Глава 5: Вот она, смерть

На следующий день я нахожу Веру на сцене — с пистолетом в руках. Иосиф тоже здесь: взобравшись на стремянку и закрыв лицо респиратором, выбивает пыль из занавеса. Ни разу не видела, чтобы предыдущая уборщица этим занималась. Взбежав по ступенькам, бросаю взгляд в зрительный зал и замираю: в первом ряду сидит Петя с книжкой в руках. — А ты почему так рано? — Да я время перепутал, — говорит он и улыбается так искренне, что не улыбнуться в ответ невозможно. Вера выходит на середину сцены — увереннее, чем некоторые актёры. Вскидывает пистолет, и я сразу чувствую облегчение. Сейчас меня будут убивать! А она, размахивая оружием, рассказывает: — Представляешь, какое чудо! Стреляет восковыми пулями с краской. Никаких больше пакетов с кровью под одеждой. Не придётся ещё и пакет отклеивать от кожи, ура! — Давай попробуем! Петя, поможешь нам? Вера подходит к краю сцены. Белый ëжик волос сияет в лучах софитов. — Пересядь, пожалуйста, на последние ряды. Надо проверить, будет ли кровь видно оттуда. Пока он загибает уголок страницы и выбирает другое кресло, бросаю взгляд на уборщика. Тот орудует выбивалкой, не обращая на нас внимания. Сложно прочитать лицо, которое наполовину скрыто под маской. А меня зовут на триста двадцать пятую смерть. — Готово! — Вера взводит курок, будто делала это сотни раз. Щурюсь, глядя в дуло пистолета. Этот способ умирать хорошо мне знаком. Раздаётся хлопок, надо схватиться за грудь, осесть на сцену, посмотреть в зал… Звука выстрела я не слышу. В голове что-то взрывается. Падаю я слишком реалистично — ударившись о доски. Руки тянутся к лицу, размазывая что-то липкое, вязкое. Паника в голове кричит голосом мамы. Она мне говорила. Все говорили после того случая: нельзя играть со… — О боги, Лана! — кто-то хватает меня за плечи. — Лана, прости! Не могу открыть глаза: веки слиплись, слишком жжётся. Паника сменяется злостью. Ну кто так промахивается? Она должна была выстрелить в грудь, а не в лоб! — Держи, — вторая рука ложится на плечо. — Вот. — Это что, растворитель?! — Обычная вода! — голос Иосифа. Мягкое касается лица. И так противно, а теперь я ещё вся мокрая буду. Поднимаю руку, пытаясь защититься, но один глаз наконец-то открывается. Вера и Иосиф поддерживают меня за спину. У Веры пистолет в руке, глаза широко распахнуты. Уборщик тычет в лицо какой-то старой тряпкой, но она смывает фальшивую кровь, и я не возмущаюсь. Морщась от боли — в лоб словно хоккейной шайбой попали, — аккуратно ощупываю голову. На пальцах вода и алая жидкость со знакомым запахом. Вера шмыгает носом. — Прости! Прости, пожалуйста! Я никогда в жизни не стреляла в кого-то. Я такая неловкая! — Вообще-то получилось, как у опытной киллерши, — говорит Иосиф, опуская измазанную красным тряпку. — Прямо в мозг. — Так не туда надо было! Господи, у тебя на лбу будет огромный синяк, — Вера пытается вцепиться себе в волосы, но получается не очень. В этот момент раздаётся голос Пети: — Ребят, я что-то зачитался. Пора смотреть? Кажется, синяк расцветёт не только на голове, но и на заднице, которой я ударилась об пол. Иосиф помогает подняться; я убеждаю Веру, что не обиделась. Меня слишком часто убивали, чтобы обижаться на такое. Она не виновата; зато я теперь лучше понимаю, какие эмоции испытывает застреленная подругой актриса, — пригодится для пьесы. Смываю остатки крови в туалете, возвращаюсь в гримёрную, ищу фен. Дверь открывается — и я сталкиваюсь с Иосифом, который пришёл в компании метёлки для пыли. — Ты будешь переодеваться? Я тут поработать хотел. — Нет, — разматывая провод фена, говорю я. — Дежавю какое-то. — В смысле, в жизни всё как в книге? — спрашивает он. — Да. — Я на секунду задумываюсь. — Нет. Не только. Иосиф смотрит на меня слегка сощурившись. А потом пожимает плечами и направляется к полкам с гримом, париками, копиями пьес, забытыми стаканчиками из-под кофе. — Пыль сама себя не уберёт. Я успеваю сбегать домой: нормально вымыть голову и прийти в