Глава 9: Беспокойство о потенциальной убийце

Рука нашаривает телефон в кармане. Искать нужный номер приходится долго, но лишь бы не смотреть, лишь бы не думать о ней. Голос в трубке холодный, с нотками насмешки: — Тебе уже пять лет? — Помоги мне, — поднимаю голову, но тут же опускаю снова, до боли зажмурившись. — Помоги. Он приходит так быстро, будто караулил рядом. Приносит стул, снимает петлю с люстры. Находит на кухне растворимый кофе и, наверное, высыпает в банку половину пачки — крепость сбивает с ног. С кружкой в руке я подхожу к петле, которая превратилась в безобидную верёвку, лежащую на полу. Касаюсь её. Настоящая. — Странный ход, — говорит Иосиф, распахивая окно. — Я покурю? — Да, конечно. — Раньше они использовали кровь и трупы, а теперь виселица, ещё и пустая. Какие-то «Десять негритят». — Нет, — говорю я. — Это важно. Он выпускает дым в сторону улицы. Сажусь на диван среди разбросанных страниц пьесы. Петля свернулась на полу, готовая наброситься в любую секунду. Если бы я рассказывала это со сцены, где настоящей смерти нет, моей первой репликой стало бы: — Мне было четырнадцать, и я любила розыгрыши. Иосиф молчит. Мысли путаются; кофе, страх и алкоголь сражаются в голове. Я любила повеселиться. Рукоять от ножа, приклеенная к футболке, и кетчуп — готов труп с ножевым. Две сдвинутых парты, скатерть с дыркой, больше кетчупа — и вот отрезанная голова посередине стола. Наконец, самый сложный трюк. Я прочитала про него в сети. Две верёвки: страховочная прячется под одеждой, фальшивая затягивается на шее. Маму вызвали к директрисе, и она неделю со мной не разговаривала. Зато в школе я стала знаменитостью. О трюке говорили все. Все. — Мы даже не общались. Она была на пару классов младше. Но захотела повторить. Я была осторожна. Я всегда знала, иллюзии требуют терпения и подготовки. Выбирала крепкую страховочную верёвку, а ту, что на шее, перебрасывала через балку, не завязывая. Она же сделала настоящую петлю, ещё и крепко привязала к перекладине в раздевалке спортзала. Если бы я знала, остановила бы её. Но мне рассказали, когда всё было кончено. — Страховочная верёвка порвалась. — Она умерла? — В муках. Двенадцатилетняя девочка. Потому что хотела повторить мой трюк. Он гасит окурок; я сижу, не сводя взгляда с верёвки. Иосиф опускается рядом и неожиданно говорит: — Вот почему ты этим занимаешься? Умираешь на сцене? — Что? Нет. Я просто больше ничего не умею. — Но он продолжает смотреть на меня, и приходится сказать правду: — И поэтому, да. Я хочу сохранять контроль. Чтобы я сама решала, как и когда умирать. Он кивает и протягивает ладонь. Держась за чужую руку, неожиданно тёплую, говорю: — Я стараюсь не вспоминать о ней. Это в прошлом. Я не виновата. — Но кто-то так не думает, — свободной рукой он указывает на верёвку. — Это не случайность. — Я знаю. Несколько минут мы сидим в тишине. Петля на полу, в ней могла бы висеть та девочка. А я и не помню, как её звали. Не хочу помнить. Наконец Иосиф говорит: — Тебе стоило рассказать раньше. — Я никому не рассказывала. Никогда, — мотаю головой. — И зачем? — Зачем? — он сжимает мою руку. — Это важно! У нас есть мотив, мы знаем, где надо искать. По театру разгуливает кто-то, связанный с твоим прошлым. Осталось вычислить его. Или её. — Но как? Трудно понять, говорит за меня алкоголь или усталость. Хочу упасть и не шевелиться. Желательно на чём-то мягком, а не листах пьесы. А он продолжает: — Предоставь это мне. Я умею искать информацию. — Ладно. Отпустив мою руку, он встаёт с дивана: — Запрись. А лучше — смени замки: они же проникли в твою квартиру. Нам нужно поторопиться. — Почему это? Он вскидывает бровь. — До премьеры осталось три дня. Тик-так, тик-так. Следующим утром меня накрывает похмелье — и паранойя. Опустошая вторую бутылку воды, я слежу за Игорем, радость которого куда-то испарилась. Он со мной не разговаривает: утыкается в Тургенева, морща лоб. Зато от его кофейного стаканчика правда пахнет кофе. Делая вид, что