Часть 1: «Беги, Белла!»

Lunaris febris (лат.) — особое состояние сознания, при котором лунный свет становится ядом для души, пробуждая запретные желания и стирая границы морали.

Доктор Элиас Ноктюрн. «Трактат о лунных болезнях души», 1897 (рукопись утеряна, фрагмент цитируется по заметкам архива Вольтерры)

Они успевают на регистрацию в последнюю возможную секунду. Потом начинается мучительное ожидание. Самолёт стоит как вкопанный, и Белла глупо думает, будто стюардессы специально медленно двигаются, перекладывая сумки с места на место. Каждый их жест, каждая улыбка в сторону пилотов — всё это кажется ей издевательски неспешным. Она ёрзает в кресле. Где-то в Италии Эдвард готовится умереть, а здесь время словно застыло. Элис обнимает её за плечи, но это прикосновение не успокаивает. — Так быстрее, чем бегом, — шепчет Элис, но её слова растворяются в гуле двигателей. Когда самолёт наконец трогается, Белла прикусывает губу. Даже после взлёта тревога не отпускает. Самолёт едва отрывается от полосы, когда Элис уже тянется к телефону на спинке впереди стоящего кресла. Белла замечает движение краем глаза: стюардесса делает шаг в их сторону, губы уже складываются в вежливое замечание. Их взгляды встречаются. Стюардесса замирает. На её лице мелькает что-то неуловимое — лёгкий испуг, моментально сменяющийся профессиональной улыбкой. Она отступает, делая вид, что просто поправляла складку на юбке. Белла сжимает подлокотники. Она знает, что видит стюардесса: бледное лицо с лихорадочным румянцем на щеках, тёмные круги под глазами, которые не скрывает даже слой тонального крема. Губы, обкусанные до крови. Взгляд затравленного зверька, готового в любой момент вцепиться в горло. Она отворачивается к иллюминатору. Пусть думает, что хочет. Сейчас не до приличий. Белла пытается не вслушиваться в разговор Элис. Зачем лишний раз терзать себя? Но отдельные фразы всё равно долетают до её ушей. — Не знаю… видится то одно, то другое… — голос Элис непривычно напряжён. — Он планирует караемый смертью дебош… Шёпот. Белла непроизвольно наклоняется вперёд, ловя слова: — …останови Эмметта… верни их… шанс только у Беллы… если вообще есть… Пауза. Затем — голос, в котором дрожит что-то чужое, почти человеческое: — Подготовь Карлайла… Положение катастрофическое. Карлайл. Имя ударяет по сознанию и становится якорем, за который хватается её разум, тонущий в панике. Её память услужливо подсовывает образ: тёплые глаза, слишком человеческие для вампира, руки, которые так уверенно перевязывали её рану, голос, говоривший: «Ты будешь в порядке». И она верила. Потому что он всегда знал, что делать. В отличие от неё. Резкий щелчок трубки, возвращающейся на место, вырывает её из размышлений. Элис откидывается на спинку кресла, закрывая глаза с видом человека, только что совершившего что-то непоправимое. — Терпеть не могу ему врать… — её губы подрагивают, но в этом нет раскаяния, только холодная решимость. Белла осторожно касается её руки. — Элис, — её собственный голос звучит хрипло, как после долгого крика. — Объясни мне… Почему ты останавливаешь Эмметта? Почему нельзя, чтобы они помогали? Элис объясняет, и Белла понимает. Понимает слишком хорошо. Значит, они с Элис — последняя надежда. И Карлайл. Почему-то Карлайл. — А зачем нам Карлайл? — спрашивает она. — Ты говоришь подготовить его… К чему? Элис поворачивается к ней, и в её золотых глазах вспыхивает что-то странное: не неуверенность, а скорее расчёт. Она делает паузу, будто намеренно затягивая её на три удара сердца Беллы. — Я не совсем уверена как… — её губы искривляются в подобие улыбки, — но его присутствие изменит всё… — она делает паузу. — Возможно, потому что он — друг Аро. — Друг? — Белла хмурится. В памяти всплывают обрывки разговоров с Эдвардом о Вольтури, но всё это кажется теперь частью какой-то далёкой, почти нереальной жизни, будто не прошлым, а сном, приснившимся кому-то другому. — Насколько Аро вообще способен на дружбу, — в голосе Элис звучит лёгкая ирония. — Но он уважает Карлайла. Белла кивает. Механически. Слишком