Глава 6: Смертельно много пауков

Стоит Ольге объявить перерыв, я верчу головой в поисках Иосифа, но он куда-то исчез. Алсу тянет меня на кухню, делится бутербродами и чёрным кофе из термоса. Ищу молоко в холодильнике, но там только сморщенное яблоко и остатки соевого соуса: мы как-то заказывали роллы. — Здесь могла бы мышь повеситься, — говорю я. — Или актриса, которой недостаточно платят, — Алсу хлопает себя по карманам. — Я шоколадку в гримёрке забыла, сейчас принесу. Пока её нет, достаю книгу. Без суперобложки та выглядит скучно. Хочу скорее дочитать и понять, какие ещё есть отличия от спектакля, что успела натворить моя героиня — обе из них, мёртвая и живая. На кухне появляется Ольга, моет чашку с Ван Гогом, спрашивает: — Что читаешь? — Да ту книгу, по которой поставили нашу пьесу. Я ожидаю кивка в ответ, но Ольга бьёт по крану, выключая воду. На её лице то самое выражение, от которого хочется бежать. Прижимаю книгу к груди, словно щит, но это не помогает. Посуда в шкафу дрожит от Ольгиного голоса: — Запомни, эта книжка не имеет никакого отношения к нашей пьесе! Никакого! Она выступила основой и не более того. Я бы хотела уточнить: «никакого отношения» или всё же «выступила основой», но не собираюсь подливать бензин в огонь Ольгиной ярости. — Забудь про неё! И про автора, и… про всё остальное. Считай, её не было! На секунду кажется, Ольга выхватит книгу из моих рук и утопит в раковине. Но она уходит, сверкнув глазами. На кухне появляется Алсу в очках и с плиткой шоколада в руках. — Что тут случилось? — шепчет она, глядя Ольге вслед. — Что ты ей сказала? — Ничего особенного, — тихо отвечаю я. — Сама не знаю, почему она взбесилась. — Всё в порядке? Она не сняла тебя с роли или вроде того? — Нет, она взяла и, — пожимаю плечами, — взорвалась. — Ты осторожнее, — Алсу шуршит обёрткой. — Она сейчас вообще на нервах из-за показа. Лучше её не трогать. На всякий случай прячу книгу на дно рюкзака. Алсу отпивает кофе и ворчит: стёкла очков запотели. — А что с твоими линзами? — Ресничка в глаз попала. А раствор я дома забыла, не смогла их промыть. Пришлось снять. Надеюсь, не пересохнут в контейнере, — отвечает она, пытаясь протереть очки рукавом блузки. Взрыв Ольги выбил из моей памяти ещё несколько страниц текста. Путаясь в репликах, получаю новую порцию критики, правда, менее жёсткую. После репетиции Игорь уходит, ни с кем не попрощавшись. Алсу говорит, что опаздывает в спортзал, и сбегает, стуча каблуками. Я никуда не опаздываю. Это Иосиф опаздывает на встречу со мной. Поплутав по коридорам театра, нахожу его в душевой. Поднявшись на цыпочки, он пытается заглянуть за старый шкаф, в котором хранятся швабры и другие штуки. Все сходят с ума: Ольга из-за безобидной книги орёт, уборщик стены нюхает. Заметив меня, он говорит: — Прости, я долго разбирался в чертежах. Их не слишком аккуратно хранили. — И что? — Смотри, — Иосиф распахивает передо мной дверцу. — Это же просто шкаф? Он пристально смотрит на меня. Выражение лица не меняется, я скорее чувствую осуждение, чем вижу его. Бормочу: — Ладно, это очень особенный шкаф. — Представь себе, ты права. Он вытаскивает швабры, тряпки и опускается на кафель. Косится на меня, приходится тоже наклониться. В шкафу нет ничего странного, кроме того, что в паре метров от него я нашла фальшивый труп Игоря. Но Иосиф толкает стенку. И та проваливается. Я чуть не падаю на колени, тянусь вперёд. Там, конечно, не Нарния — а ещё один шкаф. Иосиф открывает дверцу, и мы оказываемся среди кучи мебели, закрытой чехлами. Тут и знакомый стол, и диван, на котором меня душили несколько десятков раз, и даже огромные часы для новогоднего спектакля. Мы в реквизиторской. — Тайный ход, — шепчу я. — Нашёл на старых планах, — Иосиф выпрямляется, и впервые я замечаю на его лице проблеск улыбки. — Ты говорила, тело исчезло быстро, буквально за пару минут. Вот как он мог сбежать. Так и представляю Игоря, вытаскивающего из груди фальшивый нож, смывающего кровь холодной водой и улепётывающего