повторяю роль, наблюдаю за Ольгой и Петей: в тандеме смертельный розыгрыш устроить было бы легче. Провожаю взглядом Веру, которая носится с костюмами, фальшивой кровью, деталями реквизита. И, конечно, за Алсу. Она переигрывает на репетициях и терпеливо переносит крики Ольги. Так терпеливо, что пугает. Проводив очередной вопль: «Поедешь в свой провинциальный театр!» лёгкой усмешкой, шепчет: — Выпьем кофе? Соглашаюсь — даже если она хотела меня убить, мы всё ещё подруги. Алсу кивает и говорит: — Я в туалет зайду. Розыгрыши сделали меня подозрительной. Раньше я бы не обратила внимания, а сейчас замечаю, что Алсу сворачивает не налево, а направо. Туалет, знаете ли, не там. Понятия не имею, что происходит. Идёт ли Алсу выпить водички, собирается на тайное свидание с уборщиком — откуда вообще взялся этот вариант и почему он меня бесит? — или планирует убийство, но я направляюсь за ней. Кроссовки бесшумно ступают по доскам, которые, слава богам, пока не скрипят. Шаги останавливаются за поворотом. Открывается дверь. Мы с Иосифом здесь были — в кладовке со штуками для уборки. Откуда, он говорил, пропадает хлорка. Хлорка, которой кто-то отмывал фальшивую кровь. Алсу, зачем тебе сюда? Уже не заботясь о тишине, тяжело выдыхаю. Вот и всё, маски сорваны, планы убийства тоже. Алсу, я любила тебя — твой оптимизм, твои вечеринки, твою манеру игры. За что ты так со мной? Самое время узнать. Набрав в грудь воздуха, выныриваю из-за угла: — Чем это ты занимаешься?! Алсу ойкает, закрываясь освежителем воздуха. — Лана! Господи, я чуть от страха не померла! Она, как всегда, преувеличивает. Но — где хлорка? Где средства для очередного смертельного розыгрыша? Алсу не собирается сознаваться; она вертит головой по сторонам и шепчет: — Хотя ты вовремя. Давай рюкзак! — Что? — Рюкзак! Я настроилась на немедленное разоблачение, а теперь не знаю, что делать. Поэтому сбрасываю с плеча лямку, раскрываю молнию, и Алсу кладёт внутрь два освежителя. Она распахивает бездонную сумку — та полна салфеток и упаковок жидкого мыла. — Так, хорошо. Один тебе, один мне. А теперь пошли, пока Ольга не увидела. — А хлорка? — вырывается у меня. — О боги, зачем тебе хлорка? Но если нужна, давай возьмём, — рука Алсу тянется к верхней полке. Мотаю головой: — Нет. Забудь. Теперь уже не она преступница, а я жертва. Мы обе — партнерши по преступлению, торопимся к выходу из театра с сумками, полными украденных вещей. — И давно ты так? — спрашиваю я, когда мы оказываемся вне досягаемости Ольги. — Пару лет. Знаешь, Ольга могла бы платить побольше. И покупать не такое вонючее мыло. Такое чувство, кто-то перепутал листы пьес, и в драму затесалась сцена из комедии. Нам приносят кофе, а я хихикаю, представляя, как расскажу всё Иосифу. То ли кофеин, то ли облегчение делают меня болтливой: — Как думаешь, кто пытается меня убить? — Боже, твои трупы тебя совсем с ума свели, — она закатывает глаза. — Неужели кто-то из нас мог такое сделать? Зачем? — Сама не знаю, — тянусь за ложечкой. — Может, кто-то мстит мне. — За что это? Она переигрывает или мне кажется? Надо срочно придумать следующую реплику: — Что, если я украла у кого-то роль. Перешла кому-то дорогу. — Сыграла чей-то труп? Какой кошмар, — Алсу дует на молочную пенку. — Я понимаю, ты боишься, но всё будет в порядке. Я лично пистолет проверю, обещаю! Мы выйдем на сцену, и все ахнут! Надеюсь, не от неожиданной смерти. Пора перевести разговор в нужное русло: — Мама вообще не хотела, чтобы я становилась актрисой. Запрещала ходить в театральный кружок в школе. А твоя? Немного привираю — у нас в школе не было театрального, да меня бы никто и не взял после того случая. Но нужно перевести разговор на прошлое. Алсу заглатывает наживку и, пока кофе остывает, рассказывает о школе в маленьком посёлке и том, как она училась играть по немым и чёрно-белым фильмам. Что ж, теперь мы можем увидеть корни проблемы. После кофе мы вместе идём домой. Алсу продолжает болтать, поднимаясь по лестнице, — это