Глава 49. Вещь

Дом уже давно затих, только иногда негромко поскрипывали старые балки где-то под потолком, да редкие шаги караульного внизу растягивались по коридорам глухим, вязким эхом, будто звук проходил сквозь воду. Олег сидел у стола, чуть сгорбившись в кресле, устало опустив плечи так, как никогда не позволял себе днём, когда вокруг были подчинённые, офицеры и бесконечные чужие взгляды. На нём была старая тёмная футболка и лёгкие домашние штаны. Лампа на столе горела тускло и тепло, её мягкий свет ложился на разбросанные бумаги, цеплялся за край кружки, скользил по его плечу и оставлял глубокую тень на половине лица, отчего Волков казался ещё более уставшим, чем обычно. Амина сидела напротив, подтянув одну ногу под себя. На её коленях лежали распечатки перехватов, листы слегка мялись под пальцами, и хотя руки у неё заметно дрожали от усталости, голос оставался ровным, сосредоточенным и тихим. — «…три машины, двое местных… ориентировочно на юго-востоке. Утром не вернулись. Считаем потерянными…» — медленно читала она, внимательно разбирая слова. — «…по нашим данным, кто-то из гражданских всё ещё передаёт координаты…», «…среди подозреваемых девушка из штаба. Никаких данных. Речь частично на русском…» Она замолчала, переводя дыхание и опуская взгляд ниже по странице. — Видишь? — тихо сказал Волков. — Они ищут тебя. Но не знают, что именно ищут. Значит, мы всё делаем правильно. Продолжай. Она перевернула лист, глубоко вдохнула душный тёплый воздух комнаты и снова начала читать: — «…предполагается, что контакт поддерживается с офицером. Возможно, из штаба. Женщина может быть связана с ним…», «…данные размыты. Следим…» На этих словах она снова остановилась и невольно подняла взгляд на Волкова. — Пусть следят, — тихо произнёс он. Амина дочитала ещё одну строчку, потом запнулась на сложном слове, машинально поправила ударение и внезапно замолчала окончательно. Бумага в её руках едва заметно дрогнула, пальцы медленно сжались по краям листа сильнее, чем нужно, а сама она как-то притихла ещё больше обычного, опустив взгляд, собираясь с мыслями или не решаясь продолжить. — Я… хочу увидеть его ещё раз. До отъезда. Волков замер в кресле, глядя на неё поверх рассыпанных по столу бумаг, а потом откинулся назад, сцепил руки за головой и негромко фыркнул с таким ехидством, что обычно удерживало людей от окончательного безумия. — Мне опять баки взрывать, что ли? Амина вспыхнула. — Олег… — Не, ну серьёзно, — перебил он её. — Один раз вам с Шурой устроили пожар, беготню и полштаба на ушах. Что дальше? Штурм ради поцелуя? Он прищурился, но глаза у него оставались, понимающими слишком хорошо для того, кто вообще-то должен был бы давно начать орать и запрещать ей даже думать об этом. — Ладно, подумаем. Может, ещё не всё закрыто. Он же там не в тюрьме сидит, в конце концов. Амина кивнула и улыбнулась самым краешком губ, слишком измученная, чтобы спорить, и слишком взволнованная, чтобы не начать надеяться сразу же, несмотря ни на что. Волков молча взял с её колен распечатку, повертел лист в пальцах, пробежался глазами по строчкам, потом сложил бумагу пополам и бросил её на край стола, после чего снова откинулся в кресле и посмотрел на нее. — Знаешь, этот твой… всех там на уши поднял. Сам. — Что значит сам? — Да вот так, — Волков развёл руками. — Позвал врача, очень культурно, чуть ли не с уважением, и сказал: «Хочу увидеть главного. И капитана Волкова тоже желательно». На последних словах он усмехнулся, явно не понимая, зачем Сергею понадобилось втягивать его в эту историю напрямую. — Врач, конечно, не идиот, — продолжил Олег. — Сразу понял, сейчас начнётся какая-то дрянь. Серегу же хуй переубедишь. Колосов, вроде как, занят, не рвётся туда идти. А я… я вообще только что об этом узнал. В любом случае, не факт, что Колосов вообще туда попрётся. Но если всё-таки появится… там будет как минимум интересно. Он поднялся, медленно потянулся, разминая затёкшую спину, прошёлся до окна и обратно, а потом остановился возле стола, машинально взяв кружку с давно остывшим чаем. — А ты не дёргайся раньше времени, — добавил он. — У тебя ещё будет шанс его увидеть. Если Колосов опять утонет в своих бумагах, я что-нибудь придумаю. — Олег… а если бы… ну вдруг. Если бы я согласилась. Какая вероятность, что он действительно отправил бы меня в Москву? Волков очень аккуратно поставил кружку обратно на стол, тяжело вздохнул и честно ответил: — Не знаю. Очень зависит от того, сколько ты сольёшь. И как именно. Тут не про мелочь речь, не про пару фраз и не про случайный разговор. Это должно быть такое ведро дерьма, чтобы Колосов потом в рапорте мог с чистой совестью написать: «разоблачил, предотвратил, ликвидировал угрозу государственной важности». Чтобы ему за это медаль дали. Может, даже кабинет побольше и дачу где-нибудь под Москвой. Понимаешь? А иначе никто не станет возиться с девчонкой из сирийского штаба, рисковать людьми, документами и всей этой хернёй ради красивой истории про спасение перебежчицы. Тут всё всегда упирается в выгоду. Особенно у таких, как Колосов. Слова Волкова не стали для неё откровением, она и без того всё это понимала с самого начала, но всё равно внутри что-то болезненно сжалось от того, насколько спокойно и беспощадно он озвучил её потенциальное будущее вслух. Олег не сводил с неё взгляда, почти тяжело изучая её лицо, словно пытался понять, насколько глубоко она уже успела уйти в собственные фантазии о спасении, а потом чуть наклонился вперёд и заговорил ещё тише: — А теперь главное. Даже если он действительно сойдёт с ума от счастья, решит, что ты подарок судьбы, посадит тебя в машину и отправит в Москву… ты там никто, Амин. Вообще никто. Ни паспорта, ни документов, ни имени. Для всех ты просто сирийка с мутной историей, с акцентом, без прошлого и без прав. Информатор. Максимум полезная девочка, которую держат где-то рядом, пока от неё есть толк. И всё. Скажи честно, что ты там будешь делать? Амина молчала, не поднимая глаз. — Ты живёшь здесь. В этом доме. Среди этих людей. Здесь тебя