Глава 10: Готовность к убийству

Следующий день мог бы обернуться катастрофой, но всё удивительно спокойно. Может, зря я волновалась. А может, это затишье перед бурей. Принимаю душ, завтракаю, пью кофе, повторяя некоторые особенно сложные места из роли. Надеваю куртку и, пока ищу в шкафу зонтик, дёргаюсь на стук в дверь. Это всего лишь Алсу. На плечи накинут дождевик, волосы собраны в пучок, глаза сияют: — Ты ещё не готова?! Она всегда такая радостная перед каждой премьерой — будто именно этот спектакль сделает её большой звездой. Не знаю, что она скажет, если я откажусь выходить на сцену. А может, сама Алсу всё это задумала. Реклама для спектакля и избавление от конкурентки; очень продуктивно и целеустремлённо! Эти мрачные мысли не слишком мешают болтать с ней всю дорогу до театра. Точнее, болтает скорее Алсу, я поддакиваю или издаю другие односложные звуки. Меня ждёт сцена. Но мрачные прогнозы Иосифа, рана в плече Игоря, коробка с пауками и петля — конечно, всё это заронило в душе сомнения! В одну секунду я уверена, что хочу выступить, а в другую — собираюсь сбежать, провожаемая удивлённым взглядом Алсу. Как же это выматывает! Я словно уже отыграла три спектакля, в которых нужно было жить на сцене от первого акта до последнего. Алсу распахивает дверь театра. На полпути к гримёрке прошу Аполлона, или кто там покровительствует актёрам: хоть одну подсказку или какой-то знак… — Ты уволен! — громогласный голос Ольги разносится по коридорам. — И не думай устроиться в любой театр в городе. Тебя никто не возьмёт! Не такого знака я ожидала. Охнув, Алсу хватает меня за запястье и тащит к источнику звука. Кого Ольга могла выгнать? Точно не Петю, нет. Вдруг она уволила Игоря, значит, спектакль не состоится, и мне не придётся что-то решать! Если бы всё было так просто. Около кабинета директора стоит странная компания. Разъярённая Ольга в красном бархатном костюме — она надевает его на все премьеры. Петя, который переоделся и наложил грим, и теперь выглядит как фантом из другой эпохи. И — Иосиф. Он бросает на меня взгляд, но тут же отводит глаза. Хотела бы я читать мысли, потому что это важно, очень важно, я уверена. Но Ольга, заметив нас, кричит: — Так, быстро в грим и костюмы! Даже если бы я решилась возразить — не успела бы. Алсу тянет в сторону с силой, которой и не подозреваешь в хрупкой актрисе. Поддаюсь вихрю подготовки к спектаклю: грим, собрать волосы, натянуть чулки, туфли и платье. Алсу вылетает в туалет, некому больше завязать чёртов корсет. Где же Иосиф, почему он не догадался пробраться в гримёрку и всё объяснить? Парик, куда делся парик?! Стук в дверь застаёт меня встрёпанной, со шпильками в зубах. Рычу: «Открыто» — и ожидаю увидеть на пороге его, совсем не взволнованного воплями Ольги. Но за дверью стоит Вера. — Где парик?! — вырывается у меня. Если уж меня собираются убить, надо хотя бы быть готовой. — Тише-тише, — она вскидывает руки. — Понимаю, у тебя мандраж перед премьерой, но на меня-то зачем срываться? Надо признать, она права. Выдыхаю, а Вера, взъерошив отрастающий ёжик волос, говорит: — У тебя шов на платье сзади разошёлся. Пойдём вниз, я подправлю. Заодно помогу корсет зашнуровать. Слава богам, мне не придётся бороться с этой штукой в одиночку! Придерживая подол, медленно спускаюсь по ступенькам. Вера распахивает передо мной тяжёлую дверь и хихикает: — Ты только один глаз накрасила. Прямо как в «Заводном апельсине». — Я нервничаю, — сознаюсь я. И дело даже не в премьере. — Не знаешь, что там Ольга за скандал устроила? — Понятия не имею. Вроде как уборщик в её кабинет залез, но это не точно. Мы спускаемся в подвальное царство Веры. И здесь предпремьерный хаос: обрывки ткани от костюмов, катушки с нитками, листы из пьесы, даже ковры, кажется, лежат по-другому. Вера предлагает забраться на знакомый табурет у зеркала. Расправляю платье, бросаю взгляд на часы. Один час до премьеры. — Сейчас, нитки подходящие найду, — Вера исчезает за ширмой. — Скажи, ты боишься? — Да. Ужасно! — Вот и правильно, — отвечает она. В следующую секунду земля, коврик и табурет — всё уходит из-под ног. Я открываю глаза, но ничего не меняется. Вытягиваю вперёд ладонь, но не вижу её. Неужели очередная смерть добралась до меня, и теперь весь мир будет выглядеть так? — Эй, — знакомый голос, будто