Серия 1: Смена караула

      — Та-а-ак... нашли, значит, непьющих...       Озадаченно теребя фуражку, капитан Леви Аккерман взирал на представшее пред ним пополнение.       — Товарищ капитан! — отдавая честь, перед строем выступила статная, мальчишеского какого-то телосложения и даже стриженная коротко блондинка. — Первое и второе отделения третьего взвода пятой роты отдельного зенитно-пулеметного батальона прибыли в ваше распоряжение для охраны объекта! Докладывает помкомвзвода старшина Бананова!       «Кого ж ты мне, Эрвин, паршивец этакий, всучить удумал...»       Перед капитаном гордо вытянулись зенитчики, а если вернее — зенитчицы. Сплошь молодые девахи. Да радостные какие. У некоторых взгляды и вовсе оценивающие, как у той вон, с глазками зелёными да волосами чудно́го малинового оттенка. Ясное дело, бабы местные тоже к Леви приглядывались да штучками своими женскими охмурять пытались. Не на того только напали! Это у парней молодых, что недавеча тут службу несли, свербело, вот и лазали под бабьи подолы, самогонкой радушных хозяюшек угощались и дебоширили. Одурели от спокойствия, словом, места-то тихие, раз когда самолёт какой пролетит, а в остальном — тишь, благодать и полная деревня до ласки голодных молодух да вдовушек.       Леви же был честным советским офицером, для которого превыше всего был устав, и чего не было в уставе — того не позволял себе и Леви. Хотелось в подчинении иметь бойцов, в том же ключе мыслящих да в руках себя держать умеющих. Пользуясь коварно старой дружбой, не отлипал капитан от Эрвина с просьбами о пополнении объекта ответственными людьми, коих самогонка с юбками не совратят. «Где ж я тебе найду таких? — нервничая от капитанского напора, отвечал Эрвин. — Весь фронт перерой, и не найдёшь таких, чтоб на целых два отделения!» А Леви, не довольствуясь отговорками, всё теребил да теребил командующего. Вот и дотеребился... Ай да Эрвин, видать, решил «на тебе» этакое показать. Вроде просьбу и удовлетворил наконец, а вроде и...       Что ж, новое пополнение хоть за юбками бегать не станет. Надо полагать.       

***

      Первым делом надлежало сладить казарму, устроить которую решено было в пожарном сарае. На постой к хозяйкам, как то не без удовольствия мужчины делали, зенитчицы идти отказались, ещё и хватило наглости вежливо так, со всем уважением, с товарища капитана требовать обустройства помещения.       — Значит так... Там инструмент, там материал. Берём инструмент, берём материал, и ладим нары, — распорядился капитан. — Чего таращки таращим?       — Но товарищ капитан... не умеем мы! — протестовали девушки.       — Тут дело не в умении... и вообще ни в чём. Дело в самом обустройстве казарменного помещения.       — Товарищ капитан, это не по сценарию совсем!..       — По какому ещё сценарию? Мы в кине, что ли? Или в рассказе дурачка какого? Всё, работаем-работаем!       — Товарищ капитан, мы зенитчицы, а не стройбат!       — Хороший боец хорош во всём! Физический труд - он оздоровляет и полезня... э-э-э... В общем, труд из обезьяны человека сделал, чтоб вы знали. Терпенье и труд мозоли натрут. Когда-то давно наши предки, чтоб обеспечить себя едой, придумали себя кормить, чтоб жить по уставу, придумали его написать, а чтоб устав исполнять, придумали строить казармы, и потому мы все здесь. А то б так и бегали с палками, камни собирали. Вот!       — Ой, товарищ капитан, ну и умный же вы! — восхищённо взирала на него янтарными глазами невысокая рыжеволосая девушка.       — Естественно, умный, я офицер и в партии состою! В партию не набирают, кого попало, туда принимают всех. А теперь — приказываю взяться за созидательный труд!       Надо сказать, созидательный труд спорился, а хитрые зенитчицы не иначе как отчасти лукавили за своё неумение, ибо обращались с инструментом куда лучше, чем можно было бы ожидать. Думали на мужика-командира всю работу спихнуть, а сами в это время прохлаждаться, чаи гонять. Смекалистые, понимаешь! Только у Леви и своя смекалочка имелась, посмекалочнее некоторых.       Но в устройстве казармы он таки участвовал со всеми наравне. Отношения с личным составом налаживать всё ж тоже дело нужное, тем более если взаправду непотребных гулянок и дебошей девчата устраивать не будут.       — Товарищ капитан, разрешите обратиться!       — Ну обращайся, чего уж. Кто обращается-то?       — Боец Максарма! — назвалась крепко сложенная черноволосая девушка с бурятскими какими-то чертами лица, таскавшая в одиночку тяжести, которые другие девушки и вдвоём еле поднимали. Сейчас бревно придерживала, пока капитан молотком работал.       — Вы воевали, товарищ капитан?       Задавала сей вопрос Максарма со странным каким-то выражением — вроде и было в нём что-то от того легкомысленного любопытства в надежде услышать про подвиги и всю эту романтику, но и что-то глубокое более, печальное.       — Воевал, — односложно ответил Леви.       — Тяжко было?       — Тяжко?.. — задумался Аккерман. — Тяжко... тяжко, да. То начало самое было, отступление за отступлением... Окружают, зажимают, бьют... Снабжение плохое, боеприпасов не хватает... Кто дрался насмерть, до последнего, оставались без патронов — с одними ножами да лопатками в бой кидались... а кто сдавался. Люди от войны бежали, военные и гражданские — все вперемешку. Как налетят «лаптёжники» — женщины и дети землю руками роют, спрятаться пытаются... Потом при отступлении всё уничтожать стали, равнять с землёй, лишь бы гадам этим не досталось — деревни, поля, заводы... Сколько людей полегло, а сколько в лагерях их щас... Готовились к ней, к войне к этой, готовились... да не подготовились...       Ни с того, ни с сего потянуло сокровенное выложить, аж перед глазами всё поплыло, так и замер с молотком в руке, перестал гвоздь забивать. Снова нестерпимый грохот примерещился, от которого долго ещё звон в ушах стоит да в памяти отдаётся, снова запах гари и крови, снова парни молодые, почти мальчишки ещё, которые с оторванными руками-ногами и кишками вывороченными плачут и зовут маму, которой там нет и быть не может. Страшно как, до онемения тела всего, до полных штанов, а всё одно в пасть твари бросайся, куда денешься, за спиной — родной край, куда фрицев пустишь — так невесть что с роднёй будет, может дом разбомбят, может снасилуют маму с сестрой, может расстреляют всех ни за что ни про что или сожгут вместе с хатой, или угонят на чужбину на каторжные работы. Но даже то понимая — не выстоять, силён вражина, будто титан какой прёт и сносит всё на своём пути, километр за километром, край за краем — отступление, отступление, отступление... А там у кого семьи остались, где теперь оккупация немецкая, и что в этой оккупации творится, неоткуда узнать. Зубы сводит от страха и злобы бессильной, даже у него, офицера боевого, но надо отступить, надо перегруппироваться, и так народу потеряно не счесть, а всё гибнут и гибнут, гибнут и гибнут мальчишки молоденькие, у которых вся жизнь впереди должна быть, которым жён целовать да детей нянчить, а тут раз — и снаряд, и пуля, и нет человека, и не проживёт уж жизнью, какой бы мог. Страшно лица с именами запоминать, хочется из головы их вырезать, чтоб не мучить себя ночами или даже среди дня, а всё одно там они все, в голове этой, окопались так прочно, что ничем не выбьешь уж.       — Трищ капитан, а ранены были? — вывел его из памяти тёмной и мыслей тоже не светлых голос той бойкой, с волосами рыже-малиновыми, собранными в два коротких хвостика.       Тут обратил внимание Леви, что встала работа — смотрят на него девахи, все так и позамирали в тех позах да с теми инструментами, с какими откровения командира их застали. На лицах — у кого понимание, понимание слишком болезненное, своё, фронтовое понимание, у кого — жалостливость девичья природная, у кого — интерес, а у кого и всё вперемешку.       — Да был, ясное дело, был... — отвратительно осипшим голосом ответил Леви и смущённо прочистил горло. — Как там не раненым остаться можно... Что бы я тут, не раненый, делал-то... Эх, девоньки-девоньки, какая это штука мерзкая — война. Страшная, говорят, беспощадная, говорят... Мерзкая! Мерз-ка-я! Не по-людски это! Человек человеку товарищ должен быть, а не... бомбами друг друга закидывать и штыками тыкать... Я этих войн... и там, и тут... и всегда одно и то же. Надо строить, надо рожать, надо учиться... А не дают! Приходится чёрт-те чем заниматься. Сколько сейчас всего поразрушили, а потом это всё отстраивать... Сколько людей поубивали ни за что, а потом новых рожай... О-хо-хой. Ладно уж, девочки, вы так не смотрите. Что-то я, кхе-хем... неважно.       Да что это с ним такое, в самом деле?.. Размяк в этой тиши-глади, что ли... Так и офицером перестанет быть...       Совсем уж смущённый, но упорно старавшийся того не показывать, заработал вновь молотком. Так бы себе сладить какой домик в деревне, так же молотком стучать... А промотала жизнь то по одним войнам, то по другим. Оно понятно, кто-то ж не только мирным трудом должен заниматься, кому-то и достижения советского строя отстаивать приходится. А не то плакал тот мир, где счастье для всех, где войн никаких не будет уж. И чтоб такой мир наступил — надо его отвоевать. Ну что за злая насмешка...       