньше, даже несмотря на бледность, бинты и болезненную худобу последних недель. Он наблюдал за обоими почти лениво, откинувшись на подушки, но за этой внешней расслабленностью слишком ясно чувствовалась хищная собранность, продолжающийcя просчет каждой интонации, каждого движения, каждой паузы между словами. — Ну что, как фронт? Держим ещё или уже окончательно растащили всё? Колосов тяжело опустился в кресло напротив, так грузно, что старые пружины жалобно хрустнули под ним, и несколько секунд просто сидел молча, проводя ладонью по лицу, на котором усталость давно уже не выглядела временной, она въелась в морщины, осела в глазах. — Держим, — буркнул он наконец без особого выражения. — Работы много, людей мало. Всё как обычно. Сергей медленно перевёл взгляд на Волкова, и тот едва заметно кивнул. — Потери? — В пределах нормы. Сказано это было настолько спокойно, почти равнодушно, будто речь шла не о людях, а о списании лишнего топлива или недостаче на складе. — А какая у нас теперь норма? Колосов поднял взгляд и посмотрел на него прямо. — Та, при которой ты ещё можешь задавать вопросы. Несколько секунд между ними висела тяжёлая тишина, и Сергей медленно кивнул, принимая этот выпад как часть давно начавшейся игры, в которой они оба слишком хорошо понимали правила. Ему хотелось сорваться, хотелось вцепиться в ситуацию руками и зубами, потому что он слишком ясно видел: фронт постепенно уходит из-под его контроля, растекается между чужими приказами, чужими решениями, чужими людьми, а сидящий перед ним Колосов уже успел вписаться в штаб так уверенно и естественно, будто всегда там был, как старый дворовый кот, который однажды лёг на чужой диван и больше уже не собирается с него вставать. — Карта есть? — Есть, — спокойно ответил Волков. — Но тебе её сейчас никто не даст. Сергей резко повернул голову к нему, и в нем было столько прежней жёсткости, что любой другой человек инстинктивно отшатнулся бы, но Волков только пожал плечами. — Врачи запретили. Ещё один приступ и тебя отправят в Москву уже не лечиться, а на покой. Разумовский усмехнулся. — И кто же у нас теперь командует? Вы, что ли? — Пока ты здесь, я. А дальше центр решит. — буркнул Колосов. — Центр это мы, — произнёс Сережа негромко. — Не они. И фронт это не таблицы с цифрами и не бумажки из штаба. Это люди. Мои люди. Колосов посмотрел на него с какой-то странной, почти жалостливой теплотой. — Это тебе так кажется, — спокойно ответил он. — А у меня есть приказы. Разумовский медленно выдохнул, чувствуя, как внутри всё начинает закипать уже почти болезненно. — Тогда слушайте внимательно, — сказал он ровно, почти мягко, и от этой вкрадчивости Волков напрягся сильнее, чем от любого крика. — В Москву я не поеду. Ни под видом лечения, ни под политическим предлогом, ни под каким-либо ещё. Я в сознании, я говорю, думаю, понимаю, где нахожусь, и этого более чем достаточно, чтобы продолжать работать. Колосов отвернулся, поджав губы. — У тебя внутреннее кровотечение и простреленное лёгкое. Ты сейчас “в порядке”, Серёжа, примерно как грузовик без тормозов, которому для красоты покрасили кабину. — А ты, значит, предлагаешь мне спокойно лежать здесь, пока ты аккуратно загоняешь остатки фронта в канаву? — Я не загоняю фронт в канаву, — холодно ответил генерал. — Я держу его как могу. Теми людьми, что остались. Тем оружием, которое ещё не разворовали. Тем временем, которое у нас пока есть. — Тогда с сегодняшнего дня всё проходит через меня, — перебил Сергей. — Любой приказ. Любое решение. Любое перемещение. Я вернулся. Я здесь. И я продолжаю командовать. — Нет. Разумовский подался вперёд настолько резко, насколько вообще позволяли бинты, простреленное лёгкое и тупая рвущая боль под рёбрами, тут же сорвавшая из груди тяжёлый кашель; он стиснул зубы, прижал ладонь к боку, пережидая короткую вспышку темноты перед глазами. — Что значит нет? — выдохнул он хрипло. Колосов даже не дрогнул. — Это значит нет, — повторил он. — Пока центр не примет решение, ты здесь никто, Серёжа. Ты дышишь, разговариваешь, можешь сколько угодно прожигать людей глазами, но фронт сейчас не твой. Пока что. — Это мой фронт, Николай Егорович, — произнёс он медленно. — Я в него врос намертво. Кровью. Людьми. Городами. Ты можешь обклеить всё приказами, можешь посадить в штабе половину своих людей, можешь делать вид, что здесь теперь новые порядки, но ты всё равно человек временный. А я нет. — И ты правда думаешь, что если что-то было твоим слишком долго, то его можно удержать навсегда? Сцепив пальцы на животе, Колосов устало выдохнул и заговорил почти мирно: — Неделя, может две и всё закончится. Додавим остатки, закроем это к чёртовой матери, разберём хвосты, подпишем бумаги. Ты уедешь лечиться, как герой, красиво, заслуженно, со всеми почестями. А я, может, наконец-то пойду на пенсию. Нормально. С медалью, с дачей, со всеми этими стариковскими радостями. Он даже усмехнулся добродушно, будто говорил не о фронте, заваленном людьми и грязью, а о каком-то утомительном производстве, которое наконец-то подходит к концу. Сергей же замер. Несколько секунд он просто смотрел на Колосова неподвижно, и от этого неподвижного взгляда Волкову стало не по себе сильнее, чем от любого возможного скандала. Потом он очень медленно сел ровнее, не издавая ни звука, хотя дыхание у него сразу стало тяжёлым, глубоким и болезненным, будто каждое движение раздирало грудную клетку изнутри. — Пенсия? Медалька? Колосов пожал плечами. — А что такого? Я своё уже отпахал. Ты тоже. Дальше пусть другие лезут в это дерьмо. А нам с тобой надо хотя бы научиться вовремя уходить. Красиво уходить. — Красиво? Красиво?! Сережа вдруг резко подался вперёд, почти сорвавшись с постели, схватившись рукой за бок, потому что боль полоснула так сильно, что Волков инстинктивно шагнул к нему, но он даже не поморщился. Только глаза у него загорелись болезненным бешенством. — Ты хочешь всё свернуть и уйти на пенсию? С чем? С телами пацанов, которых положили на твоих блоках, пока ты здесь чай пил и ждал сводок? Ты хочешь, чтобы я валялся в московской палате и читал в новостях, как ты закрыл фронт на ключ и повесил себе на грудь орден? Да ты, мать твою, не стоял по щиколотку в кишках под артой! — Я не думаю, Серёжа. Я делаю. Пока ты лежал здесь, мне приходилось… — Не тебе приходилось, — перебил он резко. — Мне приходилось. Всегда мне. Пока ты сидел в штабах и переставлял флажки, я вытаскивал это всё зубами. Ты уйдёшь на пенсию с медалькой, а я останусь с их лицами. С их именами. С теми, кого мы не дотащили. И если ты думаешь, что я сейчас возьму и отпущу этот фронт, значит, ты вообще ничего про меня не понял. Я никуда не ухожу. Ни в Москву. Ни в отпуск. Ни в сторону. Колосов медленно поднялся на ноги. Глаза у него потемнели, лицо стало жёстким и неподвижным. — Тогда ты будешь мешать, Сережа. — А ты уже мешаешь мне, — бросил тот в ответ. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга через тесную больничную палату, и оба слишком хорошо понимали, что это был даже не настоящий конфликт. Только начало. Колосов отвернулся первым. Медленно, с подчеркнутой неторопливостью, специально показывая, что не считает разговор завершением чего-либо важного, и уже у самой двери негромко произнёс, почти себе под нос: — Центр решит. А до тех пор будь добр, лечись. Дверь за ним закрылась. Сергей дышал тяжело и рвано, пальцы, вцепившиеся в край одеяла, напряглись так сильно, что костяшки побелели почти до синевы. — Да он охуел, — выплюнул Разумовский. — Ты слышал вообще? Волков медленно выдохнул через нос, не двигаясь с места. — Слышал. — «Ты никто», — передразнил он с такой ненавистью, будто слова жгли ему язык. — Это я, блядь, никто? Я этот фронт с нуля собирал на гнилых картах, я этих пацанов в ботинках на два размера больше по позициям расставлял, я логистику поднимал, когда у нас солярки было меньше, чем крови под штабом! Он даже не знает, как звали тех, кто у нас в марте лёг, — продолжал он уже почти задыхаясь от ярости. — Не знает, понимаешь? А я помню каждого. Каждого, кто у меня под штабом кровью захлёбывался. Кто на руках у своих дох. Кто орал под завалами. Я помню. Волков шагнул ближе. Он слишком хорошо знал Сергея, чтобы пытаться сейчас лезть с уговорами. В таком состоянии его нельзя было гасить, только пережидать, пока первая волна бешенства не схлынет сама. — Серёжа, — проговорил он медленно, спокойно, — ты себя сейчас просто разорвёшь. — Да я бы с удовольствием, — отрезал тот. — Хоть кого-нибудь бы разорвал. Лучше Колосова. Нет, к чёрту, всех сразу. Что значит “центру виднее”? Центр сидит в Москве, жопой полирует кресла, а у нас здесь мясо, гарь, подвалы с детьми и полевые хирурги без наркоза! И этот старый хрен мне будет рассказывать, что я должен лежать и лечиться, пока он себе медальки примеряет?! Он резко откинулся назад и ударил кулаком по краю кровати, но удар вышел слабым, глухим, сил не хватило даже нормально вложиться в собственную злость, и от этого Сергей взбесился ещё сильнее. — Значит, им захотелось бюрократии? Хорошо. Я им покажу бюрократию. Достань мне копии всех приказов, которые этот дед подписал за последние три дня. Все перемещения, все согласования, все блоки. И ещё я хочу знать, кто у него сейчас крутится в ставке, кто бегает между штабами, кого он начал подтягивать к себе. Волков отвёл взгляд к мутному окну, за которым серел холодный вечер, и ответил не сразу. — Всё не так просто. Сергей прищурился. — А когда у нас вообще было просто? Олег медленно повернулся обратно и облокотился плечом о стену, будто внезапно почувствовал усталость всем телом сразу. — Колосов под меня копает, Серый, — сказал он наконец спокойно. — Пока только щупает почву: с кем я связываюсь, кто ко мне заходит, где я был, кого вызывал. Уже даже начал интересоваться, кто к тебе в спальню ходит. Ещё немного и кота вашего допрашивать начнёт. — Ты ему поводов не даёшь? — Пока держу линию нормально. Но он явно считает, что я остался от тебя “по наследству”. И это его раздражает. — Боится? — Нет. И он совершенно не верит, что ты будешь спокойно лежать, кашу жрать и смотреть в потолок. Сергей усмехнулся. — Ну хоть в чём-то он умный. Несколько секунд он молчал, глядя куда-то мимо Волкова, и потом вдруг заговорил совсем тихо: — Есть кое-что, чего я ему пока не показываю. И лучше бы ему не доводить меня до того момента, когда придётся. — Например? Олег покачал головой почти сразу, будто заранее знал, что этот вопрос прозвучит. — Не сейчас. Рано пока. Просто пойми одну вещь: я всё это время не сидел сложа руки и не ждал, пока тебя либо вытащат, либо похоронят. Кое-какие маршруты у нас ещё остались, кое-какие люди тоже. Но ходим мы сейчас очень тонко, Серый. Разумовский долго смотрел на него молча. В палате снова стало тихо, только аппарат у стены равномерно щёлкал какими-то своими больничными ритмами да за окном глухо шумел ветер. Потом он всё-таки медленно кивнул. — Ладно. Пока ты держишь меня в курсе, работаем. Волков хмыкнул. — Ты точно не поедешь в Москву? — Ты тоже, что ли, начал сомневаться? — спросил он тихо. — Я нет, — ответил Волков без задержки. — Я просто хочу понимать, на чём мы стоим. Потому что если ты остаёшься здесь, то у нас начинается совсем другая игра. А если вдруг решишь всё-таки красиво уехать в столицу лечиться, лежать там среди цветов и генералов с папочками, тогда мне, может быть, уже сейчас стоит искать новую крышу над головой и думать, кому первому жать руки. — Я здесь, и они ещё не дожили до того дня, когда меня будут вывозить в Москву, аккуратно завернув в одеялко и отчитавшись, что объект больше не представляет интереса. Если кто-то хочет меня списать, пусть приезжает лично. Пусть садится напротив и говорит это мне в лицо. А потом попробует отсюда выйти своими ногами. Олег кивнул, словно именно этого ответа и ждал всё время. Он провел ладонью по подбородку, устало разжал пальцы и окончательно стряхнул с себя остатки сомнений. — Ну и слава богу. — Не дури, Волче. Я остаюсь. И ты остаёшься со мной. — Да я как-то и не планировал перебегать к клубу заслуженных пенсионеров, — спокойно ответил Олег. — Просто хотел услышать это лично от тебя. Сережа лежал неподвижно, глядя в потолок, где тусклый свет лампы расплывался мутным пятном, и чувствовал, как мир вокруг снова начинает медленно собираться вокруг него: штаб, фронт, люди, приказы, интриги, Москва, Колосов, Амина, Волков, все эти бесконечные линии, которые пока ещё держались только потому, что он не позволял им окончательно развалиться. Но теперь внутри у него наконец появилась ясность. Он никуда не поедет. Он будет драться. *** Амина сидела в самом углу кухни, почти спрятавшись в тени старых кастрюль, развешанных вдоль стены, словно сама инстинктивно пыталась занимать как можно меньше места в этом доме, который за последние недели перестал ощущаться безопасным. В ладонях она держала кружку с уже едва тёплым чаем и грела о неё пальцы скорее по привычке,. Рядом сидел Шура, тяжело опершись локтями о стол, а напротив двое из старой серёжиной гвардии. — Будто чужой дом стал, — пробормотал один из них. — Стены вроде те же, люди те же, а дышать невозможно. — А ты чего ждал? — отозвался второй. — Думаешь, фронт без командира будет жить как раньше? Да это всё и при Сереге держалось на честном слове. А сейчас… — А ты сама как, Амина? — вдруг спросил Шура, повернувшись к ней. — Сильно тебя этот клоп достаёт? Она повернула голову, и по губам у неё скользнула слабая, вымученная усмешка. — Не трогают вроде, — сказала она тихо. — Но смотрят так, будто я сюда мешок с грязью притащила. Или чуму. — Все же видят, как этот генерал на тебя смотрит. Как будто ты у него заноза прямо в кресле. Амина опустила взгляд ещё ниже. Лицо её осталось спокойным, но глаза потускнели, и Шура понял, что она не скажет вслух, насколько ей отвратительны эти постоянные взгляды, осторожные намёки, чужая оценивающая вежливость, за которой чувствовалось одно и то же — “чужая”, “лишняя”. А ещё она слишком гордая, чтобы позволить кому-то жалеть себя. — Я просто хочу, чтобы это всё закончилось, — сказала Амина почти шёпотом. — Чтобы он вернулся. И чтобы всё стало как раньше. — Вернётся, — уверенно ответил Шура. — Снова будешь сидеть у него