себя. На вечерний спектакль мы идём вместе с Алсу. Закрывая дверь подъезда, она говорит: — Сегодня сидела в очереди на кастинг и нашла ключи. За подкладку завалились, представляешь? — И как прошло? Кастинг, в смысле. — Сказали, возможно, перезвонят, — она пожимает плечами. — Но ты ведь знаешь этих режиссёров. Любой актёр в курсе: нормальную работу найти очень трудно. Контракт в маленькой труппе, которая едва держится на плаву, — уже неплохо. Слушая болтовню Алсу, рассматриваю людей в сквере у театра. Они едят мороженое, смеются, фотографируются у фонтана. Может, кто-то из них собирается на спектакль? Тогда вскоре они увидят мою триста двадцать шестую смерть. Грим, причёска, пакет с фальшивой кровью отправляется в декольте. Поправляю его, когда в гримёрку врывается Ольга: без чая, зато с паникой на лице. — У нас ЧП, — говорит она, не поздоровавшись. — На спектакле будет Виталий. Виталий Сергеевич — владелец театра, кинотеатра и другой развлекательной недвижимости. В некотором роде он владеет нами. От его прихоти зависит, будет ли труппа играть дальше или разлетится искать новую работу. Я видела его один раз, и то мельком. Всё, что я знаю, — Ольга безумно его боится. Не могу удержаться от лёгкой улыбки, потому что сейчас она выглядит так же, как я, когда просила снять меня с роли Лидии. Сжимает и разжимает кулаки, обводит нас напряжённым взглядом, пока я стараюсь сделать серьёзное лицо. — Он хочет посмотреть спектакль. А у нас только половина билетов раскуплена! Надо выложиться на все сто! — Ольга выдыхает и мотает головой, голос становится стальным. — Так, никаких ошибок! Играем как в последний раз. Если кто-то забудет текст — придушу! Она вылетает в коридор. Юля тянет: — Девочки, вам конец. — А тебе что, нет? — бросает Алсу. — А я тут на подработке. Мы смеёмся, пусть и не слишком весело. Тянусь закрыть дверь, которую Ольга не потрудилась запереть, когда слышу голоса. Надо же, она отчитывает Игоря. Успеваю взглянуть на его недовольное лицо, покрасневшие щёки — ну кто так гримируется? — и хлопаю створкой. Нужно позаботиться о своём выступлении. Я отлично умираю в конце второго акта. Выхожу на поклон в окровавленном платье, скольжу взглядом по первым рядам, пытаясь найти того, кто вгоняет Ольгу в дрожь, но занавес опускается. Когда я, смыв кровь, возвращаюсь на сцену, он сам находит нас. Ольга не кричит и не ругается; Петя тоже непривычно тихий. Зато Алсу с сияющей улыбкой и свежим макияжем — когда успела? — рассказывает о своей роли. Это она зря. Даже тот, кто в театре не разбирается, мог заметить, как она переигрывала сегодня. Останавливаюсь у занавеса, разглядывая работодателя издалека. Я думала, он будет в костюме, знаете, типичный образ бизнесмена. Но он ограничился безупречно выглаженной рубашкой и жилетом. Лицо выбрито до блеска, на переносице очки в тонкой оправе. Такой мог бы сыграть литературного критика. Или писателя, если правильно костюм подобрать. — …нужно больше рекламы, — говорит он. — Я рассчитываю на хорошие сборы у нового спектакля. Ольга кивает; руки спрятаны в карманы пиджака. — У меня есть знакомые журналисты и пара блогеров. Они хотели бы увидеть спектакль для начала. Вы можете организовать закрытый предпоказ? На следующей неделе? У меня отвисает челюсть. Неделя на репетиции?! Да я по-настоящему на сцене умру! Но Ольга рассыпается в словах: — Конечно, попрошу костюмершу ускорить работу! Мы каждый день репетируем и на выходных тоже. — Ага-ага, — он смотрит на телефон. — Я рад, что вы смогли поставить спектакль текущим составом. А говорили, нужны ещё актёры. На секунду на лице Ольги мелькает гримаса боли. Но она скрывает её почти как профессиональная актриса. — Да, конечно, — бормочет она. — Часть пьесы пришлось сократить. Без дублёров сложно, но мы справимся. Не хотите взглянуть на декорации? Нам пригодятся некоторые улучшения. Ольга утягивает Виталия за кулисы, а Алсу подкрадывается ко мне и шепчет на ухо: — Видела, как он её? — От неё