На лицо капитана будто маску натянули, всё одно как обшарпанную стену обоями обклеить. Маска отстранённости, равнодушия даже, а всё одно — неровные очертания стены сквозь обои проступают, так и с лицом капитанским.       Это отстранённое выражение хорошо было знакомо Максарме, которая не раз видала его в отражении.       Однажды Гриша Егер уехал в командировку на восток, а привёз с собой девочку страшной судьбы — истязали её родителей бандиты на глазах у ребёнка, истязали страшно и насмерть, да и саму девочку участь ждала бы не лучше, только не успели нелюди с нею поработать. Девочка после пережитого кабы не онемела. Ставший одним из случайных её спасителей, решил Гриша сиротку приютить. Повозиться пришлось, но разрешение на опеку было получено, и вошла Максарма в свой новый дом. Сыграло то, что человеком Григорий всё ж уважаемым был.       В новом доме Максю ждал радушный приём — заботливая и хозяйственная Карла, незамедлительно бросившаяся отдавать бедной сиротушке всю заботу и ласку, и бойкий мальчишка Эрен, чуть не болевший армией — обожавший истории о героях гражданской войны, наотрез отказывавшийся в дворовых забавах играть за белых и однажды даже прискакавший в военкомат, в ряды славных красных воинов записываться. Надо ли говорить, какую реакцию там вызвал едва десятилетний ребятёнок, изо всех сил напрягавший голос для более «мужественного» звучания и гордо объявлявший, что ему восемнадцать. И посмеялись, и поумилялись, и похвалили даже, только, говорят, ты годочков через восемь приходи, а сейчас бы лучше шёл маме помогать. Советский гражданин, он это самое, маме помогать должен. А то какой из него советский гражданин.       Посетовал Эрен, да делать нечего. Зато сколько огня в глазах! И вот этот огонь, эта страсть с целеустремлённостью, в саму Максю словно вторую жизнь вдохнули. Ведь страшные воспоминания всё стояли перед глазами, и внутри было так пусто, будто выдрали что-то. А ей, малой, и не понять-то толком, что с нею делалось. Но в Эрене огня столько... что и на неё хватало.       Годы шли, а страсть растущего парнишки не ослабевала. Всё, что достать мог про Красную Армию, её историю, её бои, её вооружение и технику — всё доставал и штудировал, да всем домочадцам бесконечными разговорами о том надоедал. Максарма то заинтересовывалась и читала вместе с ним книжки, рассматривала рисунки причудливых орудий, то уставала и скучала, а эренов запал никогда не иссякал. Потом пошла трёхлетняя война в Испании, после неё Халхин-Гол, Финская, что воинственные настроения подростка только усиливало. Всегда старался как можно скорее узнать последние известия, участил попытки пробиться в военкомат, прибавляя себе годков, умиляющимся дежурным — и тем надоел.       — Зачем тебе это, Эрен? У тебя хорошая семья. Жил бы, да радовался.       От таких слов названой сестры парнишка пришёл в великое возмущение и даже на какое-то время разговаривать с ней перестал. Как можно-то, там люди собой жертвуют за нашу советскую Родину и светлое будущее, он по возрасту тут вынужден отсиживаться, а она — «зачем тебе это»!..       И хотя семья Егеров была этническими немцами, после нападения Германии Эрен не гнушался оскорбительно именовать врагов «фрицами» и «немчурой», а военкомат принялся штурмовать чуть не каждый день. Да мал ещё был шестнадцатилетний мальчишка, чтоб на фронт пойти. И отношение к нему, как к немцу, несмотря на патриотическую бойкость, стало весьма напряжённым... Прогоняли теперь грубо, зло.       Тем временем, намечалась эвакуация — линия того самого фронта стремительно двигалась на восток, налёты немецких бомбардировщиков заходили всё глубже...       И вот, в один роковой день бомбёжка дошла до их города. Посланная сходить за хлебом, Макся бежала на всех парах к руинам дома, в котором жила последние годы с приёмной, но любящей семьёй. Изломанная Карла не отзывалась из-под завала, а Гриша и Эрен не имели возможности выбраться. Пожар охватывал остатки конструкции, застилая всё вокруг едким дымом.       — Кх-х-х... Макся... дочка... беги отсюда... кх-х-х... — сипел и кашлял Гриша, отплёвываясь от крови, попавшей в рот из рассаженного осколками очков лица.       Максарма упорно пыталась достать родных, хоть вокруг и продолжали рваться бомбы, и в любой момент одна из них могла угодить сюда. Не обращая ни на что внимания, девчушка пыталась приподнять завал, освободить... Она всегда отличалась большой силой, даже в уличных драках, затеваемых буйным Эреном, часто побивала соседских мальчишек.       Но здесь даже её сил оказалось недостаточно.       — Максарма! Максарма! — Эрен привлёк её внимание, используя полную форму её имени. И, столкнувшись с его взглядом, девушка увидела там скорее злую, яростную решимость, чем страх. — Максарма, т-ты должна выжить! Ты должна... должна бороться! Бороться! Слышишь, Максарма? Бороться! ИХ! НУЖНО! ИСТРЕБИТЬ! УНИЧТОЖИТЬ! ВСЕХ ДО ЕДИНОГО!       Его внутренний огонь умудрялся гореть ярче того, что неотвратимо подступал к беспомощным телам.       — Макся, прошу тебя... — взывал, тем временем, Гриша.       Бороться... бороться?! Они, скорее, требовали от неё сдаться! Разве могла она отпустить и бросить их... свою семью...       — МАКСАРМА! — пусть и придавленный, Эрен напряг всю мощь лёгких, чтобы одним своим голосом дать ей пощёчину, даже не прикасаясь. Девушка взаправду вздрогнула, остановилась. Дым першил горло.       — Максарма, мы обязательно победим! Мы уничтожим их! Мы заставим их страдать! Но для этого ты должна выжить! Выжить и бороться! Борись! Борись! БОРИСЬ!       Это «борись» звучало командой, приказом, который невозможно было ослушаться. Не понимая, что с ней происходит, Максарма бросила свои усилия, развернулась и сперва неуверенно, а затем всё быстрее и быстрее направилась на поиски убежища, которое могло защитить её от падающих тут и там с нестерпимым грохотом тяжёлых авиационных снарядов. Её телом будто кто-то овладел, будто воля Эрена управляла им, и хоть всё существо девушки рвалось назад — она продолжала убегать. Убегать всё дальше от воплей горящих заживо людей и пробивающихся сквозь боль яростных, ненавидящих, воинственных выкриков Эрена, обещавшего врагам неминуемый крах и расплату.       

***

      — Стучать надо, когда в помещение входите, товарищ капитан! Тут вам не хлев, а казарма!       Только что выскочивший на улицу и вставший спиной к двери Леви не знал, куда деваться от стыда. Ну точно, мог бы подумать!..       — Это что?! — скрывая неловкость, возмущённо спросил капитан, махнув рукой в сторону развешанного на верёвках женского белья.       — Неужели не узнаёте? — кокетливо спросил кто-то из девиц, за чем последовало глупое многоголосое хихиканье. Лишь бы похихикать!..       — Демаскирует. Снять немедля! — как можно более строгим голосом, но всё ещё не поворачиваясь, потребовал капитан.       — А есть приказ! — не растерялась старшина Бананова.       — Какой приказ? — Леви уж обернуться хотел, но опомнился.       — Соответствующий! В нём сказано, что военнослужащим женского пола разрешается сушить бельё на всех фронтах именно в целях маскировки.       И снова хихичут, хохотушки, чтоб их.       — Проверю! Если нет такого приказа — сам всё посымаю и сожгу! — Леви старался придать своему голосу как можно больше суровости, но, по его же собственному ощущению, получалось так себе.       — Ну зачем так строго, трищ капитан? — высунулась из-за спин более высоких подруг малиноволосая Искра Цветкова. — Уставом разве не велено чистоту поддерживать?       — Уставом велено, что боец и форма неотделимы друг от друга! — Леви аж ногой притопнул, будто желал дыру в земле пробить и провалиться туда от такого позора. — Форма без бойца — это не форма, а тряпки без, э-э-э, бесформенные, а боец без формы — это не боец, а... извиняюсь за выражение... гражданский!       — Устав читала, подобного там не видела! — едва сдерживаясь, чтоб самой не расхохотаться, заметила старшина.       — А вот... внимательней читать надо! — вконец раздосадованный, пошёл Леви прочь от казармы, не оборачиваясь.       — Да ладно вам хохотать, девочки! — когда капитан отошёл на достаточное расстояние, выскочила Петра. — Ну что вы, правда... Ему же неловко!..       — А кто тут у нас в душеньку капитана втюрился? — Искра подскочила и властно приобняла «Рыжика».       — Ничего я не втюрилась! — отпихнула от себя «Малинку» Петра, отчаянно краснея и от неловкости заправляя прядь.       — Втюрилась-втюрилась! — настаивала на своем Искра, которой вторили другие девчонки, по-доброму посмеиваясь.       — Да ну... да ну вас! — Петра влетела в казарму и завалилась на нары, пряча совсем уж краснющее лицо.       — Ой, девочки, ну не задирайтесь! — попросила тихая и застенчивая Кристинка Ленина. — Что ж вы так с человеком...       — С которым из? — поинтересовалась Искра.       — Ладно, вправду полно задираться, Цветкова! — строго обратилась к Искре Бананова. — У нас тут некая дисциплина всё-таки завалялась где-то.       — Есть не задираться! Служу трудовому народу! Детей и капитанов не обижаю! — комично состроив серьезное лицо, вытянулась и отдала честь Иска. Девахи расхохотались пуще прежнего.       Старшина только вздохнула.       

