Часть 5: «Ты либо идеально обученная кукла, либо…»

Машина мягко покачивается на разбитой дороге Форкса. За окном мелькают знакомые пейзажи: мокрые ели, подернутые дымкой тумана, покосившиеся почтовые ящики, лужи, отражающие свинцовое небо. Все то же, но теперь кажется чужим, как декорации к пьесе, в которой она больше не может играть прежнюю роль. Чарли приглушает радио. Оказывается, оно играло все это время, но Белла даже не заметила мерного бормотания диктора под шум двигателя. Пальцы отца нервно барабанят по рулю. — Так… ты в порядке? — он бросает быстрый взгляд, его карие глаза сканируют ее лицо с профессиональной полицейской внимательностью, смешанной с отцовской тревогой. Белла кивает. — Да. Пауза между ними растягивается, наполняя салон невысказанными вопросами. Чарли переключает передачу с излишней резкостью, мотор взрывается недовольным рычанием. — А… Эдвард? — имя даётся ему с трудом, будто он разминает язык после долгого молчания. Белла снова кивает, как механическая кукла, но затем останавливается. Где-то глубоко внутри что-то сжимается, но боли нет, только странная пустота. — Не знаю. Всё… — она ищет слово, подходящее для этой абсурдной ситуации, — сложно. Чарли кивает так понимающе, что ей становится не по себе. Какие он вообще мог сделать выводы из объяснений Карлайла в аэропорту? — Так вы… — он делает паузу, выбирая выражения, — снова вместе? Должен ли я… — голос слегка дрожит, — снова приветствовать его в доме? Раз Каллены возвращаются. Белла замирает. Она ждёт, что сейчас нахлынет боль, ярость, слёзы. Но внутри только тишина. И её собственный голос, звучащий откуда-то издалека: — Я… не знаю. И прежде чем успевает остановиться: — Он обижен. На меня. И… — она глотает, — на Карлайла. Чарли странно подергивает плечом, не показывая облегчения, но и не скрывая его: — Ну, это понятно. Белла хмурится, поворачиваясь к нему: — Понятно? Чарли на секунду отрывает взгляд от дороги, его пальцы сжимают руль чуть крепче. — Да уж, — говорит он, и в его голосе слышится горьковатый оттенок многолетнего полицейского опыта. — В моей практике такое сплошь и рядом. Человека вытаскивают с того света, а он потом на спасателей же и злится. Как будто они виноваты, что ему пришлось пережить весь этот… — он делает паузу, подбирая слово, — ад. Его взгляд снова прикован к дороге, но голос становится чуть мягче: — А уж после такого… Да, он будет злиться. Может, даже скажет кучу гадостей. Но это… — Чарли пожимает плечом, — пройдет. Главное — жив. Остальное как-нибудь утрясется. Он бросает быстрый взгляд на Беллу, и в его глазах читается немой вопрос: «Ты ведь тоже жива? По-настоящему?» Но вслух он произносит только: — Время лечит. Проверено. Белла сжимает руки на коленях. Да, Чарли думает, что Эдвард пытался покончить с собой, что правда, но не знает, что «спасение» включало в себя древних вампиров и… Карлайла. Ей так хочется рассказать кому-то, кто поймет. Джейкоб? Она мысленно представляет его реакцию — горящие от гнева глаза, сжатые кулаки, — и качает головой. Нет, он ненавидит вампиров, а как ей объяснить, что Карлайл… что Карлайл… Да, этот разговор точно пройдет замечательно. За окном начинает накрапывать дождь. Первые капли стучат по крыше, как пальцы нетерпеливого гостя. Белла ощущает странную пустоту в груди, будто она застряла между двумя мирами, не принадлежа ни одному полностью. В Форксе она теперь чужак с опасными секретами, а среди вампиров… Она ловит себя на мысли, что даже не знает, кем является среди них теперь. Они останавливаются у дома, и перед ней раскрывается тишина. Белла задерживает дыхание, подсознательно ожидая увидеть знакомую фигуру Джейкоба у крыльца. Она уже представляет, как он сделает шаг вперед, сократит дистанцию, заговорит тем низким голосом, который всегда звучал для нее чуть мягче, чем для остальных… Но на крыльце пусто. Только вечерний ветер играет занавеской в открытом окне, да где-то вдалеке стрекочут кузнечики. Она медленно выдыхает, и в этой тишине осознает: все вокруг нее — Эдвард с его вечными трагедиями, Джейкоб с горящими речами — словно соревнуются за право быть самым пострадавшим. Развешивают