в кабинете с котом на столе и ворохом дурацких бумажек, а мы хотя бы перестанем чувствовать, что живём в штабе какой-то крысы. Солдаты согласно кивнули. Один тихо пробормотал: — Дай Бог. Дверь кухни скрипнула. Разговор оборвался сразу. Амина замолчала на полуслове, хотя ещё секунду назад слушала Шуру с лёгкой тенью улыбки, и все одновременно повернули головы к двери. В проёме стоял Вадим. Он сразу почувствовал, как изменилась атмосфера в кухне. И, конечно, это сообщил. — Ну чего вы так сразу напряглись, — проговорил Вадим почти весело. Вместо того чтобы уйти или смутиться, он наоборот оттолкнулся от дверного косяка и зашёл внутрь. — Я ж не с пистолетом пришёл. Амина подняла на него настороженный взгляд. Шура чуть заметно напрягся плечами, однако тоже ничего не сказал. Солдаты вообще сидели неподвижно, словно решили, что сейчас лучше стать мебелью. — Да ладно вам, — продолжал Вадим всё с той же лёгкой усмешкой. — Я, между прочим, за вашего командира горой. Серега хоть и псих конченый, но бьётся до последнего, и это, честно говоря, вызывает уважение. Даже интересно за ним наблюдать. А этот новый… — он театрально задумался, подбирая слово, — скользкий какой-то. Он подошёл ближе к столу и жестом показал на свободный стул, словно спрашивая разрешения присесть. Никто ему не ответил, но он сел всё равно. — Вы ж понимаете, что мы с вами сейчас в одной лодке? Потом он повернулся к Амине, и голос у него неожиданно стал мягче. — Я знаю, что на тебя сейчас давят. И если кто-нибудь, — он слегка наклонился вперёд, — хотя бы попробует полезть к тебе не с тем умыслом, я ему лично лицо разобью. Причём с огромным удовольствием. Он снова откинулся назад и начал лениво постукивать пальцами по столу. Улыбка у него оставалась почти дружелюбной, даже ободряющей. — Так что если что, зовите, — сказал он легко. — Не бойтесь. Я, конечно, редкая сволочь, но сволочь полезная. Потом он глянул на Шуру и слегка кивнул ему, словно предлагая подтвердить сказанное. — Ну? Правду говорю? Мальвина хмыкнул. — Пока сидишь на кухне, вроде не врёшь. А дальше посмотрим. Вадим неожиданно расхохотался. — Вот за это и люблю вас, серёжины вы ребята. Злые, а всё равно крепче всей этой штабной плесени. Так что держитесь пока. Скоро всё обратно встанет. Он поднялся из-за стола, хлопнул Шуру по плечу так, что тот чуть не ударился лицом об стол, и уже у самой двери бросил через плечо: — И серьёзно. Если что, ищите меня. Не дайте этим тварям выжечь из вас всё живое. Дверь за ним закрылась тихо. Несколько секунд никто не говорил вообще. Потом один из солдат мрачно пробормотал: — Когда он мягко разговаривает, ощущение такое, будто по тонкому льду идёшь. — Ага, — тихо согласился Шура. — И очень хорошо слышишь, как он под ногами трещит. Амина всё ещё смотрела на дверь, закрывшуюся за Вадимом, ожидая, что он сейчас снова вернётся, цирк снова начнется. В груди стояло какое-то вязкое, неприятное чувство, не страх даже, а смесь тревоги, брезгливости и смутного предчувствия, которое невозможно объяснить словами. — Он меня пугает, — проговорила она тихо, почти себе под нос. — Главное, чтобы он не полез к тебе со своей “дружбой”, — произнёс Шура. — У него все эти “я тебе помогу”, “я за тебя в лицо дам” никогда не бывают просто так. Не из доброты. Он сначала спасает, а потом приходит за благодарностью. Амина слабо подняла на него взгляд. — Думаешь, он специально такой… добренький? — Вадим никогда ничего не делает просто так. Если он сел за этот стол и начал изображать своего, значит, уже что-то считает в голове. Один из солдат хмыкнул, мрачно ковыряя ногтем край стола. — Я вообще не понимаю, зачем его возле штаба держат. Серёга таких насквозь видел. — Серёги пока нет, — сухо ответил Шура. — Вот вся эта живность и начала головы поднимать. — Я думала, хуже уже не станет, — сказала она после долгой паузы. — А выходит… может. Он криво усмехнулся. — Может. Но ты ведь не одна, дурочка. *** Он все равно уедет. Он уедет, а она останется здесь, среди чужих голосов, чужих приказов, пустых комнат и взглядов, от которых всё чаще хотелось просто исчезнуть. Без его шагов в коридоре, без его тяжёлого присутствия, без резких прикосновений, даже без того, как он называл её “дикаркой” этим своим усталым голосом, который пугал её куда сильнее любой грубости. Амина остановилась возле окна и прижалась лбом к холодному стеклу. Снаружи была густая темнота, в которой фонари раскачивали жёлтый свет, и в какой-то момент ей вдруг захотелось не плакать даже, нет. Просто остаться там, за этим стеклом, внутри тёмного отражения, замереть, исчезнуть, раствориться так, чтобы больше ничего не слышать и не знать: ни про фронт, ни про Москву, ни про чужие решения, ни про то, как снова придётся остаться одной. — Спасибо, что он жив, — прошептала она едва слышно. А потом почти сразу, уже совсем тихо, словно признаваясь в чём-то постыдном самой себе: — Но как же больно… Она почти не заметила, как ноги сами понесли её дальше, вниз по коридору, мимо тёмной лестницы, через заднюю дверь, к старому складу, который давно превратился в место, куда складывали всё ненужное, забытое и пережившее своё время. Пахло там всегда одинаково: пылью, железом, влажным деревом и чем-то затхлым, словно само помещение годами впитывало чужую усталость. Амина толкнула дверь плечом и сразу прикрыла её за собой, будто не хотела впускать сюда даже остатки света. Внутри было тихо. Только где-то в глубине глухо скрипнула старая полка да с трубы лениво капнула вода. Она медленно пошла между ящиками и мешками, почти на ощупь проводя пальцами по холодному металлу, по пыльным коробкам, пока ладонь вдруг не наткнулась на знакомую ткань. Пальцы осторожно скользнули по рукаву, нащупали сгиб, чуть протёртый край, нитку, которую она когда-то заметила, но так и не оборвала, и вместе с этим её накрыл его запах - табак, железо, дорожная пыль и что-то тёплое, неуловимо-своё, от чего внутри сразу болезненно сжалось сердце. Амина опустилась на старый ящик и крепко прижала ткань к груди, пряча лицо в тяжёлых складках. Пиджак пах так, словно Сергей снял его всего несколько минут назад. Будто он ещё где-то рядом, совсем близко, будто можно сейчас встать, выйти обратно в коридор и снова услышать его шаги, раздражённый голос, почувствовать, как он тяжело кладёт ладонь ей на затылок. Как будто его ещё можно удержать. Её плечи дрогнули, но слёз всё равно не было. Она только сидела неподвижно, вжимаясь лбом в грубую ткань так отчаянно, словно пыталась вдохнуть в себя всё то, что у неё медленно отнимали последние недели: его присутствие, его силу, его упрямое живое тепло. И в этой тишине даже стены будто старались не мешать ей. Я не могу тебя отпустить, но мне ведь даже не оставили выбора. Пальцы Амины всё сильнее сжимали рукава, но это был всего лишь пиджак. Всё остальное уже находилось за пределами её власти, за пределами комнаты, дома, фронта, самой её жизни. И всё равно она не могла заставить себя отпустить его хотя бы сейчас. Не сейчас. Ещё немного. Ещё хотя бы несколько минут просто посидеть так, будто он всё ещё рядом. Она представила, как снова