«Любовь, ненависть, похоть, страх»

Они нашли его на рассвете — два влюблённых сердца, сплетённых судьбой крепче, чем корни древних дубов. Перо лежало у ручья, освящённое лунным светом, будто сама ночь оставила им этот дар. — Это знак, — прошептала она, касаясь белоснежного опахала. — Наша любовь будет вечной, — поклялся он. И луна, холодная и мудрая, наблюдала за ними. Годы текли, как чистые воды их реки. Они построили деревню, где двери не запирались, где дети смеялись, а старики умирали в своих постелях, а не на кострах под крики толпы. Они правили вместе — король и королева, чьи имена стали синонимом мира. Перо хранилось в резном ларце у их ложа. Оно оставалось безупречно белым. Но однажды ночью король услышал стон. Не крик боли — нет. Это был знакомый звук, тот самый, что когда-то вырывался из её губ, когда он касался её кожи. Только теперь это был не его голос. Дверь распахнулась. Двое тел. Чужие руки на её бёдрах. Чужой рот на её шее. — Ты... В его глазах что-то сломалось. Сто ударов плёткой. Сто — потому что он считал. Сто — потому что первые десять она ещё звала его именем. Сто — потому что на сороковом её любовник уже не дышал, а она перестала быть той, кого он знал. Когда он опустил окровавленную плётку, на пере у её изголовья проступила первая чёрная прожилка. После этого его будто подменили. Он жаждал тепла, но не её — любого. Женщины, мужчины, юные, старые — не имело значения. Его похоть была ненасытной, как пустынный ветер, выжигающий всё на своём пути. А за ним потянулись и другие. Деревня погрузилась в разврат. Постели больше не знали верности, дети — отцов, жёны — мужей. И перо чернело. С каждым грехом. С каждым предательством. С каждым шёпотом «возьми меня» в кромешной тьме. В ночь, когда перо стало угольным, луна взошла кровавая. А потом пришёл огонь. Он начался сразу везде — дома вспыхивали, как спички. Люди бежали к реке, но пламя сомкнулось стеной, горячей, как адское дыхание. Они горели заживо. Король стоял на площади, обняв обугленные остатки того самого ларца, и смотрел, как его мир пожирает себя. — Почему?! Но ответа не было. Только вой ветра, смешанный с криками его народа. На рассвете огонь угас сам. Деревня лежала в пепле. А перо — чёрное, тяжёлое, безучастное — сорвалось с места и уплыло в лес, будто подхваченное невидимой рукой. Найти новых. Начать снова. Проверить — есть ли в них что-то, кроме греха.