через шкаф. Странное вышло бы представление, но — вполне реальное. — Занятно, правда? — говорит Иосиф. — И такие ходы по всему зданию. Интересно, многие ли работают? Те, кто устраивают розыгрыши, неплохо к ним подготовились. А у меня появился вопрос: — Почему ты мне помогаешь? — Мне интересно, — снова успеваю заметить улыбку. — Разве тебе не интересно? — Скорее страшно. — Тогда ты сможешь избавиться от страха и удовлетворить любопытство, — он пожимает плечами и тянет меня назад в шкаф. — Как репетиция? Помогая поставить штуки для уборки на место, рассказываю о криках Ольги. Иосиф, вернувшись к непроницаемому спокойствию, пожимает плечами. — Могу понять. Кто не был бы на нервах в таких обстоятельствах. — Но она так кричала! Эта книга её с ума сводит. — Да, я слышал. Все слышали, — он распахивает передо мной дверь. — Мне нужно работать. Трачу день на зубрёжку текста. Расхаживаю по квартире, отбиваю палец о диван. Как же хочется упасть и умереть после третьей реплики — и пусть спектакль сам идёт! В результате я всё же падаю на кровать, чтобы утром явиться на репетицию с немытыми волосами и в смятой одежде, зато с почти готовой ролью в голове. Рядом с Алсу в белоснежной блузе с оборками, подчёркнутыми косметикой острыми скулами и красными, даже алыми губами, я кажусь монстром. А она тащит меня на кухню, поит растворимым кофе, рассказывает про пробы, на которые идёт сегодня: — Там планируют снять мини-сериал про вампиров. Думаешь, я нормально оделась? — Выглядишь замечательно! — Не представляю, как много времени она провела перед зеркалом. — Порви там всех! — Спасибо! Боже, я так хочу эту роль, ты просто… Алсу осекается. Слежу за направлением её взгляда. Кажется, этот спектакль я уже видела. Ольга, она сменила чёрный пиджак на коричневый, собрала волосы в короткий хвостик, но оставила то же выражение лица — перекошенное яростью. В руке она сжимает лист бумаги. — Кто это сделал? — шипит она. Приглядевшись, узнаю страницу из какой-то книги. После вчерашнего подумала бы, что Ольга порвала мой экземпляр «Убийства» на клочки, но он лежит дома, на диване. — Я спросила, кто это сделал?! — повторяет она. — Сделал что, Оль? — шепчет Алсу. — Не притворяйтесь! — она тычет пальцем в меня. — Кто-то пробрался в мой кабинет, опять. Ты принесла книгу! Твоя работа?! Теряю дар речи. Не знаю, не понимаю… Я забыла текст, и нет пистолета, направленного в лицо, или верёвки, затягивающейся на шее, чтобы спасти меня. — Да как Лана могла бы такое сделать? — ладонь Алсу ложится на плечо. — Это когда было, после вчерашней репетиции? Ярость на лице Ольги гаснет. Она не смогла бы руководить труппой, если бы совсем себя не контролировала. И сейчас, кажется, мобилизует все ресурсы, чтобы пробормотать: — Я в пять часов ушла. — А мы всё время были вместе! — восклицает Алсу. — Вернулись домой, весь день текст учили, а потом спать пошли. Ты думаешь, Лана пробралась в театр ночью? Он ведь на сигнализации! Скрещиваю пальцы в карманах, молюсь, чтобы Алсу не переиграла. Поверит ли наша аудитория? Лицо Ольги меняется, я жду нового взрыва, пока не понимаю — всё наоборот. Она пытается взять себя в руки. — Так, хорошо, — голос сдавленный, сам на себя не похож. — Слава богам, не придётся искать новую актрису сразу на две роли. Но, — прежняя Ольга появляется вновь, — когда пойму, кто это сделал, уволю с волчьим билетом! Стуча каблуками, она удаляется. Рука Алсу всё ещё сжимает моё плечо. — Спасибо, — шепчу я. — Да, обращайся, — она опускает ладонь. — Это ведь не ты, так? — Я похожа на сумасшедшую? — Ну, когда я узнала, что ты играешь только трупы, подумала, что да, — с улыбкой отвечает она. Мы возвращаемся на сцену. Одинокий Петя читает пьесу; Алсу бросает сумку и уходит в сторону туалета, а я шепчу: — Эй. — Он поднимает глаза, — ты знаешь, что случилось? Он наклоняется и тоже шепчет: — Я зашёл с Олей в её кабинет. — И? — Там всё в книжных страницах. Страницы, страницы, страницы. Кто-то немало потрудился, даже на стены их приклеил. Я успел