перед ней свои обиды, как яркие флаги, ждут, когда она начнет их утешать… А она? Она всегда была слишком хорошей аудиторией. Слишком внимательно слушала. Слишком близко подходила. Белла закрывает машину. Звук щелчка замка кажется неожиданно громким в вечерней тишине. Джейкоба нет. И это… Странно, но в груди шевелится что-то похожее на разочарование. Как будто она приготовилась к спектаклю, а сцена оказалась пуста. Она медленно поднимается по ступеням крыльца, и каждая скрипучая доска словно отсчитывает секунды возвращения. Дверь поддается привычному движению руки, и сразу — запах. Тот самый, домашний: древесина старых стен, стиральный порошок, едва уловимый шлейф ее духов, застоявшийся за эти дни. Белла замирает на пороге, позволяя воспоминаниям нахлынуть. Комната наверху встретит ее все тем же молчаливым укором — нетронутыми учебниками на столе, идеально заправленной кроватью, тонким слоем пыли на комоде, который теперь кажется ей мерой измерения времени ее отсутствия. Все здесь застыло в ожидании, будто сама реальность затаила дыхание, пока она жила чужой драмой. Ее палец проводит по поверхности комода, оставляя четкую полосу в сером налете, затем замирает. Там, между пыльными учебниками и забытыми заколками, лежит оно — письмо. То самое. Белла резко отдергивает руку, ощущая на кончиках пальцев странное покалывание, будто пергамент сохранил остаточное тепло чужого прикосновения. Она отчетливо помнит, как оставила его в самолете: в этом нелепом платье без карманов, она положила конверт на столик перед собой, а потом… Глоток воздуха застревает в горле. Рядом с письмом лежит та самая резная расческа — изящная, с перламутровой инкрустацией, слишком изысканная для ее скромной комнаты. Последний раз она видела ее… Где? В лимузине? В аэропорту? «Феликс», — проносится в голове, и странное дело — мысль о том, что этот массивный вампир бродил по ее комнате, не вызывает ни страха, ни даже отвращения. Лишь легкое недоумение: зачем ему понадобилось возвращать эти вещи? Телефонный звонок снизу резко обрывает размышления. — Белла! Тебя! — голос Чарли, приглушенный лестничным пролетом, звучит неестественно громко в тишине дома. Она спускается, неловко наступая на подол платья (когда же она наконец снимет это проклятое одеяние?), и ловит себя на странном предчувствии, будто этот звонок не просто нарушит ее покой, а станет началом чего-то нового, чего-то неизбежного. — Белла! — голос Элис взрывается в её ухе, звонкий и переливчатый, как каскад стеклянных шариков. — У меня потрясающие новости! Эсми просто не могла больше ждать: она завтра устраивает званый ужин в твою честь! Наконец-то повод достать новый фарфоровый сервиз! Губы Беллы сами собой кривятся. В честь чего, интересно? В честь того, что она не была разорвана на куски в Италии? Или в честь того, что Карлайл… — Ты же официально станешь частью семьи! — Элис щебечет дальше, и в её голосе звучат нотки театрального восторга. — Представляешь? Мы уже планируем — я вижу идеальные цветочные композиции, Эсми печёт свой знаменитый шоколадный торт, а Джаспер… Белла закрывает глаза, и перед ней возникает картина: Эсми в переднике, украшающая стол розами цвета крови. Добрые материнские руки поправляют салфетки. Тёплые глаза, которые внезапно узнают… Её желудок сжимается в тугой узел. — Все просто вне себя от радости! — Элис звенит, как колокольчик, но в этом «все» слышится что-то натянутое. Белла переводит взгляд на трещину в стене, старую, знакомую, тянущуюся от потолка ещё с тех пор, когда она впервые переступила порог этого дома. Надёжная. Настоящая. — Все? — её голос звучит хрипло, а телефонный шнур уже туго обвил её палец, перекрывая кровоток. — Естественно! — Элис смеётся, и этот смех слишком лёгкий, слишком спланированный. — Я уже подобрала тебе идеальный наряд! Ты будешь выглядеть… В голове Беллы проносится вихрь вопросов: Кто решил, что она согласна? Почему всем быть вне себя от радости, когда… Знает ли Эсми? Что скажет… — Эдвард… — она перебивает Элис, и имя обжигает язык. — Он будет? Тишина. Не просто пауза — целая пропасть, внезапно разверзшаяся в разговоре. — Он… ещё не принял