входит в его палату, но Сергей там уже совсем другой: не серый от боли, не измученный, не с провалами под глазами после бессонных ночей, а свежий, выбритый, спокойный, будто уже успел выспаться и снова стать человеком из другого мира, мира, где существуют Москва, вокзалы, чистые рубашки и кабинеты с закрытыми окнами. Он сидит на кровати легко, уверенно, а рядом уже аккуратная стопка формы, куртка на спинке стула, папка с медицинскими документами, дорожная сумка у ног. Всё собрано. Всё готово. И он говорит спокойно, даже с лёгкой усталой усмешкой: — Ну вот и всё. Война позади. Теперь лечиться надо, восстанавливаться. А потом, будто между прочим, почти не задумываясь: — А ты здесь оставайся пока. Ты справишься. Ты сильная. И говорит это так, будто всё, что было между ними, просто короткий перекос судьбы, случайность войны, странный эпизод среди грязи, крови и бессонных ночей. Война закончилась и каждый возвращается обратно на своё место. Он даже улыбается ей, лишь наклоняет голову, как делал всегда, но глаза при этом будто стеклянные, теплые и совершенно пустые. Она представила, как кивает ему в ответ. Как выходит из палаты, а он уже не смотрит ей вслед, потому что мыслями давно находится где-то в Москве. Чистый воздух. Кабинеты. Офицерские приёмы. Женщины рядом с ним красивые, спокойные, взрослые, не пахнущие дымом и прачечной. Одна высокая, умная, с документами в руках и мягким уверенным голосом. Другая в платье, с кольцом на пальце и лёгкой улыбкой. И Сергей улыбается им так же, как когда-то ей: чуть устало, чуть в сторону, спокойно. А сама Амина остаётся здесь и только один пиджак остаётся у неё в руках, уже никому не нужный. Она судорожно прижала ткань ближе к лицу, зарываясь в его запах так отчаянно, будто этим ещё можно было остановить страшную картину в собственной голове, но воображение уже не подчинялось ей. — Ты так просто меня отпустишь?.. — прошептала Амина в темноту. — Ты… правда отпустишь? Слова, так точно сказанные тогда Вадимом, возвращались снова и снова, как мусор, который волнами прибивает обратно к берегу. Ты думаешь, особенная?.. Может быть, Сергей уже сейчас постепенно возвращается в тот мир, где нет копоти, крови, подвальных кухонь и девушек с потрескавшимися руками, пахнущими мылом и дымом. Может быть, там действительно есть кто-то лучше. Но даже сквозь всю эту боль, унижение, страх и ревность внутри неё всё равно продолжало гореть что-то гораздо сильнее. Ей всё равно хотелось к нему. Даже если он больше не зовёт. *** Руки лежали на коленях неподвижно, взгляд был опущен в пол, а пальцы всё ещё пахли складской пылью и шероховатой тканью его пиджака, который Амина всё-таки заставила себя положить обратно. Не имела права уносить его с собой сейчас, когда всё вокруг и без того начинало рваться по швам. Олег сидел напротив за столом, перебирая бумаги. — Вот здесь ты ему скажешь, что Волков под себя людей тасует. Что Романенко без причины перевёл двоих из тыла ближе к штабу, якобы дорогу перекрывать, но тебе показалось подозрительным. Поняла? Амина кивнула почти автоматически, всё так же не поднимая глаз. — Да. — И голос не забывай ломать, — продолжил Олег. — Глаза пошире, сомнений побольше, будто сама не уверена, правильно ли поняла. Только не переигрывай. Он тебя уже начал чувствовать. Он наконец поднял голову и замолчал. Несколько секунд просто смотрел на неё внимательно. — Ты что? Амина чуть повела плечом, и снова ничего не ответила. Волков подождал. Три секунды. Пять. Потом медленно откинулся на спинку стула. — Опять накрыло? Она едва заметно кивнула. Олег выдохнул через нос, устало потёр ладонью подбородок и вдруг сказал: — Слушай. Я тебе кое-чего не говорил. Она не подняла головы. — Серёжа не хочет уезжать. Совсем не хочет. Повязки с себя рвёт, требует карты, бредит штабом даже под обезболом. Я думал, остынет через пару дней. Хоть чуть-чуть. Но нет. Его как заклинило. Он хочет вернуться. К нам. У Амины на секунду будто остановилось дыхание. Она подняла голову и смотрела на Волкова широко раскрытыми глазами, не двигаясь, словно боялась поверить слишком быстро и всё испортить одним лишним движением. В горле пересохло мгновенно. — Он всерьёз считает, что ещё может встать, что сможет снова держать линию, командовать, разгребать этот бардак. Он повторяет одно и то же: “Я живой, значит, нужен здесь”. И цепляется за это как зверь. Не за Москву. А Колосов… — Волков раздражённо махнул рукой. — Колосов уже вкус почувствовал. Сам сегодня рассказывал, война, мол, почти закончена, Серёжа поедет лечиться, он сам уйдёт на пенсию с медалькой, все красиво разойдутся по домам. Будто не фронт, а бухгалтерию закрывают. Он посмотрел на Амину, и теперь в его голосе впервые за всё это время появилась настоящая злость. — Он уже всех нас списал. Тебя. Меня. Он хочет закончить это быстро и аккуратно, на бумаге, чтобы потом спокойно уйти героем. — Он… не уедет? — прошептала она едва слышно. — Правда? — Он будет драться до последнего. Пока сможет стоять. Пока сможет дышать. Пока его не придётся привязывать к койке ремнями. Амина резко отвернулась и накрыла рот рукой, пытаясь удержать внутри что-то слишком большое, слишком тяжёлое, чтобы позволить ему выйти наружу. Слёз не было. Вообще. Только дрожь, медленно проходящая по телу, и странное ощущение, будто внутри грудной клетки кто-то наконец разжал старые стальные тиски, державшие сердце мёртвой хваткой последние дни. Волков опустил взгляд к бумагам, машинально перелистнул один лист, второй, хотя уже не читал ни строчки. Он ожидал совсем другого. Думал, что она сейчас заплачет или хотя бы откинется назад, закроет лицо ладонями, выдохнет с облегчением, с горечью, хоть с чем-нибудь живым и мягким. Но Амина не двигалась. Только спустя несколько секунд он услышал, как она очень медленно втянула в себя воздух и когда он всё-таки поднял на неё глаза, то на секунду даже не сразу узнал сидящую напротив девушку. От страха почти ничего не осталось. Вместо этого в ней появилось нечто жёсткое, собранное, почти пугающе ясное. Такое выражение он видел у бойцов перед особенно плохими вылазками, у тех, кто уже понял, что, возможно, не вернётся, но именно поэтому перестал колебаться. — Он не уедет, — произнесла Амина тихо. — Пока нет, — ответил он медленно. — Но если ему перекроют возможность вернуться, если Москва дожмёт, если фронт окончательно уйдёт из рук, уедет. Даже Серёжа не может бесконечно орать на систему. Особенно в таком состоянии. Амина медленно подалась вперёд и в этот момент в ней почти невозможно было узнать ту тихую девочку, которая когда-то боялась поднять глаза на чужих мужчин. Сейчас перед Волковым сидела совсем другая Амина, та, что выжила в доме, где её держали почти за вещь; та, что выучила чужой язык, чтобы понимать людей, способных её уничтожить; та, что слишком долго наблюдала за войной изнутри и научилась видеть, как именно ломаются люди. — А если мы сами дадим ему возможность остаться? Волков приподнял бровь. — Это ты сейчас о чём? — Колосов хочет удержаться здесь, да? — проговорила она медленно. — Значит, он боится потерять своё место. Боится, что