Часть 4: «Простите, шеф Свон, мой сын устроил драму в Италии, а я влюблен в вашу дочь?»

Самолет вздрагивает, набирая высоту. Белла чувствует, как перегрузка вдавливает ее в кресло, словно невидимые руки прижимают к сиденью. Пальцы судорожно сжимают подлокотники, оставляя на коже следы от ногтей. Она замечает это и намеренно разжимает руки, заставляя себя расслабиться. Взгляд скользит к контейнеру с едой, который Карлайл поставил перед ней: аккуратный черный ланч-бокс с матовой поверхностью, на которой отражаются блики салонного освещения. «Черт с ними всеми», — проносится в голове, и это чувство освобождает. Она резко открывает крышку, наслаждаясь легким хлопком нарушенного вакуума. Аромат тыквенной пасты, груши с розмарином и чего-то еще наполняет пространство вокруг, создавая неожиданно домашнюю атмосферу посреди этого кошмара. Белла берет вилку и поднимает глаза, встречаясь взглядом с Феликсом. Он наблюдает за ней с откровенным любопытством, его губы искривлены в полуулыбке, которая не достигает глаз. В его взгляде что-то хищное, изучающее, как будто он рассматривает не человека, а интересный экземпляр в музее. — Ну что, аппетит не пропал? — его голос звучит притворно-заботливо, но в интонации сквозит насмешка. Белла чувствует, как по спине пробегают мурашки, но не от страха — от вызова. Она намеренно медленно подносит вилку ко рту, не отводя глаз от Феликса, и делает первый укус. Вкус взрывается на языке: теплая паста с кремовой текстурой, сладковатая тыква с ореховыми нотками, пряный шалфей и что-то еще… гратен из рикотты? Она почти теряет концентрацию от неожиданного удовольствия, но тут же собирается, продолжая держать взгляд. Феликс закатывает глаза с преувеличенной театральностью, разворачивается и идет к ряду напротив. Он плюхается в кресло рядом с Эдвардом с нарочитой небрежностью, от которой дорогая кожа сиденья скрипит под его весом. — Ну как дела, дружище? — его голос теперь звучит с преувеличенной, почти карикатурной сердечностью, контрастируя с холодным выражением лица. Эдвард не шевелится. Он продолжает смотреть в иллюминатор, его профиль кажется высеченным из мрамора: идеальные черты, ни единого движения, даже ресницы не дрогнут. Только легкое подрагивание челюсти выдает внутреннее напряжение. Белла замечает, как его руки вцепились в подлокотники. Там, где ее ногти оставили лишь легкие следы, его пальцы продавили вмятины в прочном металле, скрытом под кожей. Тем временем Карлайл наклоняется к Элис, его движения сохраняют привычную грацию даже в тесном самолетном кресле. Когда он говорит, его голос звучит тихо, но с той особой четкостью, которая заставляет прислушиваться: — Удалось ли установить связь с нашей семьей? — он формулирует вопрос аккуратно, но в его интонации слышится легкое напряжение. Элис оживляется: — Джаспер уже выехал — будет ждать нас у частного терминала. — Ее звонкий голос звучит чуть быстрее обычного. — Эсми… — здесь она делает едва заметную паузу, — Эсми готовит дом. Проветривает комнаты, меняет постельное белье… — Она бросает быстрый взгляд на Карлайла, но тут же отводит глаза. — И Чарли… да, я предупредила Чарли. Он встретит Беллу. Белла резко откашливается, кусок груши застревает в горле. Она хватается за стакан с водой, но он пуст. Ее собственный голос звучит хрипло и неестественно громко: — Ты… ты позвонила моему отцу? Элис поворачивается к ней всем корпусом, ее золотые глаза расширяются в искреннем недоумении: — Белла, — она произносит мягко, как будто объясняя очевидное ребенку, — он — твой отец. Он ждал. Он заслуживает знать, что ты жива и возвращаешься домой. — В ее тоне слышится легкий укор, смешанный с заботой. Белла хватается за голову, пальцы впиваются в волосы. В ушах стучит кровь: — Что… Что я ему скажу? Как объясню… все это? — Ее руки жестикулируют, охватывая нелепость ситуации: платье, самолет, Эдвард. Карлайл мягко, но твердо