знают. А там… тебя не ждёт вообще никто. И именно в этот момент он вдруг резко замолчал. Со стороны могло показаться, будто ничего не произошло, но Амина сразу заметила перемену: Волков едва заметно вытянулся, плечи у него напряглись, голова чуть повернулась в сторону двери, а взгляд стал внимательнее. Она вопросительно посмотрела на него, не произнося ни слова, и тогда он наклонился ближе, почти касаясь щекой её виска, и едва слышно прошептал: — Застони. Она растерянно моргнула, не сразу поняв услышанное. — Что?.. — Застони. Как будто… ну, сама понимаешь. — Олег… — ошеломлённо выдохнула она. В следующую секунду он чувствительно ущипнул её за бедро. Амина вздрогнула от неожиданности и невольно издала приглушённый стон. Волков усмехнулся. — Слева за дверью шаги, — быстро прошептал он ей на ухо. — Колосов. Если он думает, что ты моя утешительница, пусть думает дальше. Иначе нас обоих завтра разберут по кускам на допросах. Краска мгновенно поднялась у Амины до самых ушей. Она закрыла глаза, судорожно сжала губы и заставила себя тихо застонать ещё раз так, будто между ними действительно происходило что-то запретное, горячее и совершенно не предназначенное для чужих ушей. Волков негромко хлопнул раскрытой ладонью по её бедру. Амина застыла от стыда и нервного ужаса,. Она хотела отстраниться, исчезнуть, провалиться сквозь пол, но не могла даже пошевелиться. Олег наклонился ещё ближе, почти касаясь губами её шеи, хотя на самом деле ему нужно было только чтобы голос ушёл в сторону двери. Он прекрасно знал, что Колосов стоит там и слушает, и теперь говорил нарочно тягучим, низким тоном хищника. — Тише, — лениво выдохнул он. — Сейчас… сам всё сделаю. Не дёргайся, Амина. Будешь хорошо себя вести, получишь своё. Амина зажмурилась ещё сильнее. Дыхание у неё окончательно сбилось, руки дрожали, а внутри всё болезненно сжималось от унижения, страха и дикого нервного напряжения, потому что происходящее казалось одновременно абсурдным и пугающе правдоподобным. И хуже всего было то, что Волков, как обычно, всё рассчитал идеально. Он ещё раз чуть наклонился к ней и зашептал в самое ухл: — Ещё секунда и он свалит. Её бросило в такой мучительный жар, что казалось, будто уши действительно горят огнём. Щёки вспыхнули густым румянцем, дыхание окончательно сбилось, а сама она вдруг стала ужасно неловкой, потерянной и беспомощной, словно на секунду перестала быть человеком, пережившим войну, допросы и кровь, и снова превратилась в слишком юную девочку, случайно оказавшуюся среди вещей, к которым её никто не готовил. Волков же продолжал опасную игру для человека за дверью, но на самом деле заговорил уже совсем братским тоном: — Ну ты, конечно… да. Актриса из тебя примерно такая же, как из меня балерина. Она зажмурилась ещё сильнее, прикусила губу и, не выдержав этого чудовищного смущения, уткнулась лбом ему в плечо, прячась скорее инстинктивно, чем осознанно. Внутри всё горело от стыда настолько сильно, что ей хотелось исчезнуть хотя бы на несколько секунд. — Ты у нас теперь практически классика разведки. Осталось только не навернуться с табуретки от переживаний. *** Уже внизу, среди влажного тепла прачечной, запаха мокрой ткани, пара и натянутых верёвок, Амина стояла над большим тазом с водой, медленно ополаскивая руки и глядя, как прозрачные капли стекают по её пальцам на каменный пол. Вокруг продолжалась обычная жизнь: девочки спорили о чём-то вполголоса, кто-то смеялся в углу, кто-то жаловался, что плотная ткань опять плохо сохнет и теряет форму после кипятка, но все эти голоса будто существовали где-то очень далеко. Она слышала их, но не различала слов, потому что сама сейчас находилась совсем не здесь. У неё в голове всё ещё слишком ясно звучал тот глухой хлопок ладони по бедру и тёплый шёпот Волкова у самого уха. И то ужасное, странное чувство, когда ей пришлось изображать нечто запретное, почти интимное, будто между ними действительно существовало что-то большее, чем очередная отчаянная игра ради выживания. Теперь, когда всё закончилось, когда Колосов ушёл и никто не пострадал, казалось бы, можно было наконец выдохнуть и забыть об этом, как о дурной сцене, но вместо облегчения внутри почему-то осталась совсем другая мысль, тихая и опасная. А Серёжа… Она даже не закончила эту фразу мысленно, машинально вытирая влажные руки о подол платья, и чувствовала, как внутри сердца медленно, неловко и почти болезненно тянет что-то тёплое. Он бы?.. Он бы смог так же? Не ради спектакля, не ради прикрытия, не потому что за дверью стоит чужой человек и нужно срочно кого-то обмануть, а по-настоящему. Так, чтобы у неё сорвался уже не выученный, не наигранный звук, а настоящий, живой выдох, рождающийся где-то глубоко внутри не от стыда, а от желания. Амина сильнее сжала ткань в пальцах. Лицо у неё снова вспыхнуло, но теперь совсем иначе, не так, как наверху в комнате у Волкова, где её жгло унижение и паника. Сейчас это было что-то сладкое, тяжёлое, почти пугающе нежное, от чего слабели колени и становилось трудно дышать. И именно тогда она вдруг поняла, что тело знало ответ. Если бы это был он, ей бы не пришлось притворяться. Она действительно застонала бы. Медленно. Глубоко. Не от испуга, а потому что рядом был бы он. Сердце колотилось неровно, сбиваясь с ритма уже от чего-то гораздо более тонкого и опасного. Будто внутри груди внезапно вспыхнул огонь, а дым от него поднялся к самому горлу, забил дыхание и осталсягорячими образами, возникавшими один за другим слишком ярко, слишком живо: его руки, его взгляд, его тяжёлый голос совсем рядом, ощущение собственной спины, прижатой к чему-то твёрдому, его ладонь на её теле, её собственный настоящий стон, который уже невозможно было бы спрятать за игрой. Амина так сильно стиснула край подола, что костяшки пальцев побелели, вдруг резко бросила тряпку обратно в таз, развернулась и пошла прочь, почти не замечая никого вокруг. Мимо девушек, мимо развешанного белья, мимо чужих разговоров и смеха, через длинный коридор, по холодному полу, не глядя по сторонам и будто спасаясь