многое сейчас зависит от тонкостей вампирской политики, в которых она ничего не понимает. — Значит… он встречает нас в аэропорту? — Да. Белла откидывается на сиденье. Эдвард. Вольтури. Теперь ещё и Карлайл. Мысли крутятся в голове, как заезженная пластинка. И она не замечает, как пролетают часы между пересадками, как сливаются воедино утомительные разговоры об Эдварде, бесконечные предполётные инструкции и назойливый гул двигателей. Белла то закрывает, то снова открывает глаза, но пейзаж за окном всё тот же: чужие города, чужие небеса. Она существует в странном оцепенении, где время потеряло всякий смысл. И вдруг — резкий толчок, заставляющий её вздрогнуть. В салоне слышится голос пилота, объявляющего сначала по-французски, потом по-английски, что самолёт идёт на посадку. На световом табло появляется указание пристегнуть ремни безопасности. Элис движется с вампирской скоростью — щёлк, и ремень застёгнут прежде, чем Белла успевает понять, что происходит. — Флоренция, — шепчет Элис, и в этом слове столько тревожного ожидания, что Белла внезапно осознаёт: это конец их безумного путешествия. И начало чего-то гораздо более страшного. За иллюминатором ночь начинает бледнеть. Огни города прорезают предрассветную мглу, как ножницы — шёлк. Скоро взойдёт солнце, которое может стать для Эдварда последним. Белла судорожно сжимает подлокотники, когда самолёт с грохотом выпускает шасси. Сердце колотится так, что кажется, рёбра не выдержат, бешено, отчаянно, словно пытаясь опередить время, которого у них почти нет. Посадка. Толчок. Гул шасси. Все это сливается в одно мучительное мгновение, пока самолет не замирает у терминала. Белла даже не успевает перевести дух, Элис уже тянет ее за руку, проталкиваясь между медлительными пассажирами. Каждая секунда промедления кажется предательством. И тут она видит его. Карлайл стоит у тротуара, опираясь на тёмно-синюю машину, не новую, но ухоженную, с блестящими хромированными деталями. Его белая рубашка слегка помята, рукава закатаны до локтей, будто он только что оторвался от срочного дела. — Я не был уверен, успеете ли вы на последний рейс, — говорит он, и только Белла замечает, как слишком ровно звучит его голос, как слишком плавно он открывает дверь машины. Слишком идеально для ситуации, где каждая секунда на счету. Элис уже у багажника, её движения резки и точны: — Эдвард принял решение. Он выйдет на солнце. Карлайл замирает. Всего на долю секунды, но Белла видит, как тень пробегает по его лицу. — День святого Марка, — произносит он тихо. — Как символично. Элис резко распахивает багажник. Сумки влетают внутрь одна за другой — удар, звон, ещё удар. Её смех звучит резко, неестественно: — Вот это ирония! Белла чувствует, как земля уходит из-под ног. — Что… Что это значит? — Я всё объясню в дороге, Белла, — Карлайл направляет её к пассажирскому сиденью. Его пальцы слегка касаются её локтя. Прикосновение настолько лёгкое, что Белла едва чувствует его сквозь ткань рубашки. Элис резко протягивает руку: — Я поведу. Карлайл просто поднимает бровь и выпускает ключи из пальцев. Металл падает в её ладонь с глухим звоном. Белла сжимает дверцу. — А если мы не успеем? — вырывается у неё. Элис поворачивает голову. Её золотые глаза сужаются, будто она видит что-то за пределами этого мира — не будущее, а его абсурдную нелепость. Губы растягиваются в улыбке, слишком острой для её кукольного лица. — Тогда сегодня будет очень… живописный закат. Белла застывает. В голосе Элис — не страх, а почти… восторг? Как будто она наблюдает за спектаклем, где все роли уже прописаны, включая её собственную. И Белла чувствует, как что-то рвётся внутри. Она хочет трясти Элис, требовать настоящего ответа, но вместо этого издаёт странный звук, не то смешок, не то стон. — Ты… шутишь? Элис не отвечает, и Белла механически садится в машину. Салон пахнет кожей, старым деревом и чем-то ещё узнаваемым — точь-в-точь как в кабинете Карлайла в Форксе. Белла вдыхает глубже, пытаясь унять дрожь в руках, когда двигатель рычит, а колёса срываются с