III

      Она нарушает своё же обещание.       Она снова приходит в сны Приялы. Снова берёт лицо мёртвой дочери Приялы, и улыбается этим лицом, протягивая руки в немой просьбе обнять.       У Приялы потерянно-счастливое лицо, будто она не понимает, чем заслужила подобное благословение. Она протягивает руки, подхватывая свою дочь, которой теперь на вид лет шесть, а не несколько месяцев, прижимает к себе, удерживая в объятиях своими сильными нежными руками. — Девика! Моя славная девочка, — таким голосом, будто сама себе не верит, отозвалась Прияла, и в глазах её стоят слёзы. Но она улыбается, жадно вглядываясь в детское личико, и вокруг её глаз собираются ласковые любовные морщинки. — Ма… Мамочка! — сбивается она со слова, так неловко и стыдно ей от того, что она крадёт чужое счастье и любовь, которая предназначалась вовсе не ей. А ведь она так надеялась, что после смены облика её раскроют, что больше не придётся лгать, и тайное станет явным — прямо как в одной из историй Приялы. — Моя малышка, — радостно смеётся Прияла, прижимаясь своим лицом к лицу дочери, утыкаясь своим носом рядом с маленьким ушком. — Как ты выросла, моя славная. А мама даже и не заметила… — голос Приялы такой потерянный, что Нахида с ужасом понимает, что наделала.       Она свела несчастную женщину с ума.       Воспользовалась чужим горем, из ночи в ночь появлялась во снах несчастной одинокой женщины, вся отрада которой стала в мёртвой-но-живой дочери. Женщины, которую смерть дочери сразу после рождения так разбила, что та отринула всех родных и друзей и ушла от людей горевать и пытаться собрать себя по кусочкам в самой глуши джунглей. Произошло то, чего Нахида так страшно боялась. Её минутная слабость обернулась катастрофой. Чувства, затмившие её разум, снова всё испортили.       Грудь разрывает от страшного огня вины и сожаления, и Девика бьётся в объятиях Приялы, пытается вырваться, чтобы сбежать, чтобы прекратить сводить с ума несчастного человека, о котором она, как архонт, должна была заботиться, а не разрушать до самого основания. О, Селестия, она так виновата! Что же она натворила! Надо срочно всё прекратить, вырвать себя с истекающими кровью корнями из этой сладкой искусственной иллюзии, к которой она так пристрастилась. К иллюзии, что у неё есть кто-то взрослый, кто-то, кто любит её просто так, без какой-то причины. И это чувство так переполняет её, что Нахида не выдерживает. — Я не твоя дочь! — кричит в ужасе Младшая владыка Кусанали, вырвавшись из ласковых рук. Она закрывает лицо ладонями, и ей так больно, как было больно все те годы, когда её нация от неё отвернулась, но как будто вся эта боль сжалась в одну, и ударила с такой силой, что Буер себя не узнает. Её трясёт, она не может говорить и думать в таком состоянии, и это самая страшная на свете беспомощность. — Я знаю. Всё хорошо, моя славная. Я всё знаю, не бойся, — руки снова обнимают её, и её голове позволяют покоиться на груди Приялы. Её нежно гладят по плечам, спине и затылку, пытаясь успокоиться. Нахида сжимается маленьким комочком, как-то незаметно оказываясь на чужих коленях, и чувствует, как её начинают баюкать. «Пускают рыбки пузырьки, И смотрим вместе, я и ты. А в небе светлая луна, А на земле есть ты и я. Ты и я, Ты и я. Есть ты у меня, Есть я у тебя. Мы вместе, славная моя, С тобой навечно мы семья.» К её макушке прижимается щека Приялы, она стаскивает с постели плед и укутывает сжавшуюся на своих коленях девочку. У них всё как раньше. Прияла поёт ей колыбельные, укачивая свёрток с Девикой. Поменялось лишь то, что теперь они обе совершенно точно знают, что это не Девика. Они так и сидят всю ночь, почти не общаясь. Только Прияла рассказывает свои бесчисленные истории, перемежающиеся незамысловатыми песенками. Она держит руки ребёнка в своих ладонях, гладя их, и грея холодные пальчики. И обнимает так уютно, что глаза сами невольно закрываются. Звёзды блекнут на тёмном небе за окном, и Прияла делает паузу в своих рассказах. — Кем бы ты ни была, я буду рада видеть тебя. Приходи ко мне ещё. Хоть во снах, хоть днём, хоть как. Не пропадай только больше, хорошо? Я волновалась за тебя, — Прияла чуть отстраняется, чтобы заглянуть своими зелёными глазами в зелёные глаза напротив. И в глазах её дрожит тонкой нитью такое явное одиночество, тоска и беспокойство, что Нахида не решается отказать. Кому она лжёт, она пользуется этой возможностью, чтобы приходить снова и снова туда, где её безоговорочно любят даже не смотря на продолжительную ложь.