от чего-то, что настигало её изнутри. Дверь маленькой узкой комнаты отворилась почти беззвучно. Амина быстро вошла внутрь, прикрыла её за собой и тяжело опустилась на колени перед ковриком у стены. Здесь было темно, прохладно и тихо, пахло камнем, старой пылью и чем-то едва уловимо знакомым, напоминающим ей ее дом ещё до войны, до крови, до всех этих бесконечных мужских голосов и оружия. Она закрыла глаза, положила ладони на колени и начала шептать. — Аллах… прости. Удержи моё сердце. Отведи меня от мыслей, ведущих в огонь. Не дай мне оступиться. Я знаю… я нечиста. Я думаю неправильно. Я боюсь. Я хочу… Последнее слово сорвалось с её губ почти помимо воли. Она тут же выдохнула потому что знала: это уже не просто случайная мысль, не случайный стыд, не мимолётная слабость. Желание успело пустить корни внутри неё, проникнуть слишком глубоко, и именно это пугало её сильнее всего. Но Аллах видел и другое, видел, что она всё ещё пришла просить, а значит ещё боролась. Она молилась долго, до боли в коленях, до дрожи в затёкших пальцах, до той странной пустоты в груди, когда слов уже не остаётся. Мысли возвращались снова и снова и она отталкивала их. Возвращались опять и она опять пыталась их прогнать. Всевышний, убери. Очисти. Не дай мне утонуть в. Не дай мне сгореть в нём, в себе самой, в собственном желании. — Прости… Прости… Прости… Сколько прошло времени, Амина уже не понимала. Когда она наконец выпрямилась, тяжело и медленно, чувствуя боль в затёкших коленях, а потом поднялась на ноги, машинально вытирая влажные ладони о ткань платья, сердце у неё билось уже иначе, внутри появилась хоть какая-то хрупкая линия равновесия, словно буря не утихла до конца, но перестала рвать её изнутри на части. Она обернулась к двери и вздрогнула. В полутени у входа, чуть в стороне, стоял Самир. Он не двигался, не шумел, будто боялся разрушить то, что только что увидел, и просто смотрел на неё так внимательно, что Амина мгновенно почувствовала, как по коже снова поднимается жар. Она была уверена, что осталась одна, что всё это только между ней и Богом. Инстинктивно она шагнула назад, пытаясь восстановить какую-то невидимую дистанцию между собой и чужим взглядом. — Прости, я… не знала, что ты здесь. Самир молчал ещё несколько секунд, словно выныривая из собственных мыслей, потом медленно кивнул. — Не извиняйся, — тихо ответил он. — Я случайно услышал. Просто проходил мимо… Я никогда не видел, чтобы кто-то… так молился. Как будто ты вся горишь. Светишься. В его взгляде было настоящее восхищение, почти болезненное, словно перед ним стоял не живой человек, а что-то выше, чище и недосягаемее его самого. И именно в этот момент её вдруг пронзило воспоминанием. Рамиль. То же почти религиозное обожание, от которого становилось тяжело дышать. Та же склонённая голова, те же мягкие, красивые черты лица, та же страшная способность смотреть на неё так, будто она переставала быть человеком и превращалась в святыню только потому, что однажды оказалась в полосе света. Рамиль смотрел на неё как на знамение. А потом спрятал её в ковре и хотел оставить себе навсегда. Он считал ее посланием Аллаха и одновременно пытался вырвать из неё всё живое, все корни, всю свободу, пока от неё не осталось бы ничего, кроме золотой клетки и чужого восхищения. Она резко тряхнула головой, словно стряхивая наваждение. Самир не он. Но этот взгляд был слишком похож. Поэтому всё, что она могла сейчас сделать это идти дальше спокойно, ровно, не ускоряя шаг и не позволяя себе обернуться. Сердце у неё всё ещё билось тяжело и неровно, будто молитва не успокоила его, а наоборот, расшатала ещё сильнее, вскрыв внутри слишком много вещей сразу и тогда её рука сама собой скользнула к боку, под складки тонкой ткани. Нож был идеально заточенным и достаточно маленьким, чтобы прятаться под одеждой незаметно для чужих глаз. Она носила его с того дня, как Волков однажды сказал ей драться и вырываться всеми возможными способами. Но не убивать. Теперь же мысль внутри неё была совсем другой. Если ещё хоть раз за ней потянется такой взгляд. Если хоть однажды кто-то снова перепутает её веру, её слабость или её свет с разрешением владеть ею. Если за спиной раздастся ещё хоть один слишком знакомый шаг, ещё хоть одна фраза, сказанная тем самым голосом, ещё хоть одна попытка коснуться без её воли, нож увидит мир. Она продолжала идти вперёд по длинному тёмному коридору, удерживая пальцы на рукояти под тканью платья, и внутри неё в этот момент уже не осталось ничего святого, кроме последней, отчаянной попытки защитить саму себя. *** Сергей сидел, тяжело опираясь локтем о край кровати, и даже не пытался поправить плед, сползший с плеч. Его то знобило, то бросало в жар, тело будто не понимало, что с ним происходит после лекарств, бессонницы и боли, но хуже всего было то, что голова, несмотря на всю эту мутную слабость, работала слишком ясно. Мысли были острыми, почти болезненно чёткими, и именно поэтому он не мог от них спрятаться. Он ждал Колосова. Тот должен был начать давить, задавать вопросы, изображать из себя человека, который держит ситуацию под контролем, и Сергей готовился к этому разговору заранее. Он прокручивал в голове фразы, строил ответы, прикидывал, где надавить самому, где промолчать, где ударить так, чтобы противник этого даже не заметил, но всё это почему-то рассыпалось, не держалось в голове дольше нескольких секунд и утекало сквозь пальцы, как вода. Потому что мысли всё равно возвращались к ней. Точнее к её рукам. Сухая кожа, мелкие трещины у костяшек, огрубевшие пальцы, тонкие красноватые полосы от мыла и горячей воды, всё это так резко не сочеталось с ней самой, с этой маленькой, тёплой, почти домашней девчонкой, что воспоминание буквально врезалось ему под рёбра. Кто вообще решил, что она должна таскать мокрое бельё, стирать чужую одежду, сдирать себе кожу о ткань и кипяток? Пока он лежал здесь, под капельницами, в бреду и лекарствах, она там, внизу, в душном влажном помещении, стояла над тазами с мыльной водой и молча стирала чужие рубашки