места, подбрасывая её на сиденье. За окном мир превращается в размытое пятно. Пейзажи мелькают, как в плохо склеенном фильме: куски зелени, пятна домов, но мозг отказывается складывать их во что-то единое. Она слушает спокойный голос Карлайла, рассказывающего об истории местного праздника. Его слова текут размеренно, как будто они просто отправляются на пикник, а не мчатся спасать жизнь. Элис ведёт с вампирской точностью на узких серпантинах, колёса в сантиметрах от обрыва. Белла вцепляется в сиденье, но не от страха. Она боится лишь одного — не успеть. Мысли прерывает резкий поворот. Белла инстинктивно закрывает глаза, и когда открывает их — в зеркале заднего вида мелькает лицо Карлайла, каменное, невозмутимое. Только в его глазах, обычно таких спокойных, горит что-то опасное и незнакомое. — Элис, — его голос звучит слишком ровно, — что ещё ты видела? Молчание затягивается. Машина врезается в поворот, и Белла вцепляется в подлокотник. Её тело наклоняется так резко, что прядь волос прилипает к влажным губам. На миг ей кажется, что они сейчас перевернутся, что мир смешается в кроваво-красный вихрь… — Ты будешь нужен там, — Элис наконец отвечает, и в её голосе что-то новое — не пророческая уверенность, а почти… извинение? — Не только для Эдварда. Карлайл замирает. — И сколько у нас времени? — его голос звучит спокойно, но Белла замечает, как его нога непроизвольно подрагивает, будто он готов выпрыгнуть из машины прямо на ходу. — До полудня, — Элис не отрывает глаз от дороги. — Но если он увидит солнце раньше, то… Белла чувствует, как ее сердце бешено колотится, громко, настолько громко, что наверняка звучит как барабан для вампирского слуха. Ведь это она должна была умереть первой. Она, обычная хрупкая Белла, которой Эдвард когда-то рисовал будущее с морщинами и сединой. А теперь он, бессмертный, бросается в солнечный свет, словно спешит на свидание, которое они никогда не назначали. Она поворачивается к Элис, губы дрожат: — Что мне делать? Ответ приходит неожиданно резко, разрывая напряженную тишину: — Ничего. Это Карлайл, но не тот, которого она знает. Его голос, всегда такой ровный и спокойный, теперь звучит резко, почти оскорбительно грубо. Белла видит, как Элис резко поворачивается к Карлайлу — движение настолько быстрое, что человеческий глаз едва успевает его уловить. Её золотистые глаза вспыхивают, брови взлетают вверх. — Эдвард должен увидеть тебя прежде, чем сделает шаг, Белла, — говорит Элис, и в её голосе появляется стальная нотка, которой раньше не было. — Только тебя. Карлайл резко выпрямляется, его губы уже раскрываются для возражения, но Элис перебивает: — Если ты пойдёшь с ней, стражники вмешаются. Она должна быть одна. Белла наблюдает, как взгляд Элис задерживается на Карлайле — слишком долгий, слишком значимый. В этом молчаливом обмене есть что-то, что заставляет ее сердце биться чаще, будто она подсмотрела что-то опасное. Она открывает рот, чтобы спросить, но в этот момент солнечный свет, до этого слепивший глаза, вдруг меркнет. Огромные тени древних стен падают на лобовое стекло. Элис резко сбрасывает скорость, и… — Вольтерра, — произносит она. Ее обычно игривый голос звучит мрачно, как похоронный марш. Город, который должен казаться живописным, нависает над ними угрозой. Кирпичные башни напоминают клыки, впивающиеся в небо. Белла невольно прижимается к сиденью, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. — Пять минут до полудня, — говорит Карлайл. Его голос снова под контролем, но Белла видит, как его рука сжимает дверную ручку, и металл поддаётся с тихим скрипом. Дорога к Вольтерре превращается в сплошную пробку. Они с трудом пробиваются между машинами, но скоро тоже застревают в общем потоке. В салоне повисает гнетущая тишина, только учащенное дыхание Беллы нарушает ее. — Другой дороги нет, — сквозь зубы говорит Элис, её пальцы сжимают руль так, что кожа трещит. Солнце поднимается все выше. Карлайл молчит на заднем сиденье, но Белла чувствует его взгляд, немигающий и тяжелый. Водители вокруг начинают бросать машины и идти пешком. Повсюду мелькают красные флаги и шарфы. Один из них, сорвавшись с головы женщины, взмывает к древним стенам, как кровавый след. Элис говорит что-то о маршруте, но слова распадаются на звуки, лишённые смысла. Белла кивает механически, будто её тело живёт отдельно от разума. — Тебе придется бежать одной, — резко говорит Элис. — Двести метров прямо, затем левее фонтана, к башне с часами. Её глаза при этом горят странным светом, будто она уже видит, как Белла мчится по этому маршруту. У ворот охранник пытается развернуть их, но Элис молниеносно подъезжает ближе. Ее рука в перчатке ловко просовывает пачку купюр в ладонь ошеломленного итальянца. — Две минуты, — шепчет Элис, когда они въезжают в узкие улочки. Тени домов здесь такие густые, что даже Элис и Карлайл могли бы выйти, если бы не толпы людей. Белла уже держится за ручку двери, когда машина резко останавливается. — Беги! — кричит Элис, и в ее голосе впервые звучит паника. Она открывает дверь. И последнее, что осознаёт — это ледяные пальцы Карлайла, впивающиеся ей в плечо. Они то сжимаются, будто хотят втянуть ее обратно в безопасный салон, то ослабевают, признавая неизбежность. На мгновение его дыхание обжигает ей шею: — Белла… Но Элис буквально выталкивает ее в солнечный свет, и его пальцы разжимаются. Толпа поглощает её сразу, как живая река. Всё вокруг окрашено в кровавые тона. Где-то рядом смеётся ребёнок, пластиковые клыки поблёскивают на солнце. Фонтан возникает перед ней неожиданно: невысокий бортик, мутная вода, в которой тускло поблёскивают монеты. Кто-то толкает её в бок, но боль приходит с опозданием. Белла озирается, отчаянно ища проход: слева — оцепление, справа — непреодолимый поток людей. Единственный путь — прямо, через фонтан. Первая нога ступает в воду. Вторая скользит, и Белла падает. Вода обжигает холодом, но она не чувствует его сразу: сначала видит пузырьки воздуха, танцующие перед глазами, потом понимает, что не дышит. Секунда растягивается в вечность, затем тысячи ледяных игл впиваются в кожу, и вместо страха её накрывает бешеная ясность. Она вскакивает, даже не почувствовав боли, и мчится дальше, мокрая, дрожащая. И с последним ударом часов замечает девочку, указывающую пальцем в темный проулок. В щели между домами, где даже в полдень царит полумрак, замер Эдвард в позе мраморного ангела с опущенными крыльями. Он делает шаг, и солнечный луч золотит край его скулы. Еще мгновение, и свет коснется его полностью. Тело Беллы движется само: ноги горят, в груди колет, но она не может остановиться. Эдвард уже поднимает лицо к солнцу, и в этот момент она ненавидит его: за то, что он сдаётся, за то, что заставляет её вот так бежать, за то, что не видит… Не видит, что… Её мысли обрываются, когда она врезается в него, цепляется, как утопающий за соломинку. — Карлайл не ошибся, — его голос звучит слишком спокойно для человека, готового умереть. — В чём? — спрашивает Белла и толкает его в тень. Он поддается легко, будто уже стал тенью сам. — В том, что для таких, как мы, смерть — лишь врата. — Его пальцы касаются ее щеки, и это прикосновение кажется чужим. — «И узрят лице Его, и имя Его будет на челах их». Только вместо Бога… — он улыбается, и в этой улыбке вся печаль веков, — нас встречают те, кого мы любили. Или те, кто стал нашей вечной карой. Белла чувствует, как что-то внутри замирает. «И это всё?» — она хочет спросить. Слёзы подступают к глазам, но не от радости. Скорее от осознания, что даже перед лицом смерти он остаётся тем же — прекрасным, недосягаемым, чужим. В этот момент воздух сгущается. Тень скользит по стене, неестественно удлиняясь. Затем — вторая. Они появляются без звука. Первый стражник — огромный, как гора, с руками, которые, кажется, могут раздавить камень голыми руками. Второй — худой и изящный, как клинок кинжала, с лицом, которое могло бы украшать фрески средневековых соборов, если бы не холодная жестокость в уголках губ. Их длинные пепельно-серые накидки шуршат, как крылья летучих мышей. Эдвард молниеносно становится щитом между ней и опасностью. — Аро ожидает вас, — грохот голоса массивного стражника заставляет ее внутренности сжиматься. Мышцы спины Эдварда напрягаются в готовности, как у хищника перед прыжком. Белла непроизвольно прикусывает губу, пока второй стражник поднимает руку. Его пальцы изгибаются неестественно, будто лишены костей. — Без лишних движений… — плавно говорит он. Из глубины переулка появляется третья фигура, хрупкая, почти детская. Её малиновые глаза вспыхивают ярче, губы приоткрываются, обнажая острые клыки. Воздух заряжается угрозой, как перед ударом молнии. И вдруг… Легкий ветерок приносит с собой знакомый аромат жасмина, такой неуместный в этом ледяном переулке. Белла непроизвольно вдыхает глубже, и… — Кажется, мы вовремя! — раздается мелодичный голос. Элис движется первой, ее кожа искрится алмазными бликами под лучами, как будто соткана из тысячи крошечных зеркал. Она идет легко, почти танцуя между солнечных зайчиков, словно полуденное солнце для нее не угроза, а часть спектакля. За ней, будто намеренно отставая на шаг, идет Карлайл. В отличие от Элис, его кожа не сверкает. Она поглощает свет, делая его черты еще более резкими, как у античной статуи, внезапно ожившей. Его выражение лица непривычно сурово. На руке он несет сложенное пальто. Белла чувствует, как по ее коже бегут мурашки, когда он проходит мимо. В его обычно спокойной походке теперь угадывается скрытая мощь, будто под безупречной внешностью и характерной сдержанностью проснулось что-то древнее и неукротимое. Кукольное личико девочки-вампира остается невозмутимым, но когда она встречается взглядом с Карлайлом, в её малиновых глазах мелькает что-то вроде признания. — Джейн, ты по-прежнему прекрасна, как первый луч солнца на лезвии гильотины, — его мягкий голос звучит так, будто он вспомнил старую шутку, известную только им двоим. — Аро в добром здравии? Джейн слегка наклоняет голову. — Доктор Каллен, — один из вампиров делает почтительный полупоклон. Другой отступает. Элис кружится между стражниками, но ее танцующие движения напоминают Белле хищницу, играющую с добычей. — Ой, мы что, прервали что-то важное? Карлайл кладет руку на плечо Эдварда. Его взгляд скользит от Эдварда к Белле и обратно. На мгновение в этих обычно спокойных глазах вспыхивает что-то неуловимое. — Сын мой, — говорит он. И в его голосе — вековая усталость и невысказанная тревога. Белла видит, как напряжение постепенно уходит со спины Эдварда. Один из стражников делает почти незаметный шаг вперед. — Аро ожидает вашу делегацию. — Его глаза ненадолго останавливаются на Карлайле. — Ваше присутствие будет желанным дополнением, доктор. Порыв ветра пробивается сквозь тень переулка, и тело Беллы содрогается само по себе, резко, неконтролируемо, будто напоминая: она всё ещё жива, а значит — уязвима. Карлайл резко оборачивается. Его зрачки расширяются, золотистые глаза темнеют до медного оттенка, будто реагируя на ее дрожь. Одно плавное движение, и тяжелое пальто окутывает ее плечи теплом и знакомым запахом, который наполняет легкие, но это не приносит облегчения, а только пустоту, как после бури, которая снесла всё, кроме земли под ногами. Карлайл поправляет воротник, и его пальцы — единственное, что кажется реальным. Эдвард где-то рядом, но её взгляд прилипает к лицу Карлайла. — Простите за задержку, — обращается он к стражникам. — Теперь мы к вашим услугам. Джейн молча отступает в тень, давая им дорогу. Эдвард смотрит на отца с немым вопросом. Карлайл лишь слегка сжимает его плечо: — Позже, — повторяет он. — Сейчас мы должны поприветствовать моего старого друга. Элис уже скользит вперед, и они втроем движутся следом — странная процессия, связанная невидимыми нитями. Белла ловит себя на том, что непроизвольно прижимается к Карлайлу, пока его пальто греет её промерзшие плечи. Эдвард шагает в полушаге справа — близко, чтобы защитить, но не касаясь. В этом странном промежуточном состоянии — между теплой безопасностью и мучительной близостью — Белла чувствует себя одновременно защищенной и разрывающейся на части.