огонёк зажигается в полном мраке. — Тебя же уволили, — бормочу я. — Знаешь, за последней зарплатой зашёл. От сарказма у меня болит голова. И вообще всё болит. Воспоминания помогают немного отвлечься, а звук собственного голоса делает мир реальным. — Я была у Веры, — осторожно щупаю затылок. — Она хотела подшить платье. А потом… пол провалился. — Люк в подвал, — вздыхает Иосиф. — Я видел его на планах театра. — А ты что тут делаешь?! — Пошёл искать тебя, конечно. Но наткнулся на Веру. Оказывается, у неё есть электрошокер. До сих пор больно. Голос звучит не как обычно — или дело в этом странном месте? Пытаюсь подняться на ноги, ощупываю стены. Тесный каменный колодец, ещё и мокрый: я туфли где-то потеряла, холодные чулки прилипли к коже. Одна рука наталкивается на его плечо. Не призрак и не галлюцинация. Но теперь меня некому спасти от неё. От Веры. — Как ты понял, что нужно идти к ней? — Я залез в компьютер Ольги утром. Искал информацию обо всех, кто здесь работает. — Мы стоим, прижавшись плечом к плечу, и темнота расступается. — Вы родились в одном городе. Она прописана на соседней улице. — Да? Я и не знала. — Эй, — он трясёт меня за плечо. — Ты сильно головой ударилась? Один и тот же город. Одна школа. Та мёртвая девочка. — Её старшая сестра, — заканчиваю я. Вот и финальный акт, где всё становится ясным. Я должна встать, поклониться публике, занавес закроется, и можно будет идти домой. Но вместо костюма — мокрые ноги, в ремарке к тексту — головная боль, а сцену заменил каменный мешок, где всё реально, слишком реально! Делаю вдох, пытаясь сдержать вопль ужаса, когда сверху раздаётся скрип. На нас падает ослепляющий, болезненный свет. — Вы живы? — Вера склоняется над люком. — Хорошо. Я немного надеялась, что ты сломаешь позвоночник, но это было бы слишком просто. Не знаю, что сказать. Смотрю, запрокинув голову, сощурив слезящиеся глаза. Короткие, яркие волосы, похудевшее лицо… Старшеклассница, с которой мы сталкивались в школьных коридорах. Я слишком хорошо старалась её забыть. — Нас будут искать, — говорит Иосиф, поднимаясь на ноги. — Весь театр перероют. — Удачи! Крышка люка — звуконепроницаемая, а на официальных планах его нет. Положу сверху новый ковёр, и всё. — Зачем?! — вырывается у меня. Вера делает глубокий вдох. — Ты реально не в курсе? — Нет, — у меня нет сценария на такой случай. Но дело не в этом. Мои привыкшие к свету глаза заметили самое важное. Тонкие перекладины лестницы, ведущей наверх. Если я смогу забраться по ним в глупом, грязном платье, всё закончится. Темнота рассеется, станет безобидной иллюзией. — Мне жаль твою сестру! — кричу наверх, надеясь, что это её отвлечёт. — Вот как, — Вера наклоняется сильнее. — Её одну? А нашу бабушку, у которой сердечный приступ прямо на похоронах случился? Маму, которая до смерти жила на антидепрессантах? Отца, который не вынес всего этого и ушёл? Их тебе жаль?! — Да! — отвечаю я. Ладони ложатся на холодные перекладины. — Я не хотела. — Ничего тебе не жаль! — эхо голоса Веры сбивает с ног. — Ты ходила в школу, как обычно! Тебе было плевать. Наша семья развалилась, и всё из-за тебя! Поднимаюсь на вторую ступеньку. Вера неожиданно начинает плакать, пытаясь вцепиться себе в волосы. — Когда я встретила тебя на том театральном фестивале, то не поверила. Ты продолжала свои трюки со смертью. Моя сестра умерла, а ты продолжала! Я помню тот день: мы работали с труппой, которая ставила Шекспира. Джульетта, Гертруда, Офелия — за кого я только не умирала. Вера подошла ко мне познакомиться, сказала, в театре, где она работает, есть вакансия. — Когда я увидела тебя, поняла, что не могу. Не могу забыть. Отпустить. — Зачем так много сложностей? — Иосиф подталкивает меня наверх. — Эти поддельные смерти? Почему сразу не взяться за шокер или пистолет? — Ты же любишь розыгрыши! — кричит она. — Я и решила разыграть тебя. Усыпить Игоря, подбросить голову Ольги, всё так просто. Я уже на четвёртой ступени, а она продолжает: — Мне нравилось смотреть, как ты мечешься. Выключать свет, наблюдать из-за угла, прислушиваясь к твоей панике, — Вера прожигает меня взглядом. — А теперь ты сдохнешь в этом подвале. Ускоряю движения, руки до боли сжимают перекладины. Я успею, успею! — Моя сестра задыхалась, умирала одна в той раздевалке. У тебя хотя бы будет