до треснувшей кожи. И даже не пожаловалась. Он вспомнил, как её пальцы осторожно сжались на его запястье в палате так бережно, будто она боялась причинить ему боль даже сейчас, когда сама была измучена и изранена сильнее, чем хотела показывать. Ты не мог её защитить? Не мог хотя бы сказать, чтобы её не трогали? Или тебе было удобно думать, что всё само как-нибудь устроится, пока она тихо сидит внизу и никому не мешает? Если кто-то в этом доме решил, что Амина просто безмолвная прислуга, существо, которое можно отправить работать до крови на руках только потому, что она никогда не спорит и ничего не требует, он этого не простит. Никому. Какого чёрта она вообще работает? Почему никто её не остановил? Почему в этом проклятом доме единственный человек, который никогда ни на что не жалуется, именно она? Он закрыл глаза, пытаясь вытолкнуть из головы эти мысли, но вместо этого вдруг слишком ясно представил совсем другое - как он заслоняет её собой физически, буквально телом. Как ставит между ней и всем остальным миром стену из собственных рук, голоса, приказов, собственной спины. Лишь бы её никто больше не тронул. И именно тогда Сергей с пугающей ясностью понял вещь, которую до этого упрямо не хотел называть вслух даже самому себе. Он не знал, когда именно это случилось. Не понимал, в какой момент Амина перестала быть просто девчонкой, которую он однажды подобрал и оставил рядом из упрямства, жалости или чувства долга. Когда она стала его ответственностью. Тем человеком, за которого он теперь внутренне готов был вцепиться в горло любому. Он не знал, что делать с этим чувством, потому что оно уже давно вышло за пределы простой привязанности или желания защитить слабого. Оно стало чем-то гораздо глубже и опаснее. Но одно он понимал совершенно точно. Он больше не позволит ей стоять в тёмной прачечной и стирать чужие рубашки до крови на руках. Не позволит ей молчать, когда больно. Не позволит ей улыбаться, когда страшно. Пусть фронт трещит по швам. Пусть штаб валится к чёрту. Пусть ему скажут, что он окончательно сошёл с ума. Он всё равно поставит её себе за спину, а сам встанет впереди потому что она хрупкая. Даже если сама ненавидит это слово. Даже если держит спину прямо, смотрит уверенно и упрямо сжимает губы всякий раз, когда ей хочется сломаться. Он помнил всё слишком отчётливо, будто память специально вытаскивала наружу именно те мелочи, которые невозможно было забыть, если однажды действительно начал смотреть на человека внимательно. Помнил, как Амина пыталась говорить по-русски в первые недели, запинаясь, словно каждое слово могло стать ошибкой, за которую её накажут. Помнил, как она сначала долго молчала перед ответом, будто мысленно перебирала фразы, проверяя, не опасно ли вообще открывать рот. Помнил, как дрожали её пальцы, когда он впервые протянул ей ложку и велел поесть нормально, а она смотрела на него так настороженно, словно не понимала, зачем ей вообще дают что-то просто так, без цены и условий. Она ведь действительно прошла через ад, смерть, голод, нищету, страх, который въедается в человека глубже, чем шрамы, чужие руки, чужую власть, чужие приказы и при этом каким-то невозможным образом не озверела, не ожесточилась, не превратилась в человека, готового кусаться за каждый кусок хлеба. Она осталась мягкой, маленькой, гордой так, будто внутри неё всё ещё жила какая-то упрямая девочка из прошлого мира, но в тоже время она осталась слишком доброй для той жизни, в которую её затолкали. И именно тогда понял, что если бы мог, то действительно заслонил бы её от всего. Потому что она его. Не в том мерзком смысле, в каком люди обычно произносят это слово, не как вещь или собственность, а иначе, глубже и страшнее. Потому что она слабее, а он обязан быть сильнее. Если уже не ради всего остального мира, который давно катится к чёрту, то хотя бы ради неё одной. Сергей резко выдохнул, закрыл глаза на секунду и зло сжал зубы. Ты что, совсем охуел? Соратница. Переводчица. Почти солдат уже. Девчонка, которая таскает на себе полвойны и молчит лучше большинства мужиков, а ты тут сидишь и размазываешь по стене свои сопли, как последний идиот из дешёвого сериала. Ты вообще себя слышишь? Ты серьёзно сейчас залипаешь на собственной переводчице, которая, между прочим, технически почти шпионка, почти сотрудница штаба и вообще младше тебя настолько, что тебе должно быть стыдно даже думать в эту сторону, пока в соседнем кабинете сидит Колосов и готов сожрать вас всех вместе с мебелью? Сергей открыл глаза и мрачно уставился в потолок. — Ну всё, — буркнул он себе под нос злобно. — Хватит из меня поэта лепить. Он резко подался вперёд, поморщился от боли где-то под рёбрами. — Где врач, блядь?! Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели показалось испуганное лицо санитара. — Я ж просил позвать Колосова. Срочно. Санитар что-то невнятно промямлил, моментально начав теряться под этим взглядом, уже заранее понимая, что оказался между двух огней и сейчас его будут использовать как несчастного гонца в очень плохой истории. — Зови. Сейчас. И передай: я не в настроении. А если он не придёт, я сам дойду. На жопе. На локтях. На зубах, если понадобится. Но дойду. И устрою тут такой консилиум, что ваш главный обратно в ординатуру попросится. Санитар исчез буквально мгновенно, будто его выдуло из дверного проёма сквозняком. Сергей тяжело выдохнул и откинулся на спинку кресла, раздражённо проведя ладонью по лицу. Всё. Хватит. Привязанность, нежность, мысли о её руках, о защите, о том, как хочется закрыть её собой от мира, всё это сейчас было не ко времени. Сопли. Слабость. Дурь, которая лезет в голову от температуры, лекарств и бессонницы. Потом. Если они вообще выберутся из этого живыми, вот тогда он и подумает, кто она ему. А пока переводчица. Соратница. И ни слова больше. На пороге появился врач. Он только успел вдохнуть, собираясь что-то сказать, как Сергей со всей силы швырнул стакан в стену рядом с дверью. Стекло не разбилось, только с оглушительным звоном ударилось о бетон и покатилось по