кладет руку на ее запястье. Его прикосновение легкое, но в нем чувствуется непоколебимая уверенность: — Позволь мне взять это на себя, — его голос звучит спокойно, с той убедительностью, которая, наверное, заставляла пациентов доверять ему безоговорочно. — Чарли и я… Я найду подходящие слова. Я обещаю. Она резко поднимает глаза, и в голове, прежде чем она успевает остановиться, всплывает ясная, нелепая мысль: «Да? И что ты скажешь, Карлайл? Что влюблен в его дочь?» «Простите, шеф Свон, мой сын устроил драму в Италии, а я влюблен в вашу дочь?» Щеки мгновенно вспыхивают, жар разливается по лицу. Карлайл вдруг прочищает горло, неестественно громко для вампира. Его пальцы слегка подрагивают, когда он убирает руку, словно обжегшись: — То есть… — он поправляет манжеты с нехарактерной нервозностью, — я имел в виду, я найду… приемлемое объяснение ситуации. Как отец — отцу. — Последние слова звучат странно натянуто, и он сам, кажется, это осознает, резко отворачиваясь к иллюминатору. И самое страшное: Чарли поверит всему, что он скажет. Потому что Карлайл говорит тихо, смотрит прямо и никогда не лжёт. Во всяком случае, так казалось раньше. Феликс фыркает в своем кресле, явно наслаждаясь зрелищем, но Белла даже не удостаивает его взглядом. Она сосредоточена только на одном — как бы поскорее оказаться дома и наконец-то остаться одной, где можно будет кричать в подушку, не думая о том, кто это может услышать. Карлайл бросает осторожный взгляд в сторону Эдварда, но тот остается неподвижным, его профиль выглядит вырезанным изо льда, отражаясь в темном стекле иллюминатора. Белла сжимает вилку и отрезает кусочек груши — плод идеальной спелости, сочный, с медовым послевкусием, но сейчас он кажется ей безвкусным. Механически жует, глядя, как за окном клубится черная бездна. Самолет мелко дрожит, борясь с турбулентностью, и это странным образом напоминает ее собственное состояние — хрупкий сосуд, несущийся сквозь тьму к дому, который больше не будет прежним. Когда она аккуратно складывает приборы, ее руки натыкаются на что-то неожиданно жесткое под салфеткой. Белла замирает, ощущая под подушечками пальцев шероховатую поверхность пергамента. Медленно, будто в замедленной съемке, она извлекает пожелтевший лист с сургучной печатью — кроваво-красный воск с оттиском выглядит свежим, будто его поставили минуту назад. — Это… — ее голос звучит хрипло. Карлайл поворачивается, и его золотистые глаза сужаются при виде письма: — Это почерк Аро, — говорит он, его голос сохраняет привычную мягкость. — Он всегда находил особое удовольствие в таких… архаичных формах общения. В его библиотеке хранятся письма, которым по несколько сотен лет, и он до сих пор убежден, что ничто не сравнится с тактильностью пергамента и воска для передачи истинных намерений. Белла осторожно проводит пальцем по печати, не решаясь сломать её. Она поднимает глаза на Карлайла, и слово срывается с губ прежде, чем успевает оформиться в просьбу: — Можешь…? Голос обрывается, но Карлайл уже протягивает руку. Его движение плавное, без малейшей суеты. Тихий щелчок. Сургуч ломается ровно по линии оттиска, сохраняя целостность символа. Карлайл не разворачивает пергамент, просто возвращает его ей, и в этом жесте столько естественного такта, что у нее перехватывает дыхание. — Аро всегда предпочитал красный сургуч, — замечает он, отстраняясь ровно настолько, чтобы дать ей пространство. Голос звучит так же спокойно, как если бы он комментировал погоду. — Он утверждает, что это цвет искренних намерений. Хотя… — легкая тень пробегает по его лицу, — возможно, он просто находил поэзию в том, что его печать напоминала каплю крови на пергаменте. Он делает паузу, золотистые глаза скользят по ее лицу, читая реакцию, но не вторгаясь. Белла глупо кивает, чувствуя, как под пальцами дрожит пергамент. Ее движения становятся неуклюжими, будто она вдруг забыла, как работают