компания, — она бросает взгляд на Иосифа и берётся за ручку крышки. — Подожди! — пытаюсь воззвать к её разуму. — Я не виновата! Я не просила никого повторять за мной, и твою сестру тоже. Да я вообще не думала об этом! Это ужасно, но я ничего не могла сделать. Пару секунд мы смотрим друг на друга. Я надеюсь, Вера отпустит крышку и отойдёт в сторону. Сможет принять смерть или найти способ справляться с ней, который не включает в себя убийства других. Только свои. А она отвечает: — У меня остались пауки. После спектакля приду и запущу сюда парочку. Крышка захлопывается, погружая нас в темноту. — С убеждением у тебя так себе, — говорит Иосиф. Позволяю рукам расслабиться и чуть не падаю на мокрое дно колодца снова. Вот и всё. Какая это смерть, триста тридцать седьмая? Даже не юбилейная. Как это будет — медленно или быстро? У меня закончится воздух, его так мало, особенно для двоих пленников каменного… — Отойди от стены. — Зачем? — говорю тихо: кислород надо экономить. Почему он не может сесть и умереть спокойно? — Потому что я ищу рычаг, — отвечает Иосиф. — Ты можешь открыть люк? — воздух неожиданно находится. Он отстраняет меня и начинает ощупывать стену. — Не люк. Проход, соединённый с канализацией. — Откуда ты… — Вспоминаю спокойные дни наверху. — Документы из архива, да? — Не одна Вера нашла что-то интересное на планах. Раньше актёры и зрители запрещённых спектаклей сбегали через подвал. Не слишком изысканно, но лучше, чем арест, — рядом раздаётся скрежет. — Нашёл! Я чувствую дуновение свежего воздуха. Сталкиваясь плечами, мы бросаемся в проход, слишком узкий даже для ребёнка. — Механизм заело, — шипит Иосиф. — Он лет пятьдесят простоял без движения. Вдыхаю полной грудью. Нет, не собираюсь умирать в темноте долго и мучительно, а ещё и без зрителей. — Толкай. Мы наваливаемся на дверь. Напрягаю мышцы и корю себя, что не пошла с Алсу в тренажёрный зал, а она звала, много раз. Ноги в чулках скользят, по лбу течёт пот, размывая грим, но дверь поддаётся, медленно и неохотно, поддаётся нам! В проход приходится протискиваться боком, трещит ткань платья, но кто меня обвинит, не Вера же? Кстати, о Вере: — Она сошла с ума, — говорю я, пока мы пробираемся по тоннелю. Здесь жутко пахнет. Одной рукой я вцепилась в ладонь Иосифа, другой веду по стене. Она покрыта чем-то липким, но это неважно. Лучше тоннель с нечистотами, чем каменный мешок, где можно задохнуться. — Да, очень похоже, — отвечает он. — Ты тоже думаешь, что я во всём виновата? Мама всегда запрещала мне играть со смертью. Была уверена: это ничем хорошим не кончится. В день, когда я услышала про сестру Веры, мы жутко поссорились. Мама кричала, это моя вина. Но я не хотела ничего такого. Я лишь пыталась развеселить других и всегда тщательно проверяла страховочную верёвку. Но если бы я не устроила тот розыгрыш, ничего бы не случилось. Сестра Веры, её семья, её психика — всё бы осталось целым. — Прости, я не могу решать за тебя моральные дилеммы, — прерывает Иосиф мои мысли. — Но у меня есть хорошая новость. Я и сама вижу. Свет заливает его грязную толстовку и моё порванное, испачканное платье. Свет, падающий через отверстия в канализационном люке. А к самому люку ведёт лестница. Иосиф поднимается первым, с трудом оттаскивает люк в сторону, помогает мне выбраться. Карабкаюсь наверх, не думая о Вере или о смерти, ни о чём. Позволяю свету вести себя. Знакомый шум фонтана, голоса, стихающие при нашем появлении. Я уже видела эти лица — будто пришла на повтор спектакля. Ольга в алом костюме на крыльце, наверное, вышла встретить владельца. А вот и Виталий, стоит у машины. Не уверена, что он меня узнал: выражение лица абсолютно нечитаемо. Ещё бы, мы сейчас без всякого грима похожи на трупы, вылезшие из могилы. Зато девушка рядом с ним достаёт телефон и кричит: — Ещё одно представление?! Круто! Иосиф фыркает. Пока мы поднимались, пришлось отпустить его руку, и не сказала бы, что я этим довольна. — Слушай, — говорит он, — раз всё закончилось, может, теперь мы сходим и нормально выпьем кофе? Было бы здорово. Но не стоит забывать о главном. О том, что помогало мне жить все эти годы. Не давало сойти с ума, утонуть в горе и ярости, как Вера. В гримёрке должно найтись запасное, чистое платье. — Да, с радостью, — отвечаю я. — Но сначала мне нужно умереть.