решение, — наконец произносит Элис, и её голос впервые за весь разговор звучит по-человечески неуверенно. И тут — странное. Не боль. Не привычное лезвие, вонзающееся меж ребер. А… неожиданная пустота. Как если бы она годами носила в себе хор голосов: ожиданий, требований, драмы… А теперь только ее собственное дыхание, ровное и спокойное, наполняет освободившееся пространство. Белла кивает, прежде чем осознает абсурдность жеста: телефон не передает жестов. Затем ее охватывает странная мысль: а если Элис действительно его видела? Если для неё этот кивок уже давно стал частью четкого видения, кадром в киноленте будущего, которое та неуклонно разматывает? — Ладно, Элис, — говорит Белла, и её собственный голос звучит чужим. — Я пришлю тебе все детали завтра после школы! — Элис снова превращается в этот вихрь радости, будто той мучительной паузы и не было. — Школа… — Белла бормочет. — Я не пойду в школу… Но в ответ — лишь короткие гудки. Она медленно вешает трубку, глядя, как палец, перетянутый шнуром, постепенно розовеет, возвращаясь к жизни. Завтра будет ужин. Завтра она увидит их всех. Завтра… Комната вдруг кажется слишком тесной, а платье — чужим саваном. Ночь переливается в утро, как чернила в воде — медленно, необратимо. Белла проводит пальцем по подоконнику, наблюдая, как первые лучи солнца выхватывают из темноты контуры ее комнаты. Завтра уже сегодня. Сегодня будет ужин. Сегодня она увидит их всех. Платье, сброшенное на пол ночью, лежит складками вверх, как мертвая змея. Она наступает на него босой ногой по пути в душ. Школа встречает ее взглядами. Белла входит в здание, и сотни глаз мгновенно прилипают к ней: жадные, любопытные, разочарованные. Каллены вернулись, а она… просто идет. Не плачет. Не кричит. Не краснеет. За ее спиной шёпоты вспыхивают, как спички: — Ты слышала… — Говорят, он… — Почему она… Привыкшая быть зеркалом, отражающим чужие эмоции, Белла проходит сквозь строй взглядов. Шепоты, как осенние листья, кружатся за ее спиной, но ни один не решается прилипнуть — все опадают, так и не коснувшись ее. Джессика ловит её у шкафчиков, сверкая накрашенными глазами: — Ты уже разговаривала с Эдвардом? Белла механически кивает, поправляя ремешок рюкзака. Здесь, под флуоресцентными лампами, среди запахов дешёвого дезодоранта и пиццы из столовой, вся эта история с вампирами кажется особенно нелепой. — Вы снова вместе? — Джессика наклоняется ближе, и Белла видит, как дрожит её подводка от возбуждения. И в этом коридоре, где на полу пятна от газировки, а на стенах следы от жвачек, можно быть почти честной: — Я не уверена. Он… — её губы сами складываются в кривую ухмылку, — подаёт противоречивые сигналы. Джессика торжествующе хлопает себя по бедру: — Парни! — восклицает она так, будто раскрыла великую тайну мироздания. — И вместе быть не хотят, но и отпускать тоже не хотят. Классика! Белла кивает, делая вид, что понимает. Она могла бы рассказать, какие на самом деле «сигналы» подаёт вампир, но это не вписывается в школьный шаблон «он просто играет в крутого». Уроки идут своим чередом. Биология, химия, литература — здесь всё просто и понятно. Решила уравнение правильно — получила пятёрку. Написала сочинение — вот тебе оценка. Никаких скрытых смыслов, никаких «противоречивых сигналов». Школа, как ни странно, заземляет её лучше всего. Эти стены помнят её обычной, простой Беллой Свон, а не центром вампирской драмы. Когда последний звонок наконец звонит, она выходит на улицу и вдыхает полной грудью. Дождь только что закончился, и воздух пахнет мокрым асфальтом и обещанием чего-то нового. Она едет домой, и напряжение последних дней потихоньку спадает. Дом встречает её запахом кофе и чего-то подгоревшего. Чарли, кажется, снова пытался готовить. Белла вешает рюкзак и вдруг понимает, что сегодня впервые за долгое время… не боится завтрашнего дня. Чарли звонит ближе к пяти, голос его глуховатый. Он говорит из машины, на заднем фоне подвывает мотор. — Не жди меня на ужин. Дела. Белла прижимает телефон плечом к уху, пока застегивает сережки — маленькие жемчужины, подарок от Элис. — Я и не собиралась. Иду к Калленам. Пауза. Потом сдержанное: — А. Она знает, о чем он думает, и поспешно добавляет: — Эдварда там не будет. Чарли хмыкает — звук скептический, но не удивленный. — Звонила Джейкобу? Белла замирает. Пальцы сами сжимают телефон крепче. — Нет. Еще одна пауза, тяжелее первой. — Белла… — Он хочет того, чего я не могу ему дать, — отвечает она, и в голосе прорывается раздражение, которое тут же заставляет её пожалеть о своём тоне. А что, если бы она сказала правду? Он хочет, чтобы она осталась человеком. Хочет, чтобы она… выбрала его. А у неё… нет выбора. Чарли вздыхает — усталый, растерянный звук. — Ладно. Будь осторожна. Он вешает трубку, не дожидаясь ответа. Наверху, на дверце ее шкафа, висит чехол для одежды — черный, с серебристой вышивкой по краю. Похоже, Элис побывала здесь снова. Белла щелкает молнию резче, чем нужно. Входят без спроса, переодевают, как куклу… Раздражение вспыхивает неожиданно горячо, но тут же гаснет, оставляя после себя лишь усталое недоумение. Платье… не то, чего она ожидала. Темно-серое, строгое, под самое горло. Юбка пышная, с жестким подъюбником — когда она поворачивается, ткань шелестит, как крылья. Белые кружева на воротнике и рукавах выглядят невинно, почти по-детски. Она крутится перед зеркалом, и образ складывается сам собой: бледное лицо, темные складки ткани, белые кружева… Как у стражников Вольтури. Только вместо угрозы — что-то хрупкое, почти кукольное. Во что играет Элис? Туфли Мэри Джейн щелкают по полу, когда она спускается вниз. Бантики на ремешках кажутся насмешкой. Кукла. Игрушка. Пешка. Белла замирает на крыльце, сумерки окутывая двор тягучей сиреневой дымкой. Пальцы непроизвольно впиваются в ткань платья, будто ища опору. Взгляд цепляется за каждую щель между кустами, за каждую трепетную тень, за сгущающийся мрак под ольхой. Не шелохнётся ли что-то не там, где надо? Но двор пуст. Только ветер, лениво перебирающий листья смородины, да глухой лай соседской собаки, теряющийся где-то на краю леса. Будто сама ночь осторожно выдыхает, стирая последнюю границу между светом и тьмой. Она садится в грузовик, и платье неловко топорщится на сиденье. Белла едет по знакомой дороге, но сегодня каждый поворот кажется чужим. Грузовик мягко подпрыгивает на кочках, а её пальцы судорожно сжимают руль. Платье шелестит при каждом движении, напоминая, что она одета в чужой наряд, играет чужую роль. Когда машина останавливается перед домом Калленов, дверь неожиданно открывается сама, вернее, её открывает Феликс, склонившийся в преувеличенно галантном поклоне. Его массивная фигура почти полностью скрывает свет из окон. — Мисс Изабелла, — произносит он с театральной торжественностью, протягивая руку. Белла замирает на секунду. Отказаться? Сказать: «Я сама»? Но это бессмысленно. Она берёт его руку, чувствуя под пальцами холодную кожу и скрытую силу. — Спасибо, — бормочет она, избегая его взгляда. Феликс изучает её с ног до головы, его губы искривляются в усмешке: — Этот наряд кричит о чьём-то вкусе… и явно не твоём, — замечает он, едва заметно морща нос, будто улавливая в складках ткани чужие амбиции. Белла пожимает плечами: — Я просто… не разбираюсь в этом. Феликс смеётся — низкий, бархатный звук, больше похожий на предупредительное рычание. — Любопытно, — начинает он, медленно обводя взглядом её фигуру, — ты либо идеально обученная кукла, либо… — пауза наполняется ядовитой сладостью, — обладаешь той редкой податливостью, что делает тебя… как бы это сказать… идеальным сосудом для чужих желаний. Его слова повисают в воздухе, мягкие и острые одновременно. Белла чувствует, как они обволакивают ее, не оставляя следов, но меняя что-то внутри. — Я… — начинает она, но Феликс поднимает изящную руку. — О, прошу прощения, — его голос теперь напоминает шелест старинных страниц. — Я выразился грубо. Позволь перефразировать. Он отступает на шаг, исполняя полупоклон, будто перед зрителями: — Ты демонстрируешь удивительную… гибкость. Не душевную, нет, скорее, философскую. — Пальцы чертят в воздухе изящную спираль. — Способность принять чужие правила без внутреннего сопротивления. В нашем мире вечных распрей — это почти сверхспособность. Бледная рука