из-за спортзала у неё такие сильные лёгкие? Наконец она говорит: — Ты, главное, не волнуйся. Нужно хорошо отыграть спектакль. Вдруг меня кто-то заметит и пригласит на большую роль? — Надеюсь, так и будет! Я ни на секунду не кривлю душой. Алсу улыбается: — Спасибо! Знаешь, так приятно найти хоть одну подругу в театре, пусть даже мёртвую. А теперь, — она протягивает руку, — отдай мне один освежитель воздуха. Чем ближе премьера, тем более нервной становится Ольга. Она пьёт так много чая, что я беспокоюсь за здоровье бедняжки. Беспокоиться о своей потенциальной убийце — не слишком нормально, но когда это мои отношения со смертью были нормальными? Ради неё стараюсь играть как можно лучше — и живые сцены тоже. Послушно падаю на пол, когда Алсу стреляет из многократно проверенного пластикового пистолета, со скоростью ветра надеваю парик. Вера помогает, почти не задевая кожу острыми заколками. Её присутствие немного успокаивает: разговоры о костюмах, реквизите и новой марке фальшивой крови, холодный пакетик с которой спрятан у меня под платьем, отвлекают от мыслей о смерти. Выхватив пистолет у Алсу, Вера ловко раскручивает его на пальце и целится в Петю. По обрывкам разговоров выясняю: они вместе работают над той короткометражкой про демонов. Вера делает костюмы, Петя получил роль. Кто мог взять его на главную роль, пусть и в малобюджетном любительском фильме? Но иногда, стоит Вере выстрелить из фальшивого пистолета, он дёргается и оседает на пол так натурально. Я не справилась бы лучше. Слишком натурально для Пети, которого из трёх театральных школ выгнали. Быть может, это показывается Главный Демон. Прячется ли за улыбкой оскал, а за радостными искрами в глазах — адские огоньки? Стоит выяснить. Забыв об Алсу, я преследую Петю каждый раз, когда он уходит со сцены. К сожалению — или к счастью, не хочу верить, что Петя тут главный злодей, — он не делает ничего необычного. Заходит в туалет, отдыхает в гримёрке, бегает по поручениям сестры. Я не раз теряю его, оказываясь в одиночестве в запутанных коридорах театра, где в каждую секунду может погаснуть свет, а из-за угла появится рука с пистолетом, заряженным совсем не бутафорскими пулями. Но в мрачном лабиринте есть несколько островков безопасности. Сцена, где из пластикового пистолета никогда не вылетит пуля, а каждый раз, испустив последний вздох, я встаю, и мы начинаем заново. Наша гримёрка, запертая на ключ. И архив. Пока Иосиф копается в бумагах, я сижу с чашкой чая и прислушиваюсь к шагам в коридоре. То Ольга пройдёт, с грохотом впечатывая каблуки в пол. То Вера пролетит на бесшумных подошвах кед, или Алсу остановится за углом, болтая по телефону с очередным агентом. Не могу представить никого из них, вставляющую пули в бутафорский пистолет. Когда я говорю об этом, Иосиф отвечает: — И всё же, кто-то из них это сделал. — Или ты, — бросаю я. Оторвавшись от пожелтевших листов с чертежами, он говорит: — Я думал, мы прошли этот этап. Лучше посмотри сюда. Чихая от пыли, пытаюсь понять, какой именно фрагмент лабиринта они хотели изобразить. — А что это? — Кабинет директора, который сейчас занимает Ольга. Помнишь про потайные ходы? — Ещё бы. — Я нашёл ещё одну секретную дверь. Через шкаф в кабинете можно пройти в соседнюю комнату, — Иосиф забирает чертёж и едва заметно хмурится; наверное, для него это выражение крайней напряжённости. — Интересно, он ещё работает? Потайной ход для бегства, тайная дверь в кабинете. Странный был парень, как и его театр. — Дверь могли использовать, — продолжает он, — чтобы подбросить тебе голову в тот, первый раз. — А как они пробрались ко мне домой? — Не говори, что ты никогда не оставляла рюкзак с ключами в гримёрной на пару часов. С этим нельзя поспорить. Он неожиданно переводит тему: — Что ты помнишь о девочке, которая повесилась? Я нашёл пару новостей в сети, но ничего больше. Ничего больше и не было. Никто не хотел говорить об этом: ни учителя, ни мои родители, ни её родня. Я встречала её семью