пахнет средством для снятия грима. — Пищевая цепочка! — Почему цепочка? — спрашивает брошенный сестрой Петя. — Потому что Ольга ест нас, а он — её. Он большая рыба, — Алсу разводит руками и широко распахивает глаза. Переигрывает, но выходит неплохо. — Хочу такой быть. Большой рыбой. Хищницей. — Ты и так актрис с потрохами ешь. Мы оборачиваемся: у левой кулисы стоит Игорь. Руки в карманах куртки, через плечо перекинут рюкзак. Алсу бросает в ответ: — Да иди ты! Игорь отвечает кривой усмешкой: — Я и пошёл. Домой. Подальше от вас всех! Петя бормочет, что подождёт сестру. Алсу тянет меня в гримёрку и, стоит нам оказаться одним, шепчет: — Думаешь, я сегодня хорошо играла? Боже, я так старалась! Интересно, он заметил? А вдруг он в этом не понимает ничего и просто хочет денег на нас заработать. Хотя почему «вдруг», так и есть. — Всё в порядке, — шепчу я в ответ. Надеюсь, у этой лжи не будет последствий. Не хочется её расстраивать! В труппе достаточно людей, которые проходятся по нашей игре. Кстати, непривычно, что сегодня разбора не было и можно рано домой уйти. Только рюкзак найду, куда он мог деться? — Алсу. — Она оборачивается от зеркала, опуская помаду. — Ты не помнишь, я с рюкзаком на сцене была? Она пожимает плечами. — Может, там бросила. Пойду, проверю. — Тебя подождать? Я просто ещё в магазин хотела успеть. Смотрю на часы над зеркалом: осталось пятнадцать минут до закрытия супермаркета у дома. — Иди. Завтра увидимся. Алсу убегает в сторону выхода, а я тороплюсь к сцене. Петя ушёл, голоса Ольги и Виталия раздаются из коридора. Рюкзака тут тоже нет, и пару минут я стою, глядя в тёмный зал, на ряды пустых кресел. Точно помню, как оставляла его в гримёрке. Хотя я же ещё на кухню за водой заходила. Может, он там? Устремляюсь в коридоры; чем дальше от сцены, тем меньше горящих лампочек. На кухне пусто. Голоса стихли, кажется, я осталась одна во всём мире. Но за углом скрипят половицы — от чьих-то осторожных шагов? Невольно замираю. Всё в порядке. Это очень старое здание. Надо бы ещё раз проверить гримёрку: я не могу идти домой без телефона и ключей. Сворачиваю за угол, выдыхаю с облегчением — никого тут нет. И свет выключается. Это как резкий удар по затылку: всё хорошо, а через секунду — темнота. Хватаюсь за стену. Почему моё дыхание такое громкое? Поскрипывания театра похожи на шаги, на шёпот, на всё, что я могу представить. Темнота кромешная, будто я с силой зажмурила глаза, но это не так. Вот она, смерть. Настоящая. Та, которую я пытаюсь удержать на сцене. Заставляю себя сделать глубокий вдох — нас так учили бороться со страхом. Всё в порядке. Электричество вырубилось, такое бывает. Ольга говорила, Виталий жалеет деньги на обновление здания. Ты сотни раз ходила по этим коридорам: от кухни к гримёрке, а оттуда к выходу; можешь и с закрытыми глазами справиться. Не отрывая ладонь от стены, делаю шаг вперёд. И ещё один. Я смогу добраться до гримёрки, я смогу… Впереди скрипят доски. Старое здание, очень старое. Я точно знаю, ничего пугающего во мраке нет. Но скрип раздаётся снова и снова, в ритме шагов. Кто-то идёт? Кто-то остался после спектакля, или её призрак наконец-то явился за мной? Свет ослепляет на пару секунд. Закрыв глаза руками, слышу голос: — И что ты тут делаешь одна в темноте? Никогда бы не подумала, что буду рада уборщику! — А ты? — выдыхаю, не отрывая ладони от глаз. — Проверяю, все ли двери закрыты, — спокойно говорит он. — Ольга Валерьевна велела. Прошу проводить меня к гримёрке. Мы пробираемся по коридорам вместе, под свет фонарика, как в фильме ужасов. Сейчас из-за угла появится призрак-убийца. Это должно быть шуткой, но как-то не смешно. Спрашиваю: — Тебе не страшно? — Нет, — отвечает Иосиф. Конечно, не он же застрял здесь один и без света. — А тебе… — он не договаривает, я вскидываю руку. Впереди слышится знакомый звук. Это звонок моего телефона. Ну конечно! Обгоняю Иосифа, торопясь на зов. И почему я сразу не попросила Алсу мне позвонить? Ничего, сейчас