его уберут, заменят, сольют, пока он ещё не успел красиво всё закончить и уйти героем. А можно сделать так, чтобы он сам захотел уехать. И тогда Серёжа останется. Волков несколько секунд просто смотрел на неё молча. — Ты сейчас серьёзно?.. — спросил он наконец. — Абсолютно. Он хочет, чтобы я сливала? Хорошо. Я буду сливать. Только не тебя. Мы дадим ему именно то, что он хочет услышать. Подкормим. Подтолкнём. Пусть чувствует себя умным. Пусть думает, что всё контролирует. А потом вся эта грязь обрушится ему же на голову. Волков медленно выдохнул. Сейчас в её лице появилось что-то очень серёжино: та опасная внутренняя собранность, которая приходит к людям только после того, как они окончательно перестают надеяться, что их кто-нибудь спасёт. — Если Серёжа всё ещё дерётся за своё место… значит, и я буду. — Знаешь, — сказал Олег наконец, — ты сейчас выглядишь как настоящий боец. И, если честно… мне от этого стало немного страшно. Амина кивнула. *** Сергей лежал неподвижно, закинув голову на жёсткую больничную подушку, и смотрел в потолок так долго, что белёсое пятно света над ним постепенно перестало быть потолком вообще и превратилось в бесконечную мутную пустоту, в которой плавали только отражения окна, дневной серый свет и редкие тени от проходящих по коридору людей. За стенами палаты кто-то негромко разговаривал и все они говорили одинаково осторожно, почти шёпотом, будто боялись случайно разбудить зверя, который только притворяется ослабевшим. Наверное, они всё ещё надеялись, что он наконец уснёт, потому что последние трое суток он почти не закрывал глаза, а если и проваливался ненадолго в тяжёлое забытьё, то выныривал из него ещё более злым и собранным, чем раньше. Физическая боль давно перестала быть для него отдельным ощущением. Она растворилась в теле полностью, стала привычной, как дыхание или стук сердца: тянуло под рёбрами, ломило простреленное лёгкое, при каждом слишком глубоком вдохе внутри будто проводили тупым ножом, но всё это уже не имело особого значения. Намного хуже было чувство, которое медленно и яростно разъедало его изнутри всякий раз, когда он представлял, как без него начинает жить штаб. То, что принадлежало ему так долго, что стало продолжением собственного тела. Он слишком ясно видел, как Колосов вплетается во всё это по-паучьи, сначала долго делает вид, будто просто временно поддерживает порядок, а потом вдруг оказывается в центре всей конструкции. Сергей представлял, как тот ходит по дому, осматривается, привыкает к чужим комнатам, садится в его кресло, разговаривает с его офицерами, начинает расставлять своих людей и менять маршруты внутри штаба так, будто уже внутренне решил: это место останется за ним. И от этого внутри Сергея поднималась не ревность и даже не чувство потери контроля. Это было хуже. Будто у него пытались отнять не должность и не власть, а саму жизнь, выстроенную годами на крови, ярости, бессонных ночах и чужих смертях. Он слишком хорошо знал таких людей, как Колосов. Старый фронтовой волк, осторожный, терпеливый, привыкший пережидать, пока другие сгорают, чтобы потом спокойно забрать себе остатки победы. Господин генерал уже почти чувствовал запах собственной пенсии, медали, торжественных речей, и потому сейчас вцепился в штаб особенно жадно, не из любви к войне, а потому что хотел закончить её красиво и уйти героем. И теперь этот человек сидел в его доме. При одной только мысли об этом внутри у Сергея начинало закипать так сильно, что пальцы сами сжимались на простыне. Он представлял, как Колосов оглядывает комнаты оценивающим взглядом, как прикидывает, кого убрать, кого оставить, кого можно подчинить себе, а кого придётся задавить, и понимал с мучительной ясностью: если сейчас ничего не сделать, старик действительно пустит здесь корни. Нет, ты не выиграешь эту войну. Потому что она моя. Эти стены мои. Эти люди мои. Всё здесь пропитано моей кровью, и ты никогда не сможешь стать здесь своим, сколько бы бумажек ни подписал. Он медленно сжал руку на одеяле, чувствуя, как дрожат ослабевшие после ранения пальцы, и от этой слабости ему стало почти физически противно. Но слабость уйдёт. Она всегда уходила. Он уже проходил через это, после ранений, после лихорадок, после таких выматывающих месяцев, когда казалось, что тело больше не выдержит. А потом всё равно вставал. И сейчас встанет. Потому что другого варианта у него просто нет. — Солью тебя, — прошептал он в пустую палату едва слышно, но с такой уверенностью, будто уже видел перед собой весь план. — Так, чтобы ты сам не понял, когда всё начало разваливаться. Он умел действовать иначе, чем Колосов. Не приказами, не кабинетной жёсткостью и не бумажным страхом. Сергей всегда воевал через людей, через слабые места, через внутренние трещины, которые большинство даже не замечало. Он знал, как заставить систему пожирать саму себя, как посеять недоверие, как столкнуть нужных людей между собой и сделать так, чтобы человек начал тонуть ещё до того, как осознает, что под ним уже нет дна. И у него всё ещё оставались свои люди. Волков. Старая гвардия. И Амина. При мысли о ней сердце дёрнулось так резко, что он зажмурился. Она что-то скрывала, и Сергей чувствовал это слишком ясно, почти инстинктивно. Он не понимал пока, что именно происходит у неё в голове, но знал другое: Амина не из тех, кто молчит от покорности. Если она что-то не говорит, значит, уже во что-то влезла. Значит, защищает кого-то. Возможно его. Где-то глубоко внутри медленно поднималось почти тёмное удовлетворение от мысли, что его девочка не сломалась, не спряталась, не позволила себя вытолкнуть из этой войны. Если она молчит, значит, работает. Если продолжает бороться, значит, всё ещё рядом с ним, даже сейчас, когда между ними стены госпиталя, охрана, штабные интриги и люди, решившие, будто Сергея уже можно списывать. Он медленно выдохнул, чувствуя, как внутри снова собирается привычная холодная ясность. Если Амина борется, значит, он не имеет права лежать здесь ни одного лишнего дня. *** — Вызывал? Сергей даже не повернул голову, продолжал смотреть куда-то в потолок, но голос у него прозвучал жёстко и ровно, несмотря на хрипоту последних дней: — Скажи мне прямо. Каков Колосов? Волков приподнял бровь. — Насколько сильно ему понравилось сидеть в твоём кресле? Позиции у него сейчас неплохие, Работает аккуратно. Не лезет напролом, не орёт, не машет флагами, а медленно расставляет своих людей по углам, как мебель. Контроль держит плотно. Лицо Сергея медленно заострилось. — А ты? Волков поднял на него взгляд. — Что я? — Что ты делаешь? — Я сижу ровно. Смотрю. Подкидываю ему понемногу всякую чушь, чтобы дед думал, будто всё понимает и всех переиграл. Сергей прищурился. — А может, пора перестать сливать ему чушь и начать сливать самого Колосова? На секунду повисла тишина, а потом Волков вдруг расхохотался с таким неожиданным весельем, что Разумовский даже нахмурился. — Ты, блядь, сейчас не поверишь, — сказал Олег сквозь смех. — У меня тут уже один такой же великий стратег появился. — Кто? Волков усмехнулся ещё шире. — Амина. Кто ж ещё. — Что? — Всё как ты