однажды, около кабинета директора. Нет, не хочу вспоминать. Я похоронила это, как меня хоронили на сцене десятки раз. — Это прошлое. — Это прошлое хочет тебя убить. Тоже сложно поспорить. Пытаюсь вернуться в тот день: что я чувствовала, когда реальность затянула на шее петлю? Та девочка, память сама стёрла её лицо, или я так старалась забыть? Мысленно тянусь к ней: «Прости, спасти тебя не получится, но я хотя бы пойму, почему это происходит сейчас» — и чуть не пропускаю его слова: — …завтра. — Что, прости? Иосиф откладывает папку с чертежами и повторяет: — Спектакль завтра, а мы ничего не поняли. — Может, ещё успеем. Эта реплика — отвратительно фальшивая. Хорошо, Ольги нет рядом — она бы такой разнос устроила. А он осторожно спрашивает: — Ты можешь не выходить на сцену? Не холодно, а именно осторожно. Не могу сдержать улыбку. К тому же на этот вопрос легко ответить: — Ты знаешь, что нет. Только там я могу не бояться. — Не слишком разумное решение. Жестоко, но честно. Пауза затягивается. Может, в логичном и далёком от смерти мире он прав, но я лучше знаю, где мне нужно быть. Где она становится безопасной, где я всегда проверяю пистолет перед выходом из-за кулис. Тяжёлый взгляд Иосифа напоминает, как дважды в моей жизни иллюзия обернулась реальностью. Я не позволю этому случиться снова. Но, чтобы успокоить его, говорю: — Мне надо подумать. По дороге к выходу ноги сами сворачивают налево, к сцене. Чем ближе, тем лучше слышится голос Ольги, высокий и напряжённый. Чувствуя себя шпионкой, выглядываю из-за занавеса. Петя сидит в первом ряду, быстро собирая кубик Рубика. Ольга расхаживает по сцене и говорит по телефону. В другой руке — как всегда — кружка чая. Кажется, на связи Виталий. Ольга жалуется, что звуковик заболел, а ещё дым-машина сломалась. Вера обещала починить, но она и так занята. Доходит до края сцены, разворачивается, идёт назад. Один круг, второй, третий… Я смотрю спектакль о режиссёрке, которая на топливе из чая пытается удержать наш разваливающийся театр на плаву. Костюм — терракотовый твидовый пиджак, реквизит — мобильник. Могла ли такая героиня пойти на всякие ужасные вещи? Найдётся ли у неё время и силы для мести? Возможно. Но это скорее вызывает уважение. Петя вертит в руках собранный кубик. Покидаю сцену, мысленно обещая вернуться. Ольга, как и я, пришла сюда не просто так. Она тоже понимает — это самое спокойное место в мире. Здесь я могу жить и умирать, когда захочу. Я выйду завтра и отыграю спектакль. Не провалится же сцена подо мной, в конце концов. Стоило бы думать о пьесе, но я прокручиваю в голове тот день раз за разом. Иду домой, готовлю, лежу на диване, пытаясь уснуть, и думаю-думаю-думаю. Кабинет директора с табличкой, которая вечно висела криво. Запах свежей краски — после её смерти в школе начали капитальный ремонт, пытаясь забыть. Нет, не о краске надо думать. Люди, те люди… Женщина и мужчина, сгорбленная старушка — бабушка. Трое. Нет, четверо. У неё была сестра. Перевернувшись на бок, пытаюсь вспомнить так сильно, что лоб морщится до боли. Как же её звали? Может ли это быть Алсу? Или Вера? Или Ольга, если сестра старшая? Почему так сложно! Тянусь за телефоном; Иосиф берёт трубку после первого же гудка: — Что-то случилось? Мне приехать? Было бы неплохо, думаю я. Но сначала стоит разобраться со смертью. — Нет. В смысле, я хотела сказать, — слова путаются, роль слишком сложная, — я кое-что вспомнила. Та девочка, в нашей школе училась её сестра. — Старшая или младшая? — спрашивает он. — Старшая. Кажется, — снова морщу лоб; сколько же грима мне придётся наложить завтра. — Я подумала, это пригодится. — Ты права. У меня есть одна идея. — Какая? — я готова вскочить с дивана и побежать к нему исполнять очередной странный план. Иосиф, кажется, усмехается в трубку. — Пока не могу сказать. Нужно сначала попробовать. — Не успеваю я возразить, он говорит: — Увидимся перед спектаклем. И, Лана… — Да? Сама не знаю, чего я жду. А он шепчет: — Будь осторожна.