полу, но эффект оказался именно таким, как нужно. — Вы заебали меня! — рявкнул Сергей так, что врач невольно дёрнулся. — Сижу тут, как в клетке, под успокоительным по расписанию, как будто я хомяк лабораторный, а не командир! Вы мне кого обещали? Главного? Волкова? Где он? Где они, мать вашу?! Врач замер, явно пытаясь быстро решить, стоит ли сейчас что-то объяснять или лучше переждать бурю, но Сергей уже окончательно вошёл в роль и останавливаться не собирался. — Вы реально думаете, что я не понимаю, чем тут пахнет? Никто ничего не говорит, никто не отвечает, кто сейчас командует, где мои люди, где мои приказы, где мои штабы! Что это за цирк вообще?! Меня, значит, решили красиво списать? Отправят в Москву под белую простынку, под капельницу и под комиссию, пока тут какой-то седой хуй моё кресло жопой греет?! Ты меня внимательно послушай, доктор, если я завтра не увижу Колосова и не получу ответы, я эту койку к хуям выброшу в окно, себя за ней, а потом ползком дойду до штаба и лично вытащу наружу каждого, кто решил, что я больше не нужен. А пока, если не хочешь, чтобы я начал орать в больничное окно слово «предательство», иди и позови мне тех, кого я просил. Врач молчал несколько секунд, внимательно рассматривая его так, будто пытался понять, сколько в этом сейчас настоящей ярости, а сколько расчёта. Потом всё-таки очень медленно кивнул. — Ладно, передам. Но исключительно потому, что ты, кажется, действительно идёшь на поправку. Причём слишком бодро. — Ну и заебись, — буркнул Разумовский. — Передай им, что я иду на вы. А они пусть заранее роют себе нору. Когда дверь за врачом наконец закрылась с характерным сухим щелчком, в коридоре повисла короткая тишина, а потом сквозь перегородку донёсся обречённый усталый голос: — Пиздец… Господи, храни меня и сделай так, чтобы я больше никогда не лечил припизданутых. Сергей довольно усмехнулся, как кот после особенно удачного налёта на кухню. Он снова откинулся в кресле, скрестил руки на груди и с блаженным выдохом уставился в потолок. — Вот так-то, суки… Поорал и отпустило. Хорошо-то как… *** Несколько Серёжиных солдат, тех самых, что ещё оставались в доме и упрямо продолжали держаться друг за друга, несмотря на всю происходящую вокруг дрянь, вытащили во двор старые покрышки, перевернули ведро, нашли где-то потрёпанный мяч и теперь устроили что-то среднее между армейским балаганом и импровизированным баскетболом. Кто-то уже стянул куртку и остался в футболке, кто-то закатал рукава до локтей, у кого-то от жары и движения мокрая ткань прилипла к спине, но никто даже не думал жаловаться. Они орали друг на друга, спорили, матерились, смеялись так громко и живо, будто на несколько минут забыли и про войну, и про тревоги, и про то, что дом давно уже перестал быть просто домом. Амина смотрела на них из окна второго этажа, стоя в тени за занавеской. Она не пряталась специально, просто не хотела мешать. Ей нравилось наблюдать за ними со стороны, тихо и незаметно. Мяч с глухим ударом отскакивал от земли, кто-то орал «да я попал, идиоты!», в ответ раздавался хохот, кто-то пытался сбить другого плечом, ведро шаталось, покрышки разъезжались, и во всём этом было столько настоящей живой энергии, что у Амины неожиданно сжалось сердце. Потому что она слишком давно не слышала здесь такого смеха. Солдаты Колосова в игру не лезли. Они стояли отдельно, кто-то у стены, кто-то возле антенны с сигаретой в зубах, кто-то сидел на ящиках, положив локти на колени и просто наблюдая. Как будто у них внутри давно вырезали привычку радоваться хоть чему-то. Словно веселье вообще не входило в их внутренний устав. Амина медленно провела взглядом по знакомым лицам. Некоторых она уже узнавала, видела у кухни, в коридорах, возле склада, иногда перебрасывалась с ними короткими словами, но ни разу не почувствовала рядом с ними того странного домашнего тепла, которое всегда жило в людях Сергея. Серёжин дом жил. Даже в самые тяжёлые времена он всё равно жил, а теперь он всё больше становился казармой. А потом всё оборвалось. Сверху, со стороны балкона второго этажа, тяжело хлопнула дверь. Вышел Колосов. Он несколько секунд просто стоял, глядя вниз, словно с трибуны на подчинённых, и этого молчания хватило, чтобы во дворе стало тише. — Это вам что, детский сад, бойцы? Мяч откатился в сторону, ударился о стену и медленно покатился дальше по пыли, но никто даже не пошёл его поднимать. — Может, вам ещё мороженое выдать? Или качели поставить? У нас фронт трещит, склады под угрозой, а вы тут праздники устраиваете. Разойтись, и чтобы я больше этого не слышал. После этого он просто развернулся и ушёл обратно внутрь дома. Солдаты ещё несколько секунд стояли неподвижно, будто не сразу осознали, что игра уже закончилась, а потом начали молча расходиться. Кто-то раздражённо пнул ведро. Кто-то поднял куртку с земли. Кто-то закурил, глядя в сторону. А потом над домом резко пронеслось металлическое завывание сирены. Амина вздрогнула почти рефлекторно. Звук этот давно стал привычным, въелся в кости, в память, в дыхание, и всё равно каждый раз проходил через тело холодным импульсом. Она сразу сорвалась с места, по лестнице вниз, в сторону коридора, ведущего к бункеру, к их подземному убежищу, где давно уже все знали свои места. Позади раздавались шаги, чьи-то голоса, кто-то кого-то звал, кто-то торопливо закрывал ставни. Амина проскользнула мимо кухни, где Варя уже накрывала полотенцем кастрюлю и одновременно что-то быстро говорила девчонкам, потом свернула в прохладный полумрак лестницы, уходящей вниз. У входа в бункер уже сгущалась толпа. Люди стояли плечом к плечу, кто-то шептался, кто-то оглядывался наверх, кто-то молчал, напряжённо слушая сирену. Амина привычно встала у стены, стараясь никому не мешать, как всегда. Мимо плотной шеренгой проходили солдаты. Кто-то по привычке держал дистанцию, кто-то двигался машинально, отрабатывая многократно повторённую схему. Шура мелькнул у входа, быстро переговаривался с кем-то из дежурных, потом взглядом нашёл Амину и кивнул ей. Она машинально кивнула