любишь. Хитро. Через подставу. Через многоходовочку. Сидит, глазками хлопает, а сама уже Колосова на части мысленно разбирает. — С чего вдруг она вообще полезла в это? — голос Сергея стал ниже. Волков перестал улыбаться. — Потому что Колосов полез к ней. Начал давить. Уговаривать. Предлагать “спасение”. Мол, помогай нам, рассказывай, что у тебя тут происходит, следи за мной, за тобой, а мы тебя потом вытащим в Россию, спрячем, устроим жизнь. Лицо у Сережи словно потемнело за одну секунду, а пальцы сами сжались в кулак настолько сильно, насколько вообще позволяла слабость после ранения. — Он… — Он, — спокойно подтвердил Волков. — А она?.. — Не повелась. Но обожгло её это сильно. Сергей смотрел куда-то вниз, в пол, и на лице у него сейчас не было обычной ярости. Наоборот, всё стало слишком спокойным, слишком холодным. Волков слишком хорошо знал это состояние: именно из такого ледяного спокойствия у него потом рождались самые страшные вещи. — Значит, — произнёс он наконец медленно, — мы его не просто сольём. Мы сделаем так, чтобы он своей медалью подавился. Волков снова хмыкнул, словно вспомнил что-то особенно идиотское. — Ты, кстати, до сих пор не знаешь, как она к тебе чуть не сбежала тогда. Сергей поднял бровь. — Когда? — Когда тебя только привезли после ранения. Ты без сознания, вся рожа в крови, врачи бегают, я людей по тревоге собираю, а этой дурёхе сообщаю, что ты живой, но тяжёлый, и строго говорю, сидишь в штабе и никуда не лезешь. — И?.. — И ночью она поднимает Шуру, — продолжал Волков, уже откровенно веселясь, — и они вдвоём начинают красться к машине так, будто не в штабе живут, а в пионерском лагере сбегают через забор. Полдома спит, эти двое на цыпочках по двору ползут, Шура нервный, а она вообще никакая, только глазами горит. Только они забыли одну важную вещь, если кто-то в этом доме и не спит по ночам, так это я. Я уже сидел в машине и ждал. Потому что заранее понял, что полезет. Разумовский медленно наклонился вперёд, опираясь локтями о колени. Руки у него едва заметно дрожали. — И ты их завернул обратно? — Я посмотрел на неё и понял, что если сейчас не отвезу сам, она всё равно полезет куда-нибудь одна. — Ты повёз их ко мне?.. — А что мне оставалось? — Волков пожал плечами. — Еще чуть-чуть и они реально угонят машину без меня. Ты бы сам их повёз. Сергей медленно опустил голову и на секунду закрыл глаза и Олег вдруг увидел на его лице почти незаметную, короткую тень улыбки. — Дурочка… Разумовский надолго замолчал, и со стороны могло показаться, будто он просто устал или снова провалился в свои тяжёлые мысли, но Олег слишком хорошо его знал, чтобы ошибиться. Он не уходил в себя, он просчитывал. Медленно, глубоко, уже начиная внутри раскладывать будущую игру по ходам, по людям, по слабым местам. На лице у него почти ничего не двигалось, только взгляд стал жёстче и спокойнее, а пальцы, лежавшие поверх одеяла, едва заметно сжались, будто он мысленно уже держал кого-то за горло. Потом он всё-таки поднял голову и произнёс с такой спокойной твёрдостью, которая у него всегда звучала страшнее любого крика: — Значит, сливаем. Волков усмехнулся. — Сливаем. *** Время пошло. В доме Сергея все очень быстро почувствовали, что что-то изменилось, хотя сам он всё ещё лежал в госпитале и официально даже не вернулся к командованию. Люди говорили тише, внимательнее смотрели друг на друга, осторожнее передавали бумаги из рук в руки, а в разговорах всё чаще начали появляться паузы, словно каждый внутренне ждал чего-то неизбежного. Он проснулся окончательно и теперь, пока врачи ещё пытались удержать его в палате, сам Сергей уже медленно возвращал себе пространство вокруг, втягивал обратно власть, контроль, людей, словно снова набрал воздух в лёгкие. Волков почти не отходил. Он переглядывался с Шурой, что-то быстро решал на ходу, ловил чужие интонации, проверял, кто кому что сказал, а Амина за эти дни стала удивительно тихой и собранной, настолько, что рядом с ней даже дышать иногда становилось трудно. В ней больше не было растерянности последних недель и даже Вадим, который обычно вёл себя так, словно война это бесконечная грязная шутка, теперь начал говорить вполголоса и всё реже позволял себе привычные кривые ухмылки, потому что чувствовал то же самое, что и остальные: скоро начнётся. Колосов тоже это чувствовал. Солдаты замечали, как он всё чаще задерживает людей вопросами, как внимательнее слушает разговоры в коридорах, как раздражается, когда какие-то бумаги проходят не через него. В штабе постепенно нарастало ощущение заминированного пространства, где любая папка, любой приказ, любой случайный разговор могли в какой-то момент рвануть прямо под ногами. Но взрыв пришёл совсем не оттуда, откуда все ждали. Он пришёл с фронта. Поздним вечером, когда Волков уже собирался выходить из дома, на ходу натягивая куртку и одновременно просматривая какие-то пометки в блокноте, а Амина в своей комнате закалывала волосы под платок, готовясь пройти мимо Колосова якобы случайно, будто просто несёт бельё или документы, на крыльце вдруг с таким грохотом распахнулась дверь, что люди инстинктивно обернулись. Внутрь буквально ввалился связной, весь в пыли, копоти и засохшей грязи, с обезумевшими глазами. — Дальний штаб… — выдохнул он сначала почти без голоса, а потом сорвался в крик. — Атака… нас разнесли к чёртовой матери… они все полегли… Следом за ним появились ещё. Один хромал так сильно, что почти висел на товарище, второй держал его под руки, а у третьего половина лица была залита кровью, уже смешавшейся с потом и гарью в тёмную грязную маску. Кто-то закричал из глубины дома, требуя носилки. Кто-то звал врача. Кто-то пытался понять, с какого именно участка привезли раненых и сколько ещё машин осталось на дороге. Очень быстро стало ясно: это не просто удар. Это разгром. Людей начали заносить внутрь почти непрерывным потоком. Воздух моментально пропитался кровью, гарью, потом, йодом и тем сладковатым металлическим запахом, который появляется только там, где слишком много открытых ран. Амина стояла в коридоре, прижавшись спиной к стене так сильно, будто пыталась удержаться на ногах только за счёт этой холодной опоры, и смотрела, как мимо проносят молодого бойца без нижней челюсти. Он хрипел страшно и бессмысленно. В соседней комнате Варя рыдала и одновременно бинтовала человека, которому почти полностью вырвало руку, а вокруг носились солдаты, врачи, связные, кто-то тащил воду, кто-то медикаменты, кто-то просто стоял посреди этого хаоса с пустыми глазами, ещё не успев осознать масштаб случившегося. Штаб за считаные минуты перестал быть штабом. Он превратился в огромный, захлёбывающийся лазарет. Волков понял, что сейчас рушится не план, не интрига, не тихая игра против Колосова. Сейчас умирают люди. Дом гудел, как раненый зверь. Кровь просачивалась сквозь повязки, расползалась по простыням, капала на пол, а люди всё продолжали бегать, таскать, переворачивать, зашивать, удерживать, потому что времени на ужас уже просто не оставалось. Штаб будто превратился в одно огромное живое тело, пробитое, израненное, с разорванными