руки. Она слишком резко разворачивает письмо, и тонкий материал чуть не рвется по сгибу. — Я… — начинает она, но голос звучит хрипло и неестественно громко в тишине салона. Пальцы скользят по неровным краям страницы, и она вдруг замечает, что Карлайл тактично отвернулся к иллюминатору, давая ей приватность, которую она даже не думала просить. В этом простом жесте столько привычной заботы, что на мгновение все: и письмо Аро, и Вольтерра, и вся эта нелепая ситуация кажутся почти нормальными. Она вдыхает резче, чем планировала, и запах ладана щекочет ноздри, заставляя чихнуть. — Будь здорова, — произносит Карлайл, не поворачиваясь, и в этом простом пожелании — трехсотлетняя привычка к человеческим условностям, автоматический жест вежливости, сохранившийся вопреки всему. Губы Беллы непроизвольно дрожат. Так странно слышать что-то столь обычное в этом необычном мире. Но почти-улыбка застывает, не успев сформироваться, когда ее взгляд цепляется за первые строки письма. «Дорогая Изабелла…» — буквы выведены с изысканной старомодностью, но в их завитках сквозит что-то хищное. Аро выражает восхищение её «поистине уникальной стойкостью перед лицом вечности» — фраза, которая звучит как комплимент, но оставляет привкус металла на языке. «Вы, несомненно, стали бы бесценным приобретением для любого из нашего круга», — продолжает он, и Белле внезапно становится жарко, — «но особенно гармонично ваша… жизненная сила дополнила бы утончённую натуру нашего дорогого Карлайла». Слово «дополнила» подчёркнуто изящным росчерком, будто намёк на… что-то. Аро мастерски играет со словами: ни единого прямого предложения, ни одного упоминания об Эсми, будто вековой брак Карлайла всего лишь досадное недоразумение. «Его преданность своим принципам достойна восхищения, — льётся ядовитая похвала, — но даже самые благородные из нас заслуживают… вознаграждения». Последний абзац заставляет её сердце бешено колотиться: «Уверен, вы разделите моё мнение, что некоторые союзы предопределены самой природой. Осмелюсь надеяться на ваши мысли по этому поводу. Ваша проницательность столь же редка, сколь и очаровательна». Белла сжимает пергамент так сильно, что он хрустит в её пальцах. «Проницательность?» — мысль обжигает, как раскалённый металл. «Он даже не разговаривал со мной». И вдруг, с леденящей ясностью, приходит понимание: это не просто письмо, а тонко завуалированное свадебное предложение, где она — приз для Вольтури, Карлайл — награда для неё. А между строк — обещание: стать частью их древней игры или быть раздавленной ею. Белла чувствует, как жар разливается от шеи к щекам, но это не смущение, а ярость. Она машинально складывает письмо, но слова Аро продолжают звучать у неё в голове, как навязчивая мелодия. «Идеальное дополнение»… «Гармоничный союз»… Каждое выражение — мастерски завуалированный крючок, осторожно вонзающийся в её сознание. Но где-то в глубине души она понимает: Аро не просто играет. Он действительно видит в этом логичный исход. А её сопротивление — всего лишь милая формальность, которую нужно деликатно преодолеть. — Господин Феликс? — её голос звучит неожиданно громко. Феликс поворачивается с преувеличенной медлительностью: — Просто Феликс, — он ухмыляется, обнажая клыки. — Мы же почти друзья теперь, не так ли? Белла чувствует, как ком подкатывает к горлу: — Если я решу ответить… как передать письмо? Феликс разваливается в кресле, довольный: — О, через вашего покорного слугу, — он делает мнимый поклон. — Я теперь ваш персональный… связной. Его взгляд скользит к Карлайлу, бросая немой вызов. В салоне повисает тяжелая тишина, нарушаемая только ровным гулом двигателей. Белла моргает, веки наливаются свинцовой тяжестью, голова непроизвольно клонится вперед. Пальцы разжимаются, и письмо едва не выскальзывает из рук, лишь в последний момент она успевает схватить его. — Когда решите удостоить Аро ответом, — внезапно звучит сладко-ядовитый голос Феликса, — учтите — он терпеливый охотник. Но даже у его терпения… есть пределы. Эдвард поворачивается с такой резкостью, что воздух со свистом рассекается вокруг него. Его алые глаза вспыхивают, как раскаленные угли: — Хватит. Одно слово. Ледяное, отточенное, с той интонацией, от которой у Беллы по спине пробегают мурашки. Феликс театрально поднимает руки, но его ухмылка становится только шире. Белла сжимает письмо, чувствуя, как пергамент хрустит, превращаясь в ее руках в подобие помятого свитка. — Я подумаю, — говорит она, намеренно глядя только на Феликса. Ее голос звучит ровнее, чем она ожидала. Карлайл слегка наклоняет голову — едва заметное движение, но Белла знает: он слышит каждый удар ее сердца, каждый прерывистый вдох. Однако он молчит, и в этой молчаливой поддержке есть что-то успокаивающее. Резкий крен бросает ее в сторону. Плечо с силой прижимается к Карлайлу. Она чувствует под тонкой тканью рубашки холодный мрамор, скрытый под человеческой оболочкой, и отстраняется с быстротой, граничащей с грубостью. В ушах звенит от неожиданности, от усталости, от этого невозможного положения, в котором она оказалась. Феликс на противоположном сиденье прикрывает глаза, делая вид, что не замечает этой сцены, но уголки его губ подрагивают. Эдвард продолжает смотреть в иллюминатор. А за иллюминатором — чёрная пустота, бездонная и безвременная. Самолет будто завис в небытии, разорвав связь с прошлым, но так и не долетев до будущего… Пробуждение приходит с легким покачиванием. Холодное плечо под щекой, ровный вздох над головой. Белла вздрагивает, когда пальцы Карлайла осторожно касаются ее локтя. — Мы приземляемся, — его голос звучит так близко, что воздух шевелит ее волосы. Она резко выпрямляется, тыльной стороной ладони проверяя щеку — сухо. Но когда пальцы касаются уголков губ, она с ужасом представляет, что могла бормотать во сне. — Я… — начинает Белла, но внезапно осознает острую потребность сходить в туалет. Но ни за что не пойдет туда в окружении вампиров с их сверхчувствительным слухом. Она оглядывается. Эдварда нет на месте. Сердце на мгновение сжимается, но она стискивает зубы, отказываясь спрашивать. И тут ее взгляд падает на Феликса, который развалился в кресле и… читает. Тонкий томик выглядит нелепо в его огромных руках. Белла невольно моргает, будто перед ней оптическая иллюзия. Этот грубый, жестокий вампир и изящная книга кажутся абсолютно несовместимыми. — Ваш рыцарь печального образа предпочел… воздушную прогулку. Без лишнего багажа. — Он щелкает языком. — В прямом смысле. Неожиданный смешок вырывается у Беллы. Она тут же хватается за рот, но слишком поздно, Карлайл уже смотрит на нее с тем мягким выражением, от которого становится тепло внутри. — Просто… — она жестикулирует, пытаясь изобразить Эдварда, парящего в облаках, — он наверняка выбрал самый драматичный угол падения. Карлайл вежливо улыбается и когда их взгляды встречаются, Белла вспоминает письмо Аро, его слова о «дополнении», и тепло сменяется жаром стыда. Она резко поворачивается к иллюминатору, где уже мерцают огни Сиэтла. Самолет касается полосы с мягким толчком, заставляя Беллу непроизвольно вцепиться в подлокотники. Карлайл поднимается первым, его движения по-прежнему безупречно плавные, но когда он протягивает руку Белле, в них появляется какая-то новая осторожность, будто он не уверен, что его прикосновение приветствуется. Белла принимает помощь, чувствуя, как затекшие мышцы протестуют против движения. Когда она выпрямляется, их взгляды встречаются, и что-то в его глазах заставляет ее задержать дыхание. Это не привычная отеческая забота, а что-то более сложное, более… взрослое. Но прежде чем она успевает это осознать, Карлайл уже отводит взгляд, словно случайно обнажив что-то лишнее. Его пальцы разжимаются слишком быстро, и Белла непроизвольно прижимает руки к груди, создавая