прочесть парочку, там про театр, — он оглядывается через плечо. — Про нашу пьесу. Кто-то украсил кабинет Ольги страницами из «Убийства перед объективом»? Понятно, почему она в ярости! — А ещё на двери висело это, — он лезет в карман толстовки. — Оля её выкинула, но я забрал. Вдруг это важно. Он протягивает мне смятую карточку. И догадываться не надо: одна из тех открыток. Я скоро соберу коллекцию. «Я найду другой способ», — сказано на ней. — Значит, кто-то вчера днём это сделал, — говорю я. — Любой из нас мог. — Или ночью, — подхватывает он. — Сигнализация же. Петя снова оглядывается и шепчет: — Она не работает. Нет денег заплатить. Замираю, сжимая открытку. Это что-то новенькое. Быть может… Но на сцене появляется Игорь со стаканчиком кофе в руках, и мысли сворачивают в сторону пьесы. Покидая театр, проходим мимо Иосифа — он до блеска натирает стекло в кабинках касс. Поймав мой взгляд, качает головой. Никаких новостей. Алсу толкает меня локтем в бок: — Вы что, подружились? — Да, вроде того. С ним интересно. Стоит ли сказать, что он помогает разобраться с розыгрышами? Но Алсу не спрашивает, только кивает: — А ведь знаешь, моя мама подрабатывала уборщицей, когда я училась в школе. Нам денег не хватало, — она достаёт из бездонной сумки зонт и приглашает меня под него. — Она запретила мне говорить про это. Боялась, мне будет стыдно. — А ты? — А чего стыдиться? Того, что мама пыталась заработать нам на еду? — она кривит алые губы. — Знаешь, чего я теперь хочу? — Чего? Алсу останавливается на красный сигнал светофора и продолжает, глядя на невидимых зрителей: — Чтобы мама могла всем говорить: «Моя дочь — известная актриса». И больше никогда ничего не стыдилась. Я киваю. Её тон моментально меняется на беззаботный: — Кстати, может, позвать его на вечеринку сегодня? Алсу так любит устраивать неожиданные вечеринки, что я совсем не удивляюсь. А она подхватывает: — Он ведь тоже в театре работает. Один из нас! — У меня нет его телефона, а назад идти лень, — пожимаю плечами; кроссовки начали промокать от холодного дождя. — В следующий раз. А кто вообще будет? Алсу улыбается. — Все! Это полная правда: вечером, поднявшись на один этаж, я встречаю Петю и Веру у стола с закусками, а ещё Игоря, который сидит на диване с бокалом — пустым. Не хватает Ольги, но Петя объясняет: — Она не смогла прийти. Очень много дел в театре. Сама Алсу надела узкое чёрное платье, а помада стала ещё алее — кажется, на её губах кровь. Покачивая бокалом вина, она болтает с незнакомой женщиной с синими волосами. Наливая себе, спрашиваю Веру: — Знаешь, кто это? — Ещё бы, — она кивает. — Я делала для неё реквизит. Она режиссёрка, короткометражки снимает. Мистику всякую, про ведьм и вампиров. — Хорошие? — Знаешь, да. Она в том году пару конкурсов выиграла. Слышала, начала работу над целым сериалом. Понятно, почему Алсу роскошно выглядит. Ещё и стоит, выпрямив спину, горделиво вскинув голову. Настоящая властная королева вампиров. Даже переигрывание вписывается. Всем бы такое желание работать. Поток людей и разговоров увлекает меня. Через несколько бокалов вина и неизвестное количество времени падаю на диван. Тут всё так же сидит одинокий Игорь. Здороваюсь, не ожидая ответа, но он пытается обнять меня за плечи. — Хорошо, что ты пришла. Ты одна меня понимаешь! Бокал в его руке пуст, но запах коньяка сбивает с ног. Аккуратно освобождаюсь и думаю: не сбежать ли? Но Игорь редко бывает радостным и дружелюбным, не могу упустить шанс. — Почему одна я? — Отпиваю вина, чтобы приблизиться к его состоянию. — Ты такая мёртвая! В смысле, — он трёт переносицу, — ты хорошо играешь мёртвых. У тебя есть талант! У тебя, и у меня. — Подожди, а как же… Он не даёт договорить. — Петя — сестрёнкин сынок. Абсолютно не умеет играть. А Алсу… — он машет рукой. — Скотина! Тут я уже не могу поддакивать. К счастью, за разговорами и музыкой нас никто не слышит. — Почему? Ты же видишь, как она старается. Ходит на кучу кастингов, текст вообще никогда не забывает. Вытираю