***

      Много где довелось Леви повоевать и навидаться таких страстей, что невозможность уснуть по полночи давно стала для него обыденностью. Но вот целых полвзвода военнослужащих-женщин были той страстью, к которой бывалый советский офицер оказался неготов совершенно.       — Рина, Нита, Милка — в караул! Макся — разводящая.       Разве это команда? Развод караулов полагается по всей строгости делать, по уставу. А это насмешка полная, это надо порушить!       — Да кому оно надо, товарищ капитан? — только и отмахивается старшина на офицерскую претензию. Даже без дерзости, а скорее будто говоря с заигравшимся в «солдатиков» мальчишкой, относящимся к этой игре неоправданно серьёзно. — Главное ж обязанности чтоб выполнялись, а как команды звучат — то дело третье...       — Это никому не надо, но раз надо — значит, надо! — строго отвечал Леви. Бананова же лишь улыбается загадочно, как все женщины умеют, что-то там себе на уме имея, а что — не угадать!       Он уж и в казарму боялся входить, ибо зенитчицы со своими женскими штучками горазды были ввергнуть ветерана нескольких войн в полнейшую растерянность и небоеготовность. То в полуголом виде развалятся, то еще чего учудят — хоть проси Эрвина снять с командования и отправить на передовую, где всё привычное, до жути привычное. А тут, с бабами этими, какой-то, уж простите, совсем беспредел!       Вот, например, пересиливая себя — хочешь не хочешь, а проверять личный состав и помещение надо! — вошёл он раз в казарму, а там... а там...       — Это что-о-о-о-о-о-о такое?! — так на входе замер и вылупился, рот открывает-закрывает.       — Ой, товарищ капитан, здравия желаю! — пунцовея, подскочила к нему Петра и, трезвым рассудком такого не придумать, цветочек ему за ухо приткнула!       А он, ошарашенный, взглядом по всей казарме водит, голову выворачивает, как сова какая.       Везде цветы! В самодельных вазах из банок консервных, просто на столе лежат, по стенам развешаны, из-под матрасов торчат! И на головах у проказниц в виде венков! Всё в цветах!       — Эт-то что такое?! — повторил Леви, выдёргивая цветочек у себя из-за уха. — Вы тут чего... это как... это когда... это зачем...       — Красоту ж наводим, товарищ капитан! — откликнулась Сашка. — В красоте, оно ж красивше!       — Какую ишшшо красоту?! — Леви чуть не задыхался, пока паршивицы хихикать опять изволят вполголоса. — Вы что вообще... вы понимаете, что вы делаете?! Какие ишшшо цветы?! Если делать нечего — так сидели б, зубрили устав строевой службы, как заведено! А такого в уставе... в уставе... нет такого в уставе!..       — В уставе нет, а в правилах есть, — лыбясь вместе со всеми, ответила Бананова, напяливая себе на макушку один венок прям поверх другого.       — В каких правилах?! Фамилия-имя-звание того, кто эти правила ввёл!       — В правилах хорошего вкуса! С цветами-то жизнь ярче, глазу приятней с цветами.       — Да и носу тоже... — добавила Искра.       — «Правилах хорошего вкуса», понимаешь! Вы б ещё клуб хорошего вкуса тут организовали! Можете ещё цветочков в немецкие самолёты побросать, чтоб они от такого дела впали в полное непонимание и потеряли управление! Вам тут что, цветочный магазин?! Нет, это — казарма! Это армия! В армии всё должно быть паларерь... паралерь... и пердп... перди... хватит хихикать тут!.. с прямыми линиями и ровными углами! А у чего прямых линий и ровных углов нет — то валяется! Устав...       — А устав к нам не пристав! — откликнулась уставшая от командирских нравоучений Искра.       — Это что ещё значит — «устав не пристав»?! Ты хоть слышишь, какое кощунство говоришь?! — напустился офицер.       — Ну право слово, товарищ капитан! — снова подскочила к нему Петра и, отчаянно краснея, сняла с него фуражку, вместо неё одев на макушку Леви венок. — Мы же женщины, всё-таки, нам красота нужна! Ах! — она сложила руки, любуясь командиром.       — Нету! — Леви грубо сорвал венок со своей головы и вернул фуражку на место. — Нету здесь женщин! Есть бойцы и есть командиры! Война идёт! И покуда она не кончится, все в среднем роде ходить будем! По уставу!       — Товарищ капитан среднего рода, ну это как-то слишком!.. — поджала губы Бананова, награждая Леви укоризненным взглядом.       — Не делайте мне нервы — их есть ещё где испортить! Что ж это такое делается... — покачав головой и ещё раз осмотрев помещение, Леви досадливо цыкнул, круто разворачиваясь на каблуках.       — Товарищ капитан, ну не уходите! — встрепенулась Петра. — У нас чай травяной, цветочный! Хотите?       