в ответ. Затем по коридору прокатился другой звук — тяжёлые шаги, размеренные и властные, будто сам воздух заранее расступался перед человеком, который шёл сюда. Люди начали невольно отходить в стороны ещё до того, как увидели Колосова. И он шёл не последним, как всегда делал Сергей, сначала пропуская своих людей вперёд и только потом собирая дом за собой, будто проверяя, что никто не остался наверху. Нет. Колосов входил первым. Солдаты машинально освобождали проход, и только Амина, стоявшая у самой стены у входа в бункер, не успела сдвинуться достаточно быстро. Он налетел на неё плечом почти вскользь, но с такой тяжёлой, равнодушной силой, что её ощутимо отбросило назад, прямо в холодную штукатурку стены. Плечо болезненно ударилось о бетон, внутри мгновенно вспыхнула тупая горячая боль, отдавшая в руку, но Колосов даже не остановился, будто вместо живого человека рядом стояла мебель, случайно оставленный ящик или тень, не заслуживающая внимания. Амина медленно прижала ладонь к плечу и стиснула зубы, пытаясь удержать на лице спокойствие, хотя внутри всё вдруг болезненно сжалось совсем не от удара. Сережа бы так никогда не сделал. *** Сергей лежал на спине. Капельница была отключена давно, не вчера и даже не сегодня, потому что последние дни он просто тихо перекрывал её сам, стоило санитару выйти из палаты, и делал это с таким привычным спокойствием, будто речь шла не о лечении, а о ненужной формальности. Боль всё ещё оставалась, но больше не была причиной лежать. Теперь она стала просто декорацией. Он медленно перевернулся на бок, и движение тут же прострелило тело тупым жаром. Невольно вырвался глухой стон, но Сергей даже не остановился, только сильнее стиснул зубы, подтянул ногу, вцепился пальцами в край кровати и начал подниматься так тяжело, будто поднимал не собственное тело, а подбитую бронетехнику из грязи. Движения были медленные, дрожащие, неуверенные, пот сразу выступил вдоль позвоночника и скользнул по спине под тонкой тканью рубашки, перед глазами несколько раз опасно поплыло, но спустя долгие секунды он всё-таки выпрямился и остался стоять на дрожащих ногах, с бешено колотящимся сердцем, с мутью в голове и болью, простреливающей каждый вдох, но стоять. И впервые за последние недели у него появилось почти забытое ощущение, будто он снова живой. Сергей медленно дошёл до тумбочки, тяжело опёрся на неё ладонью и рассмеялся без всякой радости. — Вот, блядь… Рука сама потянулась к халату, брошенному на стул. Он накинул его на плечи, даже не пытаясь затянуть пояс, потому что в голове уже снова начинал тяжело и глухо стучать один и тот же ритм. Фронт. Дом. Колосов. Амина. И ее имя словно тянуло за собой всё остальное. Он не понимал, почему именно так. Почему мысли всё равно возвращаются к ней, даже когда вокруг рушится командование, когда дом уходит из рук, когда его самого пытаются списать как поломанную технику. Но Сергей слишком хорошо чувствовал: с ней происходило что-то неправильное. А он сам, исчезнув, позволил всему этому случиться. И теперь всё нужно было вернуть обратно. Он подошёл к двери палаты, упёрся плечом в косяк и глубоко вдохнул, пытаясь удержать перед глазами коридор, который опасно плыл от слабости. — Сейчас бы просто дойти… — тихо выдохнул он. — Не ебнуться по пути и не показать, насколько всё хуёво. И шагнул в коридор. — Что вы творите?! Из-за угла буквально вылетел врач. — Назад! Немедленно назад! У вас гемоглобин в жопе, давление как у дохлого, вы сейчас рухнете, вашу мать! Сергей стоял, одной рукой цепляясь за стену, но стоял с такой внутренней уверенностью, будто это не он едва держится на ногах, а весь остальной мир сейчас мешает ему заниматься делом. Он даже не обернулся сразу, только медленно поднял ладонь командирским жестом, как будто ему надоели слишком шумные подчинённые. — Тихо, — глухо сказал он. И врач действительно осёкся. Споткнулся на полушаге, папка у него чуть съехала из-под руки, подбородок нервно дёрнулся. Он явно собирался продолжить орать, но внезапно понял, что перед ним снова не беспомощный пациент, а человек, привыкший командовать даже лёжа в крови. — Я… я вас клянусь богом… Да вы же не дойдёте! Вам капельницу надо! Снотворное! Постельный режим! Сергей медленно повернулся к нему. Лицо у него было серое, губы побелели от напряжения, но глаза горели тихо и страшно, той самой безумной командирской волей, которая держит людей на ногах уже после того, как тело должно было отключиться. — Я в сознании ровно настолько, чтобы тебе не врезать, поэтому либо сопровождаешь молча, либо ждёшь, пока я упаду, и потом подбираешь. Врач несколько секунд просто смотрел на него, потом обречённо сглотнул и покачал головой. — Пиздец. Командир восстал. Сергей продолжил идти дальше на чистом упрямстве. Пол под ногами казался слишком твёрдым, каждая плитка будто била обратной волной прямо в стопы, тело отзывалось болью почти в каждом движении, в рёбрах неприятно тянуло, старые швы ныли при каждом вдохе, но он всё равно шёл. Только вперёд. Потому что главное сейчас было двигаться. Не быть беспомощным куском мяса под простынёй. Врач шёл рядом, уже молча, только нервно следя за каждым его шагом и явно готовясь в любой момент ловить его за плечи. На втором повороте Сергей вдруг резко остановился, а на левой стороне халата, чуть ниже рёбер, медленно проступило влажное мутно-розовое пятно. — Всё, герой, хватит! Стой, блядь, я сейчас тебя… — Не смей, — прохрипел Сергей, не открывая глаз. — Да ты себе швы раскрыл! — Следи. Но не трогай, и если полезешь сейчас с иглой… я тебе этой иглой рот зашью. Врач уставился на него несколько секунд, потом устало выдохнул в пространство: — …да я тебя даже зауважал, ебанат. А Сергей снова шагнул вперёд, держа в голове одно имя, которое всё это время держало его на ногах сильнее любых лекарств. Амина. *** Когда сирена наконец смолкла и тяжёлая тишина снова осела на дом, как затхлый воздух после ливня, люди начали медленно выбираться из бункера. Сначала младшие, осторожно и напряжённо, будто всё ещё ждали, что над головой