хрупкий барьер между собой и этим новым знанием. Спуск по трапу превращается в унизительный фарс. Шлейф цепляется за каждую возможную неровность, обвиваясь вокруг ее ног, как живой. — Черт возьми, — бормочет она, дергая ткань с такой силой, что слышится треск швов. Карлайл молча опускается на одно колено (и как странно видеть его в такой позе) и ловкими движениями освобождает ее. Его пальцы едва касаются ее лодыжки, но этого достаточно, чтобы она почувствовала, как по коже бегут мурашки. — Спасибо, — выдавливает она, думая: «Когда простые вещи стали такими сложными?» Голос звучит хрипло, будто она только что плакала, хотя слез не было. Внизу Джаспер стоит, как солдат на посту. Элис вмиг оказывается рядом, обвивает его шею руками, всем своим хрупким существом, будто ребёнок, вцепившийся в единственную опору. Её смех звенит, как колокольчик, а Джаспер лишь слегка наклоняет голову, принимая этот шквал нежности, словно давно привык к таким внезапным осадам. Эта сцена должна выглядеть мило, но Беллу бросает в дрожь: на их фоне собственное тело кажется свинцовым, а каждый шаг — неестественно громким, будто она ломает хрупкое равновесие этого мира просто тем, что дышит. Чарли стоит в стороне, скрестив руки на груди. Его взгляд скользит по ее помятому, слишком нарядному платью: — Только не говори, что ты вышла замуж где-то за границей, — голос звучит шутливо, но в глазах — настоящая паника. Белла автоматически смотрит на Карлайла, и тут же ненавидит себя за это. Ее щеки пылают, когда она бормочет: — Я не… Я просто упала в фонтан. Чарли фыркает, но напряжение в его плечах слегка спадает. Он неловко переминается с ноги на ногу, и вдруг Белла бросается к нему, впиваясь в его знакомый запах: кофе, оружейного масла и того дешевого одеколона, который она подарила ему на прошлое Рождество. Он сжимает ее так крепко, что ребра ноют, но она только сильнее вжимается в его объятия. Когда он наконец отпускает ее, его рукопожатие с Карлайлом кажется слишком долгим, слишком напряженным. — Доктор Каллен. — Шеф Свон. Карлайл начинает объяснение со спокойной уверенностью. Полуправда звучит убедительно: ложная смерть, Эдвард, отчаянный полет в Италию. Только самые необходимые детали, ничего лишнего. — Италия, значит… — Чарли изучает Беллу, его взгляд задерживается на синяках под глазами, на обкусанных губах. Затем переводит взгляд на частный самолет и хмыкает: — Хоть не автостопом. Когда он уводит ее к машине, Белла оборачивается. Элис и Феликс уже исчезли, растворившись в ночи, как и положено вампирам. Только Карлайл остается, освещенный прожекторами, — высокий, одинокий силуэт на фоне черного неба. Она поднимает руку в неловком жесте, словно не уверена, имеет ли право даже на это прощание. Он повторяет ее движение с той же неуверенностью, и это внезапно кажется таким смешным, таким человечески нелепым, что на ее губах появляется настоящая, невымученная улыбка. И в этот момент Карлайл выглядит… другим. Не доктором Калленом, не вампиром, не тем, кто в нее влюблен. Просто человеком, который тоже умеет радоваться мелочам. Его улыбка достигает глаз, делая их теплее, и на мгновение кажется, что все может быть хорошо. Дверь патрульной машины захлопывается с глухим, бесповоротным звуком, как крышка гроба над ее прежней жизнью. Впереди Форкс, который раскинется перед ней все теми же дождливыми улицами, тем же запахом хвои и морской соли. Но когда Чарли поворачивает ключ зажигания, и двигатель вздрагивает, Белла вдруг с пугающей ясностью понимает: это все лишь декорации. Она может вернуться в Форкс. Но никогда — в тот мир, где вампиры были лишь персонажами из сказок, где отец спал спокойно по ночам, не зная, что его дочь мечтает стать монстром. Где слово «навсегда» еще не было выжжено в ее сознании ни алыми, ни золотыми глазами. Машина трогается, увозя ее обратно — в место, которое не будет домом слишком долго.