Глубоко вздохнув, Леви потянул дверь, но на самом пороге обернулся, вновь всех оглядел, укоризненно сказал:       — Одно слово: бабы! — и был таков.       — То «женщин нет», то «бабы»... определился б хоть! — крикнула вслед уже вряд ли слышавшему её офицеру Нита.       Расстроенная Петра села, снимая венок с самой себя и бессмысленно его теребя, выглядя так, словно готова была расплакаться. Кристинка пододвинулась к ней, ободряюще гладя по руке.       — Эх, жалко мне его... — сказала, тем временем, подпёршая ладонью подбородок Искра, глядя через окно вслед уходящему капитану. — Мужику лет под тридцать уж, а один устав в голове, да всякие паларелипипеды. Верно, и не целовался ни разу... в уставах-то поцелуев нет...       — А вот, может, и целовался... и не только, — отмахнулась старшина.       — Да что вы, девочки? — Искра посмотрела сперва на Бананову, а затем оглянулась на остальных. — Вы что, сами всё не видите? Где ж ваше женское чутьё! Эх, вы... Эй, Петра, ты чем горевать, подумай-ка лучше, как нашему трищу капитану головку-то подправить, и не только головку. А то уж совсем, видать, удумал никого не осчастливить... Не дадим капитану пропасть!       — А ч-чего я сразу? — испуганно подняла глаза Петра.       — Ну как чего? Ты ж в нашего душеньку офицера влюблённая, с первого взгляду, так сказать... Дерзай, заодно и сама поцелуешься наконец.       — Да я... чтоб ты знала... целовалась уже!       — Это с кем это? С деревом каким?       — С человеком! — Петра подскочила и кинулась вон из казармы.       — О дела... Я надеюсь, человек тот не среднего рода был!       Часть девушек прыснули, часть осуждающе покачали головами. Недовольной выглядела и Бананова.       — Ты бы, Цветкова, думала, прежде чем языком чесать... Не видишь, что ль... Ещё про чутьё женское тут рассказывает.       Под молчаливым коллективным осуждением Искра немного стушевалась, потупила взор, не нашлась более с дерзкими ответами.       Петра с тремя ближайшими друзьями состояли в одесском комсомольском кружке. Пёстрая у них была компания — сама Петра гречанка, Гюнтер Шульц немец. Были ещё Олег Борзов, сам себе придумавший звучное прозвище «Орёл», но друзьями часто звавшийся то «Борзым», то «Оруном», и парень с причудливым именем Эрд, означавшим «Эра Революционных Достижений» — что тут скажешь, идейными его родители были людьми.       После начала войны по инициативе НКВД в обширных катакомбах, простиравшийся под городом, были организованы партизанские базы. Многие люди нашли себе убежище в тех катакомбах, спасаясь от бомбёжек, многие евреи укрылись здесь от чисток и примкнули к партизанскому движению.       Четверо друзей с большим рвением участвовали в рискованных и порою совершенно безумных операциях по борьбе с наводнившими город румынскими войсками. Это было хоть и страшно, но в то же время — волнительно, давало почувствовать причастность к общему великому делу, к борьбе за спасение общей советской Родины.       Успехи партизан вызвали жестокие ответные меры — и без того тяжёлая жизнь подпольщиков осложнялась тем, что фашисты принялись бетонировать и минировать выходы, пускать в ходы отравляющий газ, травить воду. Оказались среди партизан и предатели, обрекавшие партизанские ячейки на печальный конец.       Во всех этих условиях друзья-комсомольцы продолжали быть друг другу надёжной опорой. Сама собой сложилась иерархия, по которой формальным лидером их группы стал рассудительный Эрд, впрочем, охочий до шуточек порою сомнительных, мягко говоря. Разок, неся дежурство, прикорнули Петра с Олегом-Орлом-Оруном, друг к дружке привалившись, подошёл Эрд, посмотрел на это дело, да как гаркнет:       — Оружие на пол, руки за голову, всем лежать, мордой в пол!       Те спросонья подскочили да за оружие похватались, чуть не дошутился старшой товарищ до того, чтоб свои же свинцом угостили.       — Дурак! Идиот! — напустились на хохочущего Эрда донельзя смущённые и возмущённые горе-караульные.       — Ты б их так не шугал, — посоветовал подошедший Гюнтер. — Обделаются ещё с перепугу, будешь потом нюхать.       — Гюнтер!.. — раскраснелась от возмущения и невольного стыда Петра, а Олег, пытаясь тоже возмутиться, прикусил язык, что часто с ним случалось.       Такими моментами и разбавлялись тяжкие, страшные партизанские будни. Что бы ни случилось — товарищи всегда были рядом. Порой они спали, прижимаясь друг к другу, помогая согреться, и Петра могла крепко заснуть, чувствуя надёжные мужские плечи.       