сосудами, но всё ещё судорожно цепляющееся за жизнь. И внутри этого тела теперь находились все. Колосов метался по дому так, словно земля внезапно ушла у него из-под ног. Он кричал, раздавал приказы, пытался вернуть контроль, организовать людей, наладить эвакуацию, но всё чаще сбивался, потому что в такие моменты становилось особенно заметно: этот хаос не принадлежит ему. Амина пробиралась между носилками почти бесшумно, стараясь никому не мешать. Она подавала Варе бинты, таскала воду, придерживала раненых, пока их перевязывали, помогала перекладывать тела с носилок на столы и обратно, и никто даже не отдавал ей прямых приказов, потому что в какой-то момент она просто стала частью этого бесконечного, страшного движения, частью лазарета, который захлебнулся собственной кровью. Руки у неё дрожали всё сильнее, пульс тяжело бил в висках и где-то в ушах, но лицо оставалось удивительно спокойным потому что она знала: если позволит себе сейчас почувствовать всё полностью, то просто не сможет двигаться дальше. В какой-то момент среди всего этого хаоса она увидела Волкова. Он быстро отдавал распоряжения, перебрасывая людей с одного конца дома на другой, решая, кого тащить первым, кого срочно на перевязку, кого в машину, а кого уже поздно. Амина подошла к нему. — Это… — начала она почти шёпотом, и собственный голос показался ей чужим. — Это часть плана?.. Волков замер на секунду, будто даже не понял вопроса, потом медленно посмотрел на неё. Он смотрел так, словно не верил, что она вообще могла подумать об этом. — Ты сейчас серьёзно? Амина сразу опустила глаза. — Я просто… не знала… Волков резко отвернулся, будто ему физически стало трудно стоять рядом после этих слов. — Я могу придумать очень много способов утопить Колосова, Амина, — сказал он глухо. — Очень много. Но ни один из них не начинается с горы своих трупов. После этого он ушёл дальше по коридору, снова в шум, кровь, крики и чужие приказы, даже не дожидаясь ответа. Амина осталась стоять посреди этого страшного живого гула одна и ей вдруг стало мучительно, почти невыносимо стыдно от одной только мысли, что хотя бы на секунду она могла допустить такое. *** Амина шла по коридору медленно, почти механически удерживая в руках тяжёлый таз с мутной водой, в которой плавали окровавленные бинты и тёмные хлопья грязи, и чувствовала как от постоянного напряжения у неё постепенно немеют пальцы. За одной из дверей кто-то кричал так страшно и надрывно, что голос уже переставал быть человеческим и срывался в какой-то высокий, почти детский визг боли, от которого внутри всё инстинктивно сжималось, но Амина не свернула туда, потому что знала: там уже Варя, ещё двое санитаров и врач, а значит, помощь этому человеку либо уже оказывают, либо он всё равно умрёт, как умирали многие за последние часы. Она вдруг увидела Самира. Он сидел у стены, медленно сползая вниз под собственной тяжестью, и выглядел так, будто кровь вытекала из него уже слишком давно. Нога у него была перевязана кое-как, наспех, почти поверх грязи и рваной ткани, и бинты уже полностью пропитались тёмным, влажным красным цветом. Лицо стало серым, почти пепельным, губы посинели, а глаза смотрели не на людей вокруг и не на коридор, а куда-то сквозь всё это, будто он уже начал понемногу уходить туда, где шум, кровь и война больше ничего не значат. Люди пробегали мимо него непрерывно. Кто-то случайно задел его. Кто-то поставил рядом ящик с медикаментами и тут же унёс обратно. Но никто не задерживался возле него надолго, потому что Самир не кричал, не просил помощи и вообще почти не двигался, а в таком доме, полном умирающих, тишина очень быстро делала человека незаметным. Амина медленно подошла ближе. Самир с трудом перевёл на неё мутный взгляд, и в ту же секунду лицо его исказилось злостью. Он попытался отодвинуться в сторону, будто даже сейчас хотел сохранить между ними хоть какую-то дистанцию. — Не трогай меня… — прохрипел он, задыхаясь. — Уходи… шлюха… Амина осторожно поставила таз на пол, присела рядом и тихо сказала: — Не говори сейчас. Не надо. — Ты ж… у офицеров… — слова рвались из него с трудом, губы дрожали, зубы стучали то ли от боли, то ли от потери крови. — У тебя всё… всегда… Глаза у него слезились, и уже невозможно было понять, что это слёзы от раны, от стыда или просто от того, что тело начало медленно сдаваться. Амина осторожно протянула руку и взяла его ладонь в свои. Он попытался дёрнуться сразу, почти автоматически, но сил уже не осталось даже на это. Плечо только беспомощно дрогнуло, а потом он закрыл глаза на секунду и тяжело выдохнул. — Всё хорошо, — прошептала она мягко. — Я рядом. Просто рядом. Самир продолжал смотреть на неё с остатками злости ещё какое-то время, пока хватало сил удерживать взгляд и пока сердце всё ещё билось достаточно сильно, чтобы питать эту злость. Но боль постепенно менялась. Становилась вязкой, тяжёлой, медленной, как густая тьма, которая поднимается всё выше и выше. Он вдруг судорожно вдохнул и спросил совсем другим голосом: — Я… умираю?.. Амина слишком много раз уже видела этот взгляд и знала: люди в таком состоянии всегда понимают правду раньше всех остальных. Она медленно кивнула. — Да, — сказала она тихо. — Но я с тобой. После этих слов в Самире будто что-то окончательно сломалось. Он подался к ней, тяжело, беспомощно, и прижался так, словно искал последнее живое тепло, за которое можно ухватиться перед темнотой. Амина осторожно обняла его одной рукой, другой гладила по голове и тихо шептала слова на родном языке, те самые слова, которые когда-то слышала сама, когда ей было страшно и когда рядом тоже пахло кровью, дымом и смертью. И Самир умер у неё на плече. В какой-то момент дыхание просто перестало вырываться из груди, пальцы медленно разжались, а тело вдруг стало тяжёлым совсем по-другому. Когда его потом унесли, аккуратно завернув в простыню, на стене осталось тёмное пятно крови и грязи там, где он опирался плечом, а Амина всё ещё сидела на полу неподвижно, словно сама превратилась в часть этого коридора. Руки у неё были полностью в крови. Где-то в другой комнате Варя крикнула её имя. Но Амина даже не подняла головы, потому что мир вокруг вдруг начал звучать глухо и далеко, словно она медленно уходила под воду. Люди продолжали бегать по дому, тащить носилки, кричать, бинтовать, спасать, умирать, а у неё внутри снова и снова звучали только две короткие фразы: Я умираю?.. Я с тобой. Она поднялась очень медленно и пошла вперёд, уже почти не понимая, куда именно идёт. Коридоры постепенно пустели, шум оставался всё дальше позади, запах крови сменялся запахом старого дерева, пыли и отсыревшей ткани, а она всё шла, сворачивая туда, где было темнее и тише, пока не добралась туда, куда почти никто никогда не заходил. Там, среди коробок, старых занавесок и забытых ящиков, она наконец опустилась на пол, подтянула колени к груди, спрятала в них лицо и замерла в полной тишине. Всё внутри разрывалось тысячей мелких трещин, которые расползались всё дальше с каждой новой смертью, с каждым новым лицом, которое сегодня проносили мимо неё на носилках. Сколько ещё? Сколько ещё