заберу рюкзак, выберусь из тёмного театра и скоро буду дома! По привычке нажав на выключатель, распахиваю дверь в тёмную гримёрку. Иосиф направляет фонарик внутрь. В этот раз я не кричу. Зато его спокойствие наконец-то даёт трещину: — Твою мать! Я уже видела её — а трюк, повторённый дважды, не так интересен. Но сердце всё равно пропускает удар. Потому что посередине комнаты лежит мой рюкзак с тёмными пятнами крови на нём. А рядом — отрезанная голова Ольги. Присев на корточки, понимаю: копия очень грубая. Дешёвый искусственный парик, подстриженный под Ольгу, слишком ровная, восковая кожа. Страх и эффект неожиданности — вот что заставляет поверить. Как и на сцене. Затаив дыхание, притягиваю рюкзак, голова поворачивается, и я ойкаю. Почему я нервничаю? Она же не живая. Луч света дрожит. Проверяю карманы: телефон на месте. На нём один пропущенный, номер не определён. Мне всё это не нравится. Включаю фонарик и начинаю водить световым пятном по стенам, зеркалу, даже под голову пытаюсь заглянуть. Она должна быть здесь. — Что делаешь? — шепчет Иосиф. Не знаю, почему темнота располагает к шёпоту, но тоже понижаю голос: — Ищу открытку. — Какую открытку? Объясняю, что рядом с уничтоженным чаем Ольги, кровавым зеркалом Игоря и мёртвыми цветами Алсу кто-то оставил открытки с цитатами. Мастер розыгрышей забавляется с нами, подбрасывая сувениры. Но сейчас я открытки не вижу. Иосиф прерывает поиски: — У нас нет времени. Нужно закрыть театр. — Но мы не можем оставить голову в гримёрке! Я к ней почти привыкла, а вот Алсу точно не захочет гримироваться рядом с этой штукой. Куда её деть? Не в холодильник же прятать. Иосиф закатывает глаза. — Я завтра приду пораньше и разберусь. Пошли. Он звенит ключами, запирая дверь. Тёмные коридоры театра не такие пугающие, если пробираться по ним вдвоём. По пути домой думаю: сделать копию головы из папье-маше не так уж легко. На это способен человек, у которого есть опыт и руки растут из правильного места. Я пытала Игоря. А может, стоило поспрашивать Веру? Утром я прохожу длинным путём, чтобы застать Веру врасплох. Чуть не сворачиваю не в тот коридор, спускаюсь по неудобной лестнице с высокими ступеньками и наконец оказываюсь в подвале театра. У нашего лабиринта богатая история. Я слышала, когда-то по ночам здесь давали закрытые представления бурлеска, и при появлении полиции все сбегали через потайной выход. Или что директор следил за актёрами, точно зная, когда они старательно учат роли, а когда — ленятся. Наверное, Лидия могла играть в таком театре. Или она предпочла бы сцену побольше? Как бы она открыла дверь? Выставила одно бедро вперёд, взялась за ручку и распахнула створку. Эффектно появившись на сцене, встречаюсь взглядами с Петей и Верой. Нет, Вера мне и нужна, но Петя… Его я увидеть не ожидала. Тем более в таком странном образе. За ночь на его руках отросли длинные, острые когти, а на голове — рога. Несколько секунд мы смотрим друг на друга, и, забыв о Лидии, я говорю: — Чем это вы тут заняты? Вера предлагает сесть в уголке и выпить чаю. Он оказывается слишком горячим — не могу удержать кружку в руках, ставлю на пол, рядом с ножками неудобной табуретки. А Петя ловкими движениями накладывает на лицо грим. — Один мой друг снимает короткометражку. Позвал меня на роль главного демона! Сегодня будут пробы в костюмах. Прячу лицо за кружкой. Нет, грим смотрится отлично, но Петя с его полным неумением играть — ещё и главный демон? Хорошо, что он не ждёт от меня ответа. — У его команды уже одиннадцать тысяч подписчиков на YouTube. Может, однажды он и сериал снимет! Обещал меня позвать. — Классный грим! — выдаю я. Ни капли не кривлю душой: когти и рога выше всяких похвал, а теперь он ловко лепит высокие, острые скулы. — Да, ещё линзы нужны, — вмешивается Вера. — У меня куча разных, сейчас подберём! Вот подходящий момент. Я не ждала, что рядом будет Петя, но он так увлёкся накладными клыками — крутыми накладными клыками, — что может и