С Олегом они часто ссорились, потому что острый на язык парень то и дело сбалтывал какую-нибудь глупость либо начинал хорохориться, хвастаться личными успехами на операциях, несколько снисходительно отзываясь о друзьях. Сколько тычков в бок и подзатыльников от подруги ему доставалось! А Эрд, видя их перепалки, не упускал случая подразнить, женихом и невестой называя. Они на такое возмущаются, дескать, мне на кой этот языкастый балбес сдался, а мне на кой эта мелочь визгливая сдалася, уже на Эрда сообща орут, а он только хохочет.       Дошутился до того, что в какой-то момент и вправду вспыхнуло между, казалось бы, непримиримыми Петрой и Оруном то самое — при всех своих недостатках товарищем Олег был надёжным, не раз рискуя жизнью ради других, чем в итоге и растопил гречанское сердце. Посему застал их однажды Эрд целующимися, да так и присвистнул.       — Н-да... шутка вышла из-под контроля. Ну да ладно, нам-то что. Совет да любовь!       Любовнички тут же друг от друга бросились, как ошпаренные, только скрывать что-то смысла уж не имело. Эрд их, на правах старшого, вскоре и обвенчал. По-капитански.       А вот дальше поцелуев у «молодожёнов» так ничего и не зашло — стеснительные больно оба оказались, даже целовались и то всего пару раз, в основном за ручки держались только. Может, и надо было, ведь долго продлиться тому «семейному счастью» было не суждено — положение партизан ухудшалось, основатель движения с ближайшими соратниками из-за предательства были схвачены, подвергнуты жестоким пыткам и казнены. Друзья провели под землёй многие мучительные месяцы, выбираясь на поверхность лишь на редкие рискованные операции, а озлобленные румыны в попытках покончить с подпольщиками действовали всё жёстче. Как бы ярко ни горело пламя в юных непокорных сердцах — не было им тут больше места, нужно было выбираться, выходить из зоны оккупации, пересечь линию фронта, добраться до своих. Так состоялась отчаянная попытка прорыва четверых человек на поверхность...       Упали сражённые пулями Гюнтер и Эрд, а Олег повалил Петру на землю, заслонив любимую от разрыва гранаты ценой собственной жизни. И всё же, в ту злополучную ночь ей удалось спастись, а позже — даже перебраться в Россию, где девушка уже официально записалась в РККА, имея все причины для мести врагу... и надеясь, что жертва друзей, благодаря которым она стала единственной выжившей, была не напрасна.       Вернуть любимых людей месть уже не могла, но если она принесёт достаточно пользы фронту — сможет успокоиться мыслью, что погибшие товарищи гордятся ею.       Искра, покинув казарму, неслышно приблизилась к скамейке у реки, на которой сидела Петра. И услышала тихие всхлипы.       — Петрушка, ну ты чего!.. — обеспокоенная Цветкова подсела и тронула её за плечо. — Я... слушай, да я ж не со зла!.. Ну, сболтнула лишнего... ну подумаешь... ну хочешь, я тебе помогу капитанчика нашего соблазнить, а?..       — Да н-не в этом дело... — шмыгнула носом Петра, но дальше ничего не рассказывала.       Молчание затянулось, и Искра, погладив Рыжика по голове, сказала:       — Поняла я теперь всё... Сперва, как дурочка, не подумала... а теперь поняла. Ну прости меня, дуру разэтакую. Мне тоже есть, о чём поплакать, коль уж на то пошло...       Бойкость стала отличительной чертой Искры ещё с детства, где она предпочитала носиться с мальчишками с верхнего этажа приюта тихим девчоночьим посиделкам. Ох не зря ей досталось такое необычное имя — Искра, из которой пламя революции разгорается... Не лезущая за словом в карман, она порою огребала за свой острый язык, но всякие синяки её не смущали — сама могла наставить. Одним из любимых занятий было покидать территорию приюта в неположенное время. И притаскивать с собою бездомных животных, включая даже птиц. Ох и намучилась с нею администрация, а никак это чудо не перевоспитывалось — правила, говорит, нужны, чтобы их нарушать. Но золотое сердце всегда готовой всем помочь девчушки изрядно смягчало и отношение к её выходкам.       В очередную из самовольных своих вылазок за стены детдома Искра познакомилась с парнишкой, носившим ещё одно необычное имя — Фурлен, Фурманов-Ленин, значит. И не самую идейно верную фамилию Церквин. Сидел этот парнишка посреди ночи на скамейке и, стыдно сказать, курил. Не робкого десятка Искра к нему подсела и попросила дать попробовать, после чего долго кашляла и получила несколько ощутимых ударов ладонью по спине.       — Привыкнуть надо, — сказал Фурлен, а ещё откашливающаяся Иска кое-как выговорила:       — Ну и... гадость...       — Так-то да...       Разговорившись, выяснилась причина, по которой парень пристрастился к такому недостойному занятию: его мама была тяжело больна, и помочь ей не могли даже врачи. Медленно загибалась дома под присмотром сына, пока отец пропадал в командировках.       — И что ж теперь, гадостью такой дышать?! — возмутилась Искра. — Маме очень приятно будет, если ты сам здоровье угробишь...       — Да я так... не знаю просто, что делать уже, — смутился паренёк.       — Уж точно не гадость всякую в рот совать! — бесцеремонно вырвав из пальцев нового знакомого папиросу, девчонка яростно её растоптала.       — Хах, ишь какая...       Дерзость, но в то же время заботливость Иски приглянулись ему, так что они стали время от времени встречаться, когда на то была возможность. Потом «Фуря» начал приглашать девчонку к себе в гости, познакомил с матерью и периодически возвращавшимся из командировок отцом. Домочадцам девушка тоже приглянулась, понравилась своенравным, но жизнелюбивым характером.       Когда была установлена опека, Искра переехала в новый дом. Живя в одной комнате с Фурленом, который по документам теперь, выходило, приходился ей старшим братом, она помогала ухаживать за матерью, а ещё — притащила на квартиру пару бездомных котят и даже убедила их оставить, преодолев недовольство «братишки».       Только вот, на самом деле, чувства к Фуре чем дальше, тем больше развивались отнюдь не сестринские, и в одну из ночей Искра, следуя своей решительной натуре, встала со своей кровати и прилегла на «братскую».       — Ис, ты чего... — похлопал глазами «братик», в то время как «сестричка» взяла его за щёку, притянула к себе и осторожно поцеловала.       Полночи ушло на то, чтобы убедить пытавшегося пресечь это непотребство Фурлена, не давая ему вскочить с кровати, даже оседлала и прижала к постели.       — Фурик, ну мы ж не родные брат и сестра! Ну хватит... — увещевала она.       — Родные, не родные... тебе и восемнадцати нет ещё!.. Да и мне...       — Зато шестнадцать есть! А где шестнадцать — там и восемнадцать...       — Иска, давай не делать глупостей!..       — А мы никаких глупостей делать и не будем... Мы просто будем друг друга любить...       Смяв его сопротивление, Искра получила то, что хотела. Стоически вытерпела боль, закусывая край одеяла. Почувствовала себя женщиной. Что важно — любимой женщиной.       Когда началась война, Фурлен попал в число призывников. А через два месяца после того, как он отправился на фронт, пришло известие о его героической гибели в бою против немецко-фашистских захватчиков.       Через неделю после этого известия скончалась его мать.       — Это ж война, Петра... тут такое сплошь и рядом.       Петра повернула к непривычно печальной и серьёзной Иске своё заплаканное лицо. Обменялась с Малинкой взглядом, после чего, не говоря ни слова, бросилась ей на шею.       

***

      — Ититьская!.. — капитан Леви круто развернулся, приблизившись вечером к речке и увидев купающихся голышом девушек, кои, завидев офицера, предсказуемо огласили окрестности визгами.       — Товарищ капитан, вы что же это к речке без спросу подходите! — осуждающе крикнула ему тоже нагишом стоявшая в воде Бананова.       — Товарищи, где же граница бесстыдству?! Речка — это вам что?! — задохнулся Леви от возмущения, снова ругаясь себе за спину и оттого отчаянно жестикулируя. — Речка — это этот самый, водоём общественного пользования! Нельзя тут в таком виде, это, сверкать, чем ни попадя! Вот пролетит немецкий разведчик, фотографий наделает, и всей Германии потом будет показывать — будете знать!       — Так пусть показывают! Что естественно — то не безобразно! — крикнула из воды Искра.       — Чтоб немедля привели себя в благовоспитанный уставной вид! Совсем уж: течёт для людей, понимаешь, социалистическая речка, а они в эту речку — голышом!       — Вы б лучше тоже окунулись, товарищ капитан! — под привычное девичье хихиканье откликнулась старшина. — А то в чистоте себя содержать — это тоже по уставу, знаете ль.       — Да я себя в чистоте держу так, как мало кто держит! — ещё пуще возмутился Леви. — Я почище вашего вычищен!       — А вы подьте сюда, проверим друг дружку! — Искра взметнула сноп брызг под оглушительный девчачий хохот.       — Стыдно, товарищ Цветкова, такие вещи вышестоящему офицеру предлагать! — притопнул Аккерман. — Я правовер... честный коммунист! Я вас не для того у Эрвина вытребовал, чтоб он мне, извиняюсь, гарем тут подсунул! Я просил бойцов! Которые блюдут устав! И не надо тут про то, что к вам устав, понимаешь, не пристав! Устав пристав ко всем, кто форму одел!       — А кто снял? — кокетливо поинтересовалась Иска.       Леви казалось, что от этого бесконечного девчачьего хохота он оглохнет побыстрее, чем от разрывов снарядов.       — Я всё сказал! — как можно твёