Часть 2: «О, моя дорогая, разве любопытство не погубило кошку?»

Тень люка зияет перед ними чёрной дырой, глухой и бездонной. Белла замирает на краю. Внизу — только мрак, но она чувствует его тяжесть, словно тёмный воздух там гуще, чем должен быть. Элис уже скользит вперёд, исчезая в темноте без звука. Белла делает шаг, и вдруг холодные пальцы слегка сжимают её запястье. — Позволь мне помочь, — голос Карлайла звучит так же спокойно, как всегда, но его прикосновение задерживается на секунду дольше, чем нужно. Он опускает её в темноту, и на мгновение его рука крепко обхватывает её ладонь, будто не хочет отпускать. Элис ловит её, но Белла тут же оборачивается, ища взглядом его силуэт. Карлайл спускается последним, его золотистые глаза светятся в темноте, как два уголька. Он сразу оказывается рядом, закрывая её от стражников своим телом. Белла цепляется за Эдварда, но почему-то чаще оглядывается на Карлайла. — Держись ближе, — шепчет Эдвард. Она идёт, спотыкаясь, чувствуя за спиной стражников. Они не торопятся, но их присутствие давит, как туча перед грозой. Белла дрожит: от холода, от страха, от непонятного чувства, которое скребётся где-то под рёбрами. Эдвард замечает её дрожь. — Ты замёрзла, — констатирует он. — Да, — оцепенело говорит она. Его губы касаются её лба — бестелесные, как шёпот сквозь стекло, оставляя после себя лишь морозный след. «Может, так и должно быть — чтобы любовь, начавшаяся спасением, закончилась гибелью», — думает она, пока этот поцелуй-призрак растворяется на её коже. Флуоресцентный свет кажется слишком ярким, слишком резким после подземного мрака. Белла щурится, чувствуя, как глаза наполняются водой от света или от чего-то ещё. Они скользят мимо изящного письменного стола с резными ножками, где молодая женщина с зелёными глазами и живым румянцем на щеках улыбается Джейн. Но её взгляд — тёплый, человеческий — скользит мимо вампиров и задерживается на Карлайле дольше, чем на остальных. А потом появляется другой вампир — совсем мальчик. — Уходишь за одним, возвращаешься с четырьмя, — его глаза скользят по их группе, останавливаясь на Карлайле. — Доктор Каллен. Какая… неожиданность. Карлайл молча кивает. Его поза расслаблена, но Белла чувствует напряжение, исходящее от него волнами. Взгляд нового вампира падает на неё. — Так вот из-за кого столько проблем? — скептически интересуется он. Белла пытается выпрямиться, поднять подбородок — жалкая попытка сохранить достоинство, когда ты промокший до нитки, дрожишь как осиновый лист и укутана в чужую одежду. Эдвард рычит, когда Феликс бросает: — Любовь зла… Элис хватает брата за руку, а Карлайл делает шаг вперёд, слегка прикрывая Беллу. — Нас ожидают, — напоминает он. Они проходят через последний коридор — узкий, с потолком, уходящим в темноту. Стены здесь покрыты фресками, изображающими сцены охоты: вампиры в средневековых одеждах, преследующие обезумевших от страха людей. Белла невольно прижимается к Карлайлу, когда ступает по мозаике, изображающей лужи крови. Последний поворот, и узкий коридор выплевывает их в просторный зал, а там… Вампир материализуется перед ними, будто сотканный из самих теней: его черная накидка расстилается за ним по полу, словно живая тьма. Его улыбка неестественно широка, будто его лицо вот-вот треснет по швам. Малиновые глаза, подернутые дымкой вековой скуки, мгновенно находят Карлайла. — Мой старый друг, — его голос звучит так тепло, что у Беллы по спине пробегают мурашки. Он протягивает руки в широком жесте, пальцы изящно изогнуты. — Как давно это было… Не откажешь старому другу в объятиях? Карлайл замирает на мгновение. Белла видит, как тень пробегает по его невозмутимому лицу. Затем он делает шаг вперед, его движения безупречно вежливы. — Всегда рад тебе, Аро, — отвечает он, и его голос звучит ровно, но в нем есть какая-то новая глубина, которую Белла не может распознать. Они смыкаются в объятии. Аро приникает к Карлайлу, его бледные руки-щупальца впиваются в спину, словно когти ночной хищницы, вонзающиеся в добычу. Когда они наконец отстраняются, глаза Аро горят ликующим огнем. — О, мой дорогой Карлайл, — шепчет он, и в его голосе звучит что-то между восхищением и насмешкой. — Какие сокровища ты хранил от меня все эти годы… Белла видит, как челюсть Карлайла напрягается — единственный признак напряжения в его иначе безупречно контролируемом выражении лица. — И какое… восхитительное развитие событий, — Аро смотрит на Карлайла, потом на Беллу, потом снова на Карлайла. И тогда смеётся. Эдвард застывает. Его золотые глаза расширяются. — Нет, — всего лишь шепот, но он режет тишину как лезвие. — Это невозможно. Карлайл поворачивается к нему, его лицо непроницаемо, но в глазах — страх. Эдвард шатается, как будто его ударили. Его золотые глаза расширяются, становясь почти человечески круглыми от шока. Белла вдруг осознает: он только что прочитал мысли Аро. — Ты… — голос Эдварда, всегда звучавший как отточенный музыкальный инструмент, теперь хрипит, срывается на непривычных полутонах. Он смотрит на Карлайла, будто впервые видит его. — Отец?.. Аро разражается громовым смехом, звук эхом отражается от древних стен, наполняя зал ядовитой радостью. Его пальцы складываются в театральном жесте восхищения. Под ногами будто расступается пропасть. Белла не улавливает деталей, но чувствует, что произошло что-то непоправимое. Карлайл делает шаг к ней, маленький, почти незаметный, но Эдвард мгновенно оказывается между ними. Тогда Белла, преодолевая ком в горле, делает собственный шаг вперед. Ее голос дрожит, но звучит четко: — Что происходит? Тишина после ее вопроса кажется осязаемой. Даже Аро на мгновение замолкает, наслаждаясь спектаклем. Вопрос висит в воздухе, обращенный ко всем и ни к кому одновременно. — Ты не имеешь права открывать ей это, — звучит голос Эдварда, резкий и чистый, как удар клинка, направленный в отца. Карлайл замирает. На мгновение его безупречная маска спадает, и Белла видит в его глазах не просто боль, а настоящую агонию. — Прости, сын мой, — он произносит так тихо, что Белла едва слышит. — Я бы предпочел унести это в небытие. Белла переводит взгляд с одного на другого, чувствуя себя заложником в чужой драме: Карлайл стоит, опустив глаза, его поза выражает покорность, но в напряженных плечах читается готовность принять любой удар. Эдвард дрожит всем телом, не от страха, а от сдерживаемой ярости. Его прекрасные черты искажены чем-то первобытным. Золотые глаза Элис смотрят в никуда. Она видит что-то, чего не видят остальные. Аро держит руки у губ, словно молится, его выражение лица — чистейшее любопытство, будто он наблюдает за особенно увлекательным спектаклем. Белла прочищает горло. — Господин Аро… — её хриплый голос звучит неуместно в этой вампирской тишине. — Я… не понимаю. Что Карлайл не может мне сказать? Её слова теряются в полумраке зала. Аро не выглядит оскорбленным, напротив, его брови слегка приподнимаются, в малиновых глазах вспыхивает искренний интерес. Кажется, его удивляет, что она вообще осмелилась заговорить. Спина Эдварда — сплошная стена напряжения перед Беллой. Когда он начинает говорить, его лопатки сдвигаются под тонкой тканью: — Белла… Она движется вперед, преодолевая этот барьер между ней и правдой. — Я хочу знать. Аро оживляется, как профессор, получивший интересный вопрос. Он делает изящный жест: — О, моя дорогая, разве любопытство не погубило кошку? — его бархатный голос звучит почти ласково. — Но кто я такой, чтобы отказывать даме? Он протягивает к ней руку, изящную, бледную, с длинными пальцами. Белла замирает. «Прикосновение что-то значит», — проносится у неё в голове. Ведь Аро обнял Карлайла и… что-то увидел? Мысли? Чувства? Она берет его руку. Её пальцы кажутся такими грубыми и живыми по сравнению с его холодной кожей. Глаза Аро, подернутые дымкой, гипнотизируют её. Она чувствует, будто не может отвести взгляд. Аро замирает. Его выражение меняется от любопытства к недоумению, затем к настоящему изумлению. — Восхитительно! — восклицает он, поворачиваясь к Карлайлу. — Она абсолютно невосприимчива! Ни одного образа, ни одной мысли… Ты знал? Карлайл лишь молча качает головой, но в его глазах читается странное облегчение. Затем Аро сосредотачивается на ней. Он говорит медленно, с театральными паузами, как актер, исполняющий главный монолог: — Мой дорогой Карлайл, — Аро прижимает ладонь к груди в театральном жесте, его малиновые глаза горят восторгом, — своим прикосновением поведал мне о стольких праведных молитвах, благородных сомнениях… и о восхитительном противоречии, — его губы растягиваются в улыбке, слишком широкой, слишком острой. — Доктор, праведник, почти святой… И вот оно — порочное, пылающее чувство, что он так тщательно прятал в самых темных закоулках своей бессмертной души — запретная любовь к даме своего сына. В сознании Беллы мелькает дикая догадка: «Неужели к Розали?.. Или… Элис?» Ее взгляд лихорадочно перескакивает на Элис, но та остается неподвижной — золотые глаза затянуты дымкой видений. Когда она находит взглядом Эдварда, в груди возникает острая боль, будто ледяной осколок вонзился прямо в сердце. Он смотрит на Карлайла так, словно перед ним не отец, а незнакомец. В его обычно ясных глазах — хаос из предательства, невысказанной боли и… отвращения? Белла медленно поворачивается к Карлайлу. Он уже наблюдает за ней, не двигаясь, не дыша, с тем же спокойствием, с каким три века назад, наверное, встречал смерть. И вдруг Беллу озаряет. Губы сами раскрываются: — О… Этот маленький звук — все, что способно вырваться из перехваченного горла. Карлайл влюблен в неё. Мысль кажется одновременно невозможной и неизбежной. — Поздравляю, моя дорогая, — печально говорит Аро. — Ты разбила одного из самых цельных людей, которых я когда-либо встречал. Он внезапно оживляется, его малиновые глаза вспыхивают алым светом, словно наполненные кровью. — Карлайл, мой старинный друг, — голос его звучит медово-сладко, — я бы с наслаждением предался беседе, но, увы… — Он прикладывает тонкие пальцы к виску, изображая рассеянность. — Ожидаются гости. Такие скучные формальности. Его взгляд скользит по Карлайлу с откровенным любопытством. — Зная твою… — он делает многозначительную паузу, — исключительную чистоплотность, предлагаю подождать в красной гостиной. Там, — его губы растягиваются в улыбке, — соответствующая атмосфера. Карлайл стоит неподвижно, лишь тень пробегает по его лицу. Когда он отвечает, голос его звучит мягко, но с новой, стальной ноткой: — Благодарю за гостеприимство. Но, если позволишь, мне хотелось бы комнату с удобствами для мисс Свон. — Он слегка наклоняет голову. — Человеческие потребности, ты понимаешь. Аро замирает на мгновение, затем разражается звонким смехом. — О, конечно же! — Он хлопает в ладоши, словно дитя, получившее новую игрушку. — Как я мог забыть о хрупкости смертных тел! Феликс! Массивный стражник появляется так внезапно, что Белла вздрагивает. Аро делает изящный жест: — Проводи наших гостей в восточные апартаменты. Затем — возвращайся. Феликс бросает на них беглый взгляд, полный немого презрения, затем резко разворачивается. Его тяжелые шаги гулко отдаются в каменном коридоре. Белла идёт следом, непреднамеренно сокращая дистанцию: теперь они почти идут плечом к плечу. Феликс движется с неестественной для его размеров грацией, каждый мускул напряжен, как у хищника. Когда она украдкой бросает на него взгляд, стражник поворачивает голову — медленно, демонстративно — и оскаливается, обнажая устрашающе белые клыки. Белла сглатывает, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Она оборачивается назад. Эдвард шагает следом, его лицо — маска холодной ярости. За ним скользит Элис, её золотые глаза смотрят в никуда, будто она видит что-то за пределами этой реальности. Замыкает шествие Карлайл. Их взгляды случайно встречаются, и он тут же отводит глаза, будто обжёгся. Он. Влюблен. В неё. В груди у Беллы поднимается истерический смешок, но она подавляет его, поймав мёртвый взгляд Эдварда. Внезапно Феликс останавливается и распахивает дверь театральным жестом, открывая пространство, словно сошедшее со страниц готического романа. Резные панели из темного дерева, инкрустированные золотыми жилками, обрамляют вход в комнату, где доминируют все оттенки красного: от нежного румянца до цвета запекшейся крови. Над изголовьем висит витраж: полуобнажённые девы с томными взглядами заманивают в цветочное ложе темного ангела, чьи крылья сливаются с ночным небом. Разноцветные блики, проникая сквозь стекло, играют на бледной коже вошедших вампиров, создавая жутковато-прекрасное зрелище. Но Белла слепа к этой красоте. В ее ушах стучит только одна мысль, повторяющаяся как навязчивый ритм: Карлайл. Влюблён. В неё. Феликс задерживается в дверном проеме, его массивная фигура почти полностью заполняет пространство. — Мне нужно вернуться к встрече гостей. — Губы растягиваются в ухмылке, обнажая клыки. — Постарайтесь не… устроить беспорядка, доктор. Карлайл не удостаивает его ответом, лишь слегка наклоняет голову. Когда дверь закрывается с мягким щелчком, Белла невольно вздрагивает: звук кажется ей слишком тихим, слишком… окончательным. — Здесь вряд ли найдется аптечка, — голос Карлайла звучит ровно, слишком ровно для сложившейся ситуации. Он открывает ящики комода с методичной точностью хирурга, готовящего инструменты. — Но тебе нужно согреться, Белла, и… Из глубины комнаты раздается странный звук — нечто среднее между рычанием раненого зверя и человеческим стоном. Эдвард стоит у окна, его пальцы впились в каменный подоконник, оставляя трещины. Элис внезапно оживляется, ее движения становятся резкими, почти судорожными. Она распахивает шкаф с такой силой, что дверцы отскакивают от стенки. — О, смотри! — её голос звенит неестественной бодростью. — Сухая одежда. И ванная. — Она резким движением швыряет стопку ткани. Белла едва успевает поймать ее, пальцы судорожно сжимают материал, когда тот уже почти соскальзывает на пол. — Тебе нужно… — Элис делает паузу, ее палец замер в воздухе, указывая куда-то за спину Беллы. — Не торопись, Белла. Последние слова падают тяжело, будто закодированное послание. Взгляд Беллы мечется между вампирами: Элис, чья натянутая улыбка больше похожа на оскал. Эдвард, превратившийся в статую ярости и боли. Карлайл, изучающий узор персидского ковра с видом человека, читающего смертный приговор. Он. Влюблен. В неё. Это знание проникает в кровь, как медленный яд, от которого нет противоядия. Белла молча идет к указанной двери, чувствуя на себе три пары вампирских глаз. Когда дверь в ванную закрывается за ней, она наконец может перевести дух. Здесь, в этом мраморном убежище, она наедине со своей новой, невероятной реальностью. Тело Беллы выполняет действия само по себе, будто кто-то дергает за невидимые нити, а ее сознание парит где-то далеко. Пальцы сами поворачивают краны, регулируя температуру воды — слишком горячо для обычного человека, но ей нужно чувствовать хоть что-то, кроме леденящего недоумения. Мокрая одежда с шумом падает на пол. Только пальто Карлайла она вешает аккуратно, почти бережно, будто боясь повредить. Ткань все еще сохраняет его запах — что-то неуловимое, что всегда казалось ей воплощением безопасности. Она погружается в воду. Пар обжигает лицо, но внутренний холод не проходит. На полке стоят флаконы из матового стекла без опознавательных знаков, как в лаборатории алхимика. Наугад выбранное средство пахнет слишком сладко, почти удушающе. Белла намыливает тело механическими движениями, будто пытаясь смыть не грязь, а саму эту невероятную реальность. Он. Влюблен. В неё. Мир переворачивается, когда она погружается в воду с головой. Звуки растворяются, очертания ванной расплываются, как акварельный рисунок под дождем. Потолок колышется над ней — такой же зыбкий и ненастоящий, как эта безумная мысль. Человек, которого она считала вторым отцом… «С каких пор?» — пульсирует в её висках. Она перебирает в памяти все их встречи: больница, дом Калленов, бейсбол, тот день, когда он перевязывал её раны… Всегда — только отеческая забота. Ни одного двусмысленного взгляда, ни одного лишнего прикосновения. Белла выныривает, смывая пену под душем. Вода не в силах смыть вопросы, роящиеся в голове. Завернувшись в невероятно мягкое полотенце, она садится на край ванны и смотрит в зеркало. Отражение неприглядно: бледная кожа, тёмные круги под глазами, растрёпанные волосы. Но Карлайл влюблён в неё. «Определенно, не во внешность», — с сухим смешком думает Белла. Тогда в… её личность? Она снова пренебрежительно фыркает, но что-то тёплое разливается в груди, пока она разглядывает вещи, подобранные Элис: белое платье в стиле эпохи Регентства с высокой талией и струящимся шлейфом. Ткань кажется тонкой, но на ощупь плотная… Элис, конечно, предусмотрела все — даже отсутствие белья. Она натягивает платье через голову, чувствуя, как мокрые волосы оставляют влажные пятна на ткани. В этот момент раздается тихий стук в дверь. Элис появляется внезапно как всегда, с двумя предметами в руках. — Нашла кое-что, — она держит в одной руке расчёску, в другой — красные туфли без каблука. Не блестящие, как у Дороти, но Белла и так понимает: никакой желтой кирпичной дороги не будет. Пока Белла натягивает туфли на босые ноги, Элис двигается неестественно быстро, подбирая разбросанную одежду и швыряя ее в резной ларец. — Все в порядке? — Белла ловит отражение Элис в зеркале. — Пока да, — голос Элис звучит отстраненно. — Мы живы. И выберемся живыми. Это… хорошо. Белла задерживает взгляд на своем отражении в зеркале. Капли воды с её мокрых волос падают на белое платье, оставляя тёмные пятна, похожие на слезы. — «Выберемся живыми» — это не то же самое, что «всё будет хорошо», — говорит она осторожно, подбирая слова. Элис замирает. В ее глазах мелькают тени возможного будущего. — «Хорошо» — это когда все возвращаются прежними, — наконец говорит она, делая странный жест рукой, будто разрывая невидимую паутину. — А теперь… — Губы искривляются в подобие улыбки. — Теперь это невозможно. Белла сжимает край туалетного столика. — Ты видела это? В своих… видениях? Элис загадочно молчит. В зеркале её отражение выглядит призрачным, почти нереальным. — Я вижу многое, Белла, — наконец говорит она, и в её голосе звучит странная нота: не то предостережение, не то признание. По спине Беллы пробегает ледяная волна. — Эдвард… — Эдвард на грани, — резко перебивает её Элис. — А Карлайл… — её голос внезапно прерывается, будто слова застревают в горле. Белла выхватывает расчёску из её рук. — А Карлайл что? Элис смотрит сквозь неё, будто читает невидимые строки, начертанные в воздухе. — Он за триста лет никого не подвёл. Ни разу. — В её голосе звучит что-то похожее на благоговейный ужас. — И сейчас он разрывается между тем, кто он есть… и тем, что он чувствует. Воздух вырывается из легких Беллы. Внезапно она осознает. Эсми. Она совершенно забыла о ней. О, Боже, Эсми… Элис резко сжимает ее плечо — предупреждение и утешение в одном жесте. — Не сейчас. — Она поправляет влажные пряди Беллы с такой силой, что та едва не вскрикивает от боли. — Идем. Помни: никаких резких движений. Никаких эмоций. Они слышат каждый вздох. Белла кивает, внезапно замечая, как дрожит расчёска в её руке. — Элис… — её голос звучит хрупко, — что мне делать? Элис закрывает глаза. Ее веки дрожат, словно просматривая бесконечные варианты. — То, что у тебя получается лучше всего, — наконец говорит она, открывая янтарные глаза. — Будь собой. Дверь ванной открывается с тихим скрипом. Белла берёт пальто Карлайла и выходит, ощущая на коже тепло воды и ледяное смятение внутри. Элис скользит следом, её шаги бесшумны, поза нарочито расслаблена. Она занимает позицию у стены, скрестив руки, но её золотые глаза слишком внимательны, слишком остры, словно у строгой гувернантки, следящей за каждым движением своей подопечной. Первое, что замечает Белла, — отсутствие Эдварда. В комнате только Карлайл. Он стоит у витража, его профиль резко очерчен разноцветными бликами. Он не поворачивается, но