не услышать. — Великолепные рога. Ты сделала? Сейчас Вера ответит: да, слепила из папье-маше или ещё чего-то, я намекну на голову Ольги, и разговор выйдет в нужное русло. Но, проведя ладонью по ёжику белёсых волос, она улыбается: — Нет, Петя сам. Слепил из пластики, представляешь! — Сначала хотел из глины, как меня сестра учила, но это слишком сложно. Смотри, они тут к ободку крепятся, а он чёрным покрашен. И правда, красивые рога, очень… — Профессиональные. — Он вообще молодец! — Вера треплет Петю по плечу и протягивает ему контейнер с линзами. — Скоро меня будет учить. — Я сначала хотел реквизитом заниматься, а не играть, — говорит Петя, вставляя в глаз красную линзу. Ещё одна — и образ главного демона готов. Ёрзая на пыточном табурете, дую на чай. Это усложняет дело. Петя вертится перед зеркалом, позволяя рассмотреть рога, когти, острые зубы. Неожиданно острые. Никогда не думала, что Петя, неловкий и смешливый Петя, может быть таким. Играть он не умеет. А как насчёт розыгрышей? Что, если он — самый главный демон? — Лана. — Я дёргаюсь, чуть не проливаю на себя чай. — Ты просто так зашла? Или с костюмом проблемы? Сглатываю комок в горле и говорю: — Нет, просто так. Спасибо за чай! Поднимаюсь по лестнице, спешу к гримёркам. Надо бы осмотреть голову. Может, там есть подпись, ярлык — любая зацепка. — Эй! Дёргаюсь, чуть не врезаясь в стену. Иосиф показывается из смежного коридора и манит меня рукой. — Что? — Тише, — шепчет он, осматриваясь по сторонам, будто стены могут видеть. — Иди сюда! Мы пробираемся в незнакомую комнату. Ровные ряды стеллажей, книги, папки — такую скорее представляешь в библиотеке, а не в театре. Кажется, это архив. Никогда тут не была, хотя зачем мне? Тем более пыли здесь столько, что я чихаю. А он, как всегда спокойно, говорит: — Ольга сказала навести здесь порядок. — Да это займёт вечность! — Согласен. И мне не так много платят за эту работу. Хочу сказать: «Мне тоже», но снова чихаю. — Тут интересно, — он оглядывается на полки. — В этих документах можно найти немало историй. Его взгляд на миг становится мечтательным. Словно уборщик не здесь, в пыльной комнате, а где-то далеко-далеко. Но он быстро возвращается на землю: — Знаешь, та голова. Она пропала из гримёрки. Теперь падаю на землю я. — Что? Как пропала?! — Пропала, — пожимает плечами он. — Я пришёл утром, а её нет. — Но ты же запер дверь. — Конечно! Ты тоже помнишь. Мы переглядываемся, и я вспоминаю одну из наших первых встреч, когда мы стояли у кабинета Ольги, а он поворачивал ключ в замке. — Это мог сделать любой, у кого есть копия ключа или кто умеет взламывать замки, так? — Логично, — кивает Иосиф. — Но ему пришлось бы проникнуть в театр? — Если у него — или неё — есть ключи от гримёрки, может, и от театра тоже? Моя очередь говорить: — Логично. Телефон в кармане вибрирует. Алсу пришла на репетицию и ждёт в зале. — Мне пора. — Хорошо, — кивает он. — Увидимся позже. Хочу тебе кое-что показать. — Что? Где? У меня ещё много вопросов, но он отрезает: — После репетиции. Я хочу остаться, но Иосиф отворачивается к полкам, а телефон разрывают новые сообщения — ждать Алсу не умеет. Отыгрываю я плохо, потому что мысли далеко. Ольга ругается особенно жёстко; вместо чашки с чаем у неё в руках мог бы быть кнут надсмотрщицы. Неудивительно, что я забываю текст. Петя приходит в середине репетиции, уже без грима. Получает пятиминутную лекцию о недопустимости опозданий и улыбается в ответ на крики сестры. Она машет рукой и продолжает: — Так, показ для спонсоров через шесть дней. А у нас ничего не готово! Алсу, накинув чёлку на глаза, завывает: «Шесть дне-ей». Петя хихикает; Игорь смотрит на нас мрачно. У него на лице написано: «Не трогайте меня. Не разговаривайте со мной». Зато он единственный, на кого не кричит Ольга. Вступая под свет софитов, он преображается. Ни одного лишнего жеста, ни одной ложной эмоции. Сцена кажется для него слишком маленькой. Ему, как и Лидии, подошло бы что-то побольше.