прижимается к груди в мнимом восхищении: — Зачем тратить силы на борьбу с ветром, если можно… — в глазах вспыхивает холодный блеск, — сохранить их для вещей, достойных настоящей битвы? Тон его — смесь лести и вызова, будто он одновременно аплодирует её покорности и проверяет, осознаёт ли она её. Белла молчит. Она никогда не считала свою уступчивость сознательной стратегией. Разве это плохо: избегать ненужных конфликтов? Быть выше мелких споров? Плечи её слегка поднимаются не то в согласии, не то в недоумении. Феликс наблюдает. В его взгляде мелькает нечто, похожее на интерес, но так ли это, или это просто отблеск сумерек в глазах вампира? — Пойдём, — говорит он наконец, поворачиваясь к дому. — Они ждут. Белла делает шаг вперёд, и платье снова шелестит, как предостережение. Мысль вспыхивает неожиданно и ясно, будто луч света в сумеречном саду: Феликс — первый, кто увидел в её покорности не изъян, а… стратегию. Не слепое подчинение, а осознанный расчёт, словно она годами играла в шахматы, жертвуя пешками, чтобы сохранить королеву. Эта новая перспектива ещё теплится в её сознании, когда они поднимаются на крыльцо. Феликс исполняет три размеренных удара в дверь, слишком чётких, слишком выверенных, словно отбивающих ритм давно забытого церемониала. Уголки губ Беллы непроизвольно подрагивают: в этой абсурдной театральности есть что-то почти человеческое. Стучать вампирам — всё равно что объявлять о восходе солнца ночным светилам. Эти стены наверняка содрогнулись от их шагов ещё на подъездной аллее. Дверь открывает Карлайл. Свет из холла падает на него мягким золотистым ореолом, и на секунду он кажется не вампиром, а чем-то почти святым — теплые глаза, аккуратно зачесанные волосы, свитер с высоким воротом, скрывающим бледную кожу. — Белла, — говорит он, и в его голосе та же мягкость, что всегда. Затем, чуть формальнее: — Феликс. — Доктор, — Феликс кивает, отпускает руку Беллы и прячет свои за спиной, будто стыдится прикосновения. Его взгляд скользит по холлу с преувеличенным интересом. Белла переводит взгляд на Карлайла. Он уже наблюдает за ней. Сначала его взгляд скользит вниз, задерживается на щиколотках (неужели разглядывает чулки? Или проверяет, не дрожит ли она?), затем стремительно взлетает к её глазам. Белла успевает заметить лишь мгновенное расширение зрачков — тёмные бездны, поглощающие золото радужки, — прежде чем он отворачивается. Белла инстинктивно сводит ступни, и платье шелестит, будто смеется над ее неловкостью. — Белла, ты выглядишь… — Карлайл замолкает. Губы слегка приоткрыты, будто он поймал себя на слове, которое не должен был произнести. — …Здоровой. Короткий смешок вырывается у нее прежде, чем она успевает сдержаться. Здоровой? После всего, что случилось, — это его комплимент? — Спасибо. — Она позволяет взгляду скользнуть по его безупречному облику: свитер, натянутый на плечи без единой складки, брюки с безукоризненными стрелками. — А ты… как всегда безупречен. Карлайл замирает. На его лице мелькает что-то неуловимое — почти застенчивость — прежде чем он опускает ресницы. — Благодарю, — произносит он, и в этом слове слышится целая эпоха светских манер. Затем, будто вспомнив о присутствии третьего лица, поворачивается к Феликсу с холодной вежливостью хозяина дома. Тот все еще изучает потолок с видом искусствоведа в музее, но уголки его губ подрагивают. — Прошу, проходите, — говорит Карлайл, отступая в сторону. Голос его ровный, но в нем слышится напряжение. — Нам всем есть что обсудить. Феликс медленно опускает взгляд, и его губы растягиваются в ухмылке, обнажая белизну клыков: — О, не сомневаюсь. Белла делает шаг вперед, и дверь закрывается за ней с мягким щелчком, окончательным, как последняя точка в главе. Мысли плывут сквозь сознание, как дым: «Обсуждение… Какое обсуждение? Их планы… Ее отсутствие выбора… Или это просто очередная расстановка фигур на доске, где она — всего лишь пешка?» Где-то за спиной Феликс насвистывает старинный вальс. Мелодия струится по коридору, тоньше паутины, слаще яда. А впереди — только мягкий свет гостиной, отбрасывающий длинные тени на стены, и тишина, густая, как предгрозовое марево.