пот со лба. Так много людей в однокомнатной квартире — это, конечно, жутко. А Игорь фыркает: — Ничего ты не знаешь. Не понимаешь. Она идёт по головам. Головы. Отрезанная голова Ольги, слепленная из папье-маше. Наклоняюсь к Игорю и, стараясь дышать ртом, шепчу: — Рассказывай. Он смотрит на бокал, запускает руку между диванных подушек и достаёт полупустую бутылку коньяка. Быстро делает глоток и говорит: — Ещё ни одна талантливая актриса у нас не прижилась. Алсу их выгоняла. Вспоминаю ту девочку, которой Алсу купила текилу накануне важной репетиции. Настя, кажется. Совпадение ли? — А я? Мне она ничего не сделала. — Да ты трупы играешь! — Игорь снова прикладывается к бутылке. — Хотя сейчас у тебя вроде нормальная роль. Ничего не говорю. Нельзя думать о таком на пьяную голову. Залпом глотаю остатки вина и снова наклоняюсь к Игорю: — Тот розыгрыш с трупом в душе. Зачем ты это сделал? — Что? — Твой труп в душевой, — я хватаю его за запястье. — Ты сбежал через шкаф, так? Один это придумал или с кем-то? Игорь меняется в лице. — Ничего я не делал. Отстань! — он вырывает руку, хватает бутылку и, пошатываясь, идёт в сторону выхода. Надо признать, добрый пьяный Игорь нравится мне гораздо больше. Не хочу слишком серьёзно воспринимать пропитанный коньяком разговор, но на утренней репетиции то и дело поглядываю на Алсу. Она переигрывает, получает критику от Ольги, старается, слишком старается. Вроде бы ничего необычного, но как она смотрит на меня, когда никто не видит? Кто я для неё — соперница или подруга? Она провожает меня домой, зовёт на кофе, рассказывает про пробы. А я не решаюсь спросить про ту девушку, так и не сыгравшую роль Лидии. Случайно ли в квартире оказалась целая бутылка текилы? Правда ли она получила звонок с неизвестного номера? Совсем как я. Нет, Игорь мог и придумать всё. Вдруг Алсу с розыгрышами не связана, а я брошу обвинение ей в лицо? Я потеряю подругу, соседку, партнёршу по сцене. Ту, кто выслушивает мои жалобы на Ольгу и даёт советы. Кстати об Ольге. Просмотр приближается, и она подгоняет нас как никогда. С её подачи Петя играет не так ужасно, а я смирилась с долгой жизнью на сцене. Хотя, когда в первом акте Алсу направляет на меня пистолет, заряженный краской, хочется, чтобы он выстрелил по-настоящему. В предпоследний день перед позором мы прогоняем спектакль в костюмах и полном гриме. Мне приходится ещё и переодеваться. Сначала убитая актриса: мои собственные волосы, уложенные волнами, белое платье, немного грима, чтобы выделить губы и глаза. После — Лидия. Светлый парик, новое платье, сшитое Верой, более яркий макияж. Вера помогает зашнуровать корсет, затягивая его до хруста рёбер. Надеваю шапочку для парика и разглядываю себя в маленьком зеркале, спрятанном за кулисами. Белые волосы так омолаживают, может, перекраситься для разнообразия? Игорь бросает знакомую реплику. Вот и выход Лидии. Затаив дыхание, я появляюсь под светом софитов и пытливым взглядом Ольги. Удивительно, но она почти не ругается на разборе. Алсу достаётся за переигрывание, Пете — как обычно, а мне она говорит: — Смерть выше всяких похвал! Даже без крови — на репетициях пистолет не заряжен — я играю отлично. — А Лидия? Может, исполнение выросло за десять дней? Ольга закатывает глаза и машет рукой, чуть не проливая чай. — Стадия принятия, — шепчет Петя. Игорь исчезает; Петя с сестрой тоже уходят; Алсу и Вера спускаются в подвал подогнать костюм. Зовут и меня, но сначала хочу снять парик. Голова ужасно чешется, хотя Вера и говорила, что он чистый и гипоаллергенный. Она даже принесла в гримёрку специальную коробку — прятать фальшивые волосы от пыли. Закрыв дверь, опускаюсь на стул у зеркала. Как приятно наконец оказаться в тишине. Вздох сам вырывается из груди. Сегодня я справилась, главное — не упасть в лужу завтра. Я смогу, я всё смогу. Открываю крышку коробки для парика, тянусь к волосам. В зеркале отражается движение. Что-то шевелится внутри, или мне показалось? Наклоняюсь к коробке, сетуя на тусклые