снова что-нибудь взвоет или дрогнет. Потом подтянулись офицеры, переговариваясь вполголоса, кто-то уже на ходу проверял рации, кто-то закуривал прямо на лестнице, возвращая себе привычный ритм после тревоги. Колосов вышел одним из последних, будто ему надоела не только сирена, но и сама необходимость существовать среди этих людей, стен и бесконечных проблем. Амина поднималась чуть впереди, не торопясь, машинально придерживая рукой плечо, которое всё ещё неприятно ныло после удара о стену. В голове стоял глухой звон, будто после долгого пребывания под землёй мир ещё не успел вернуться в норму. Она вышла на свет, невольно прищурилась и глубоко вдохнула горячий воздух и почти сразу перед ней появился Самир. Он подошёл мягко, почти осторожно, с чуть смущённой улыбкой, слишком старательно собранный для обычного разговора после тревоги. Держался спокойно, но в глазах у него уже было то лишнее, едва заметное напряжение, которое раньше она могла бы не распознать, но теперь ловила почти мгновенно. — Ты в порядке? Не испугалась? — Я не боюсь, — ответила она. — Уже нет. Он чуть склонил голову набок, изучая её реакцию. С тем самым тихим мужским интересом, от которого по спине у неё прошёл холодок, потому что это был уже не взгляд человека, просто проверяющего, всё ли в порядке. — Но если всё-таки станет страшно… Позови. Я рядом. И именно в этот момент Колосов, уже почти дошедший до лестницы, вдруг замедлил шаг. Он повернул голову и посмотрел прямо на них. Наверняка заметил, насколько близко стоит Самир, как наклонился к ней, каким голосом говорит. И тогда, не повышая тона, он бросил через плечо: — Самир… ты осторожней. Ещё подцепишь от неё какую-нибудь стыдную болезнь. Самир мгновенно отшатнулся. Его взгляд метнулся к ней, и в нём уже не осталось прежней мягкости, только брезгливое, почти суеверное отвращение. Словно он внезапно понял, что стоял слишком близко к чему-то грязному. Внутри у Аминв всё резко сжалось от старого, почти забытого чувства, того самого, которое жило в ней ещё задолго до Сергея, задолго до штаба. Когла на нее смотрели не как на личность, а как на место. Как на вещь. Как на тело, о котором можно говорить при всех, не считаясь с тем, что внутри него вообще-то живой человек. И на одно короткое мгновение ей снова захотелось исчезнуть. Но Колосов продолжил: — Пошли. У меня пятно на форме. Вы опять плохо постирали. Он уже начал разворачиваться, даже не дожидаясь её ответа, будто сама мысль о возможном отказе казалась ему бессмысленной, а Амина осталась стоять на месте,. Она чувствовала, как напряглись девочки у двери, как кто-то в коридоре резко замолчал, как изменился воздух вокруг, потому что все всё поняли мгновенно, даже если никто не произнёс ни слова вслух. И именно тогда её взгляд встретился с Шурой. Он стоял у стены неподалёку, внешне расслабленный, но он понял прекрасно , что дело вовсе не в пятне на форме. Не надо. Не влезай. Пожалуйста. Я справлюсь. Шура моргнул один раз, потом второй, медленно отвёл глаза и тяжело сжал челюсть так, что заходили желваки, но всё-таки промолчал, и только тогда Амина тихо выдохнула и пошла следом за Колосовым. Генерал же не предложил ей сесть. Даже не посмотрел сразу. Просто прошёл к столу, тяжело опустился в кресло, откинулся и только потом поднял глаза. — Ну? — спросил он. — Удалось? Амина не поняла вопроса. — Что?.. — Карта. Оперативная. С пометками. У Волкова. Или ты решила, что мы с тобой в прошлый раз просто душевно поговорили? Тут тебе не кружок жалости и не история про бедную девочку, которую все должны спасать. Ты хочешь жить? Я тебе этот шанс дал. Значит отрабатывай. Внутри у Амины всё выворачивалось. Горло болезненно сжало, где-то под рёбрами поднялся мерзкий тяжёлый ком, и впервые за долгое время её почти физически затошнило не от страха, а от ощущения, что её медленно и уверенно втягивают во что-то липкое, гнилое и унизительное. Он говорил о предательстве так, будто это обычная валюта, нормальный способ выживать, и именно это вызывало настоящее омерзение. Она стояла неподвижно, так сильно сжав руки, что ногти впились в ладони, только чтобы не показать слабость и не дать ему ни секунды удовольствия от её растерянности. Потом медленно сунула руку в карман и достала сложенный лист бумаги. Фальшивка, сделанная достаточно хорошо, чтобы выдержать профессиональный взгляд. Она протянула лист Колосову. — Вот, — тихо сказала Амина. — Как вы просили. — Ну вот. Уже теплее. А то строят из себя мучениц… Он сложил карту обратно и убрал её в ящик стола так буднично, словно речь шла о какой-то мелочи, а не о вещи, за которую людей обычно расстреливают без разговоров. — Умничка. Будешь и дальше такой послушной, может, действительно поедешь в Москву. Там, глядишь, твою жопу и пристроят. *** Варя неподалёку возилась с кастрюлей, перебирала полотенца, что-то тихо бурчала себе под нос, и в окне таяло блеклое послеполуденное солнце, окрашивая стены кухни в мягкий, усталый свет. На несколько минут могло даже показаться, что в этом доме всё ещё возможно спокойствие, но тревога всё равно жила где-то под кожей, не уходила ни на секунду. Колосов последние дни становился всё мрачнее и холоднее, Шура ходил напряжённый, с каменным лицом, Олег почти исчез, утонув в бумагах и бесконечных разговорах за закрытыми дверями, а Сергей был далеко. Амина жила где-то между всем этим, будто зажатая. И именно в тот момент, когда ей показалось, что хуже уже быть не может, что дом и так натянут до предела и ещё немного и всё вокруг треснет, раздался хлопок двери. Варя первой подняла голову, удивлённо вскинув брови. Амина обернулась не сразу. Но в ту секунду, когда услышала шаг внутри у неё всё резко похолодело. Нет… На пороге, между кухней и коридором, лениво прислонившись плечом к косяку так, словно всё вокруг принадлежало ему по праву рождения, стоял Вадим. — О, Шехерезада… а я уж думал, тебя тут в обмен на мыло сдали. Амина не двинулась. — Ой-ой-ой, ну ты чего… — протянул он почти ласково, театрально качая головой. — Глазки в пол, губы дрожат… Нельзя ж