будет этих мальчишек с перепачканными кровью руками и слишком молодыми глазами, которые пытаются держаться как солдаты, а умирают всё равно как испуганные дети? Сколько ещё голосов сорвётся в этот страшный животный хрип, который невозможно забыть потом годами? Сколько ещё будет горячего металла в телах, обугленных курток, рук, судорожно хватающих воздух в попытке удержаться за жизнь хотя бы ещё на минуту? Она крепче уткнулась лбом в колени, стараясь дышать как можно тише, потому что даже собственное дыхание сейчас казалось ей чем-то слишком громким. Ей хотелось исчезнуть. Раствориться в этих старых стенах, в пыли, в сыром дереве, стать чем-то бессловесным и неподвижным, чтобы больше никогда ничего не слышать и не чувствовать. Где угодно, лишь бы больше не слышать ни одного тихого: «Я умираю?..», ни одного надрывного: «Держи его крепче!», ни одного ночного выстрела, после которого все в доме на секунду замирают, автоматически считая, далеко или уже слишком близко. *** На следующее утро дом уже почти невозможно было узнать. Он больше не напоминал ни штаб, ни жильё, ни даже временное убежище, только огромный полевой госпиталь, наскоро склеенный из грязных бинтов, командных криков, крови и человеческого упрямства, которое всё ещё отказывалось признавать, сколько людей они потеряли за последние сутки. Крики не прекращались ни на минуту: где-то кто-то орал от боли, где-то врачи ругались друг на друга из-за нехватки медикаментов, где-то снова пытались откачать человека, который уже несколько минут как умер, но рядом стоял его товарищ и хрипло повторял, что тот “ещё тёплый” и “сейчас очнётся”. Повсюду пахло горячим телом, потом, кровью и железом, и этот запах уже въелся в стены так глубоко, что казалось дом никогда больше от него не избавится. Амина вышла из своей тёмной кладовки только под утро и двигалась по коридорам почти бесшумно, как бледная тень самой себя. Шура где-то вдалеке окликнул её по имени, просто чтобы убедиться, что она жива. Варя махнула ей рукой с другого конца коридора, и у неё были такие глаза, будто она не спала не двое суток, а всю жизнь. Даже Волков выглядел измученным, хотя держался по-прежнему прямо и жёстко, словно усталость давно уже перестала быть для него чем-то значимым. Никто в доме больше не спал по-настоящему. Люди забыли, кто должен стоять на каком посту, кто когда ел, кто вообще куда шёл. Всё существование свелось к бесконечной цепочке действий: поднять, дотащить, перевязать, удержать, успеть, не дать умереть прямо сейчас. И всё время звучали одни и те же слова — “ещё один”, “куда его?”, “держи крепче”, “поздно”, “врач!”, “носилки!”. Колосов буквально разваливался на глазах. Его солдаты давно перестали выглядеть армией, теперь это были просто носильщики, измученные охранники, грязные тени с пустыми глазами. Сам генерал метался по коридорам, отдавал приказы, тут же отменял их, срывался на крик, пытался снова собрать всё под контроль, но контроль уже утекал у него сквозь пальцы. Лицо осунулось, под глазами провалились тени, руки заметно дрожали, когда он хватался за перила или пытался закурить. Несколько раз Амина видела, как он тяжело садился прямо на ступеньки посреди дома, даже не замечая, что на ботинках засохла кровь. Люди слушали его всё хуже просто потому, что все были на пределе и уже двигались на инстинктах. К вечеру дом на несколько минут вдруг затих, будто огромный раненый зверь наконец выдохнул после слишком долгой агонии. И именно в этот момент во двор въехала машина. Сначала никто даже не удивился. Все подумали, что это очередной врач, помощь из соседнего штаба или новая партия раненых, потому что за последние сутки любое появление машины означало только ещё больше крови и работы. Но когда дверь открылась и наружу вышла Джесси, двор будто на секунду замер. Она выглядела так, словно война вообще не имела права испортить её внешний вид. Высокие сапоги, тёмная куртка с распахнутым воротом, сигарета в зубах, волосы собраны небрежно, но каким-то чудом всё равно безупречно, а в походке хищная уверенность, из-за которой люди всегда начинали оборачиваться ей вслед раньше, чем успевали понять почему. Джесси медленно оглядела двор, задержала взгляд на носилках у входа, на пятнах крови на стенах, на солдатах с серыми лицами и только фыркнула с каким-то почти презрительным весельем. — Oye… а я знаю, кто во всём этом виноват, — громко бросила она, выходя прямо на середину двора так, будто это была сцена, а не залитый кровью штаб. Голоса вокруг сразу начали стихать. Люди оборачивались один за другим. Кто-то замер с канистрой в руках, кто-то медленно опустил носилки, кто-то вытер пот со лба и уставился на неё настороженно. Варя застыла на крыльце с металлической миской в руках. Амина стояла в глубине двора с охапкой белья, которое несла в прачечную, и в ту секунду, когда услышала голос Джесси, у неё внутри всё резко ушло вниз. Голос Родригез становился только громче, только театральнее. — Слышите меня, sí? Все тут бегают, орут, кровь по стенам размазывают, а кое-кто сидит с чистыми ручками и глазами святой овечки, будто вообще ни при чём. Но это ведь не случайность, cariño. Я знаю, кто навёл врага на тот штаб. Амина побелела так резко, что даже губы потеряли цвет. Охапка белья выскользнула у неё из рук и тяжело упала на землю. В груди всё сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Солдаты вокруг начали переглядываться. Кто-то нахмурился. Кто-то тихо выругался себе под нос. Из дверей дома вышел Колосов. Он выглядел измученным до предела, но голос всё ещё сорвался в командный рык: — Что ты несёшь, Джесси? Кого ты обвиняешь? Она словно почувствовала, что теперь на неё смотрит весь двор, и от этого только оживилась ещё сильнее. — Tranquilo, comandante, — протянула она сладко. — Разве ты не хочешь сначала немного интриги? Колосов остановился в нескольких шагах от Джесси и медленно скрестил руки на груди. — У меня сейчас на кухне труп, — произнёс он глухо и тяжело. — В подвале трое без ног. Так что спектакли будешь устраивать потом. Говори сразу. — Sí, claro… — протянула она с ленивой насмешкой. — Просто всё это выглядит уж очень знакомо. Как будто кто-то точно знал, куда бить. Где у нас тонко, где дырки, где люди стоят без прикрытия. И этот “кто-то”, querido comandante, всё время был прямо у нас под носом. Амина стояла у стены, почти в тени, и уже знала, что будет дальше. Джесси резко выбросила руку вперёд. — Она, вот она. Она повернулась всем корпусом в сторону Амины, вытянув руку так, будто показывала публике главный экспонат. — Стоит тихая, скромная, глазки вниз, pañuelito на голове, вся такая бедная овечка… а на деле pura serpiente. Змея. Сначала залезла в постель к одному, потом к другому, а потом, может, и к тебе полезет, comandante. Почему нет? Её же подобрали из руин, между прочим. Грязную, босую, полумёртвую. И посмотрите, как удобно получилось: штаб разнесли к чёртовой матери, люди по кускам собирают своих друзей, а она всё ещё тут. Целая. Даже без царапины. Колосов медленно перевёл взгляд с Джесси на Амину, а затем бросил троим ближайшим солдатам: — Окружите.