лампы. Тёмная, дрожащая масса — это пыль? Ещё один парик, забытый на дне? Это пауки. Я задерживаю дыхание, глядя на чёрный клубок. Один, два, три, десять… Огромные пауки, они перебирают лапками, ползут к крышке, хотят выбраться наружу. Прямо ко мне. От хлопка двери содрогается весь театр. Бегу по коридору, не знаю, куда, подальше от них! На глаза попадается приоткрытая дверь архива, внутри горит свет, и я врываюсь, запинаясь о коробки, сваленные у входа. В воздух поднимается облако пыли. Я наверняка замарала костюм, но лучше так, чем пауки! Иосиф появляется из-за полок. В одной руке у него раскрытая папка, в другой — чашка чая. Замечаю стул, а на полке рядом — блокнот. Но всё, о чём я могу думать сейчас, это… — Пауки! Там! Он опускает папку, смотрит на меня сверху вниз: — Где? — В гримёрной! Там, — вспоминаю, как они перебирали лапками, пытаясь вылезти из коробки. — Их так много! Он оставляет кружку с чаем и уходит. Волосы щекочут лицо: парик съехал, а грим, кажется, потёк. Ужасное зрелище, наверное. Можно подумать, я стала жертвой триста двадцать девятого убийства. Когда Иосиф возвращается, я сняла парик и шапочку и остервенело чешу затылок. Он протягивает полную чашку и говорит: — Не знал, какой ты пьёшь. С ромашкой подойдёт? — Спасибо, — принимаю чай. — А что с пауками? Только не говори, что и они исчезли! Я не могла сойти с ума, я видела их! Если я сошла с ума, значит, Ольге до завтра придётся найти новую актрису на две роли. Тогда она точно меня убьёт! — Да, были, — он опускается на стул. — Смертельно много пауков. Я завернул коробку в мусорный мешок и унёс в бак на улице. Парочку пришлось раздавить. Завтра, наверное, дождь пойдёт. Я готова обнять его! — Спасибо! Снова эта едва уловимая улыбка. — Не знал, что ты боишься пауков. — Боюсь, — чуть не проливаю чай на платье. — Когда я училась в театральном, кто-то решил меня разыграть. Подбросил паука в косметичку. Такого большого тарантула. — И ты его увидела? — Я запустила туда руку. Не глядя! А он залез ко мне на ладонь, — от одного воспоминания хочется вскочить и убежать куда подальше. — Не переношу их. Эти тонкие лапки! Я вздрагиваю. Иосиф кивает. — Никогда не думал, что в театрах и правда устраивают такое. Тебя кто-то серьёзно ненавидит. — Нас, — поправляю я. В этом нельзя сомневаться. — Всех нас. Всю эту пьесу. — С чего ты взяла? — он отпивает чай. Как можно думать иначе? А мёртвые цветы Алсу и кровавое послание для Игоря? Кабинет Ольги вообще громили дважды! Напоминаю и про открытки: — Они были там каждый раз! Ты, кстати, не нашёл под пауками открытку? — Нет. Да что ты привязалась к этим открыткам. Лучше скажи, кто знал про ту историю с пауками? Задумываюсь, грея пальцы о кружку. Я точно рассказывала всей труппе. И Вере тоже, на одной из вечеринок Алсу. А Ольге мог пересказать Петя. — Все. — А кто мог подбросить тебе пауков? Хороший вопрос. Перед репетицией, когда я надевала парик, всё было нормально. А потом начался обычный театральный хаос. — Да кто угодно. — Ты совсем не упрощаешь дело, — вздыхает он. Отпив немного чая, думаю про Алсу. Она знала про тот розыгрыш и могла добежать до гримёрки в антракте. Сама она пауков не боится. Каждый раз, заметив восьминогого в квартире, я звоню наверх и прошу разобраться. Могла ли она захотеть от меня избавиться? Как бы дать ей понять: я совсем не угроза. Я хочу быстрее закончить эту роль и умирать, умирать, снова умирать. — Как дела с разбором архивов? — спрашиваю я, когда молчание затягивается. — Лучше, чем я думал. Столько интересного нашёл! — на его лице мелькает радость. — Это здание раз пять перестраивали. Знаешь, что в подвале тоже есть тайный ход? Пока он говорит, я могу успокоить дыхание. Может, получится вернуться в гримёрку и переодеться нормально. Дослушав до конца историю про писателя, который притворился мёртвым, а на самом деле устроился суфлёром в театр и менял текст всех пьес, которые ему не нравились, говорю: — Спасибо за чай! И за пауков! — Обращайся, — Иосиф мимолётно мне улыбается.