плечи напряжены под тонкой тканью рубашки. Белла медленно подходит к кровати — к этому абсурдно огромному ложу с балдахином, слишком роскошному, чтобы казаться настоящим. Платье шелестит при каждом шаге, звук кажется оглушительным в гробовой тишине. Она бросает взгляд на Карлайла. Он всё ещё не смотрит на неё. Ещё один взгляд, быстрый, украдкой. Теперь он повернул голову, но не полностью, лишь чуть-чуть, будто боится встретиться с её глазами. И… ничего. Ни слов. Ни объяснений. Только тишина, растягивающаяся между ними, как пропасть. Элис кашляет, нарочито громко, искусственно. — Эдвард вышел, — наконец говорит Карлайл. Его голос ровный, профессиональный, но в нем что-то дрогнуло, как лед под весенним солнцем. — Но он… вернётся. Белла сжимает пальто в руках. Что она должна сказать? «Я не знала»? Но это очевидно. «Мне жаль»? Это прозвучало бы как насмешка. «Я не хочу этого»? А если… если часть ее хочет? Она резко протягивает пальто вперед, будто отталкивая саму себя от этой мысли. — Спасибо, — говорит она. — Это было… Спасибо. Её голос звучит неуверенно, почти по-детски. Карлайл делает шаг вперёд и берёт пальто из её рук. Их пальцы случайно соприкасаются, на долю секунды, но Белла чувствует, как по её руке пробегает странная дрожь. — Не стоит благодарности, Белла, — говорит он, и его тон, выражение лица — всё такое же, как всегда, будто ничего не изменилось. Но для него ничего и не изменилось. Он жил с этим… сколько? Когда это началось? Белла встряхивает головой, мокрые пряди хлещут её по щекам, но мысли не так-то просто отогнать. Дверь распахивается с глухим стуком, но вместо Эдварда в проеме возникает гигантская фигура Феликса. Его тень поглощает солнечные блики от витража, накрывая Беллу мраком. — Вам здесь больше не рады, — его бас гулко разносится по комнате. Затем взгляд стражника останавливается на Карлайле: — В гостеприимстве не отказано вам, доктор. Фраза висит в воздухе — формально приглашение, но в интонации явный приказ. Карлайл стоит неподвижно, лишь пальцы слегка сжимают пальто в руках. — Я останусь столько, сколько потребуется, — его голос звучит мягко, но в нём стальная уверенность. Он смотрит на Элис. — Мой флорентийский дом к вашим услугам… Она перебивает резким движением руки. — Я должна вернуть Беллу отцу. Карлайл делает шаг назад, его движение неестественно плавное, будто он боится спугнуть хрупкое перемирие. И вдруг — его взгляд встречается с взглядом Беллы. Она замирает. В его глазах — целые миры боли, сожаления и чего-то еще… чего-то, что заставляет ее сердце бешено колотиться. — Белла… — он начинает, и на мгновение ей кажется, что сейчас прозвучат слова, которые изменят всё. Но его губы лишь складываются в ту самую, знакомую улыбку доктора Каллена: — Счастливого пути. Белла кивает. Язык прилипает к нёбу. — Спа… спасибо, — вырывается у нее, и в дрожи голоса слышится больше, чем она готова признать. Карлайл отвечает почти незаметным кивком и резко отворачивается к окну, где разноцветные блики теперь скользят по его лицу, как маска. Коридоры сливаются в гипнотический калейдоскоп: портреты с бледными лицами, витражи, бросающие кровавые блики на стены, молчаливые вампиры, застывшие как статуи. Феликс ведёт их неспешно, словно демонстрируя владения своих хозяев. Когда они выходят на парадную лестницу, солнце бьет Белле в глаза, ослепляя. Внизу, купаясь в лучах, стоит черный лимузин — длинный, глянцевый, похожий на катафалк. Белла уже открывает рот, чтобы спросить об Эдварде, но Элис резко обгоняет её и распахивает дверцу машины с таким видом, будто совершает ритуальное действие. Белла спотыкается о шлейф платья, падая на кожаное сиденье. Ткань шелестит, как предсмертный вздох, когда она пытается уложить складки. И только тогда она замечает: в дальнем углу, в тени, сидит Эдвард. — Эдвард… — ее голос — едва слышный выдох, в котором смешиваются облегчение и новый, леденящий страх. Он поворачивается, и Белла застывает в ужасе — его глаза, всегда золотые, теперь кроваво-красные.