так встречать человека. Ты что, меня не ждала? А я, между прочим, скучал. Он остановился почти вплотную и чуть нагнулся, заглядывая ей в лицо. — Я ж знаю, ты по мне скучала, ну не ври. Ночь, стиральная машина гудит, девки храпят, а ты такая лежишь и думаешь: “А где же мой блондин…” Амина стиснула зубы так сильно, что заболела челюсть. Щёки у неё вспыхнули от унижения и злости. Она резко отвернулась, сделала шаг к плите, будто ей срочно понадобилось проверить кастрюлю, но Вадим тут же двинулся следом, легко, почти танцуя вокруг её раздражения. — Эй, родная, ну серьёзно… У тебя даже щёки округлились. Прям деревенский румянец. Видать, свежий воздух и чужое бельё творят чудеса. Он явно собирался продолжить, но в какой-то момент Амина вдруг резко подняла глаза, и в её взгляде было уже что-то страшное. Вадим на секунду осёкся, а потом только усмехнулся и лениво стряхнул с плеч воображаемую пыль. — Не фырчи, красавица, ещё увидимся за ужином. Сама мне ложку подашь. Он щёлкнул пальцами по дверному косяку, словно дразнил кошку, и пошёл дальше по дому, насвистывая что-то себе под нос и двигаясь с той наглой уверенностью, считая себя любимцем войны. — А командир ваш где? — крикнул он кому-то по пути. — Генерал-то? Колосову скажите, Вадим прибыл! Цвет штурмовых окраин и тонкий знаток женской души! Не дожидаясь ответа, он сам поднялся по лестнице, свернул и почти сразу ввалился в коридор, ведущий к кабинету генерала. — Товарищ генерал! — распахнул он руки с показной широтой. — Разрешите доложить: всё ещё жив, красив и вонюч от песка, как бог войны на привале! Из дверного проёма показался Волков. Он вышел спокойно, аккуратно встав между Вадимом и дверью кабинета, перекрывая проход. — Волчонок… — протянул Вадим, чуть сбившись с шага. — Ты чего тут? Уже на приёмах у начальства работаешь? Олег медленно затянулся сигаретой, не отрывая взгляда от его лица. — Генерал занят. — Генерал, может, и занят. Но я принёс кое-что интересное. У меня тут в кармане информация, и как бы вы тут ни командовали, капитан… генералу она будет очень интересна. Так что либо позови его сам… либо потом будешь объяснять, почему сведения о предателе в штабе пылились у тебя в коридоре. Он снова расправил плечи, уже абсолютно спокойный и уверенный в себе. — Время пошло. Олег смотрел на него ещё пару секунд, потом всё-таки медленно отступил в сторону. Дверь кабинета Колосова открылась. Вадим вошёл внутрь как артист, заранее уверенный, что всё внимание в комнате принадлежит ему. — Товарищ генерал… — почти пропел он. — Простите вторжение без фанфар и барабанов… но у меня есть история, которая вам очень понравится. Колосов несколько секунд он просто сидел в кресле, глядя на Вадима. Пальцем он медленно отодвинул в сторону одну из папок, не сводя взгляда с гостя. — Ты, значит, и есть тот самый Дракон, — протянул он наконец. — Про тебя рассказывали, не мог не слышать. Полезный, говорят. Но скользкий. Как змея в мыле. Вадим тут же развёл руками и слегка поклонился, будто ему только что вручили награду за заслуги перед отечеством. — Слухи, товарищ генерал, всегда бегают быстрее моих сапог, но если змея знает, где мины, может, её всё-таки стоит иногда греть на груди? Колосов неприятно усмехнулся. Он был действительно способен пригреть змею, но исключительно для того, чтобы потом удобнее было свернуть ей шею собственными руками. — Ладно, — сказал он. — Говори. Вадим шагнул ближе к столу и аккуратно прикрыл за собой дверь, уже без прежнего балаганного веселья. На лице у него осталась только вкрадчивая, почти преувеличенно вежливая улыбка, а голос стал тише, будто стены вокруг действительно могли слушать. — Я, товарищ генерал, наткнулся на одну… любопытную цепочку. Следил. Сопоставлял. Пил с нужными людьми, задавал вопросы ненужным. В общем, развлекался как мог. И всё, как ни странно, начинает вести к одному дальнему отряду. Сорок четвёртому. Почти у границы сектора. Формально они под командованием Лыкова, но по факту там всё мутно. Кто снабжает, с кем контактируют, кому что передают, чёрт ногу сломит. А за последнее время уже три перехвата ушли у них из-под носа так гладко, будто кто-то заранее предупредил. Он выдержал короткую паузу, потом перегнулся через стол чуть ближе и продолжил уже почти шёпотом: — Я ничего не утверждаю. Но там либо кто-то сливает, либо кто-то играет в собственную игру. И, скорее всего, не один. Колосов всё это время смотрел на него не мигая, неподвижно, как старый хищник, который пока ещё не решил, чувствует перед собой добычу или ловушку. — Ладно, Дракон, — произнёс он наконец. — Работай. Только аккуратно. Если там действительно крыса, ты её вытащишь. А если нет… сам станешь ею. Я тебя пока не знаю. Но поверь, выводы я делаю очень быстро. И обычно навсегда. Вадим улыбнулся шире, словно услышал именно то, на что рассчитывал. Когда он вышел из кабинета, дверь за его спиной закрылась медленно и с каким-то почти демонстративным удовольствием, будто он покидал не штаб, а дорогой ресторан после удачного ужина. Но стоило ему шагнуть в полумрак коридора, как он почти сразу столкнулся с Волковым. — Слушай, не обижайся, конечно, но видно же: при рыжем тебе жилось куда лучше. Олег не ответил. Дракон усмехнулся и продолжил с той нарочито дружелюбной интонацией, за которой всегда прятался яд: — Ну серьёзно. Пристроился, обжился, команду водил, бумажки перебирал, все тебя слушались. А сейчас что? Сидишь тихо. Даже пахнуть собой перестал. Ты даже не заметил, как из пса превратился в мебель. Хотя, если честно… стул из тебя надёжный. На тебя хоть жопой садись, не хрустнешь. Может, Серёге потому и нравилось на тебе сидеть? Волков посмотрел на Вадима сверху вниз так спокойно, словно перед ним стояла не живая угроза, а куча грязного песка, которую кто-то случайно занёс в дом на сапогах. — Понял, — сказал Олег наконец ровным голосом. — Ты снова пришёл пиздеть, а не работать. — Ну а как иначе? — Вадим развёл руками с притворным весельем. — Осваиваюсь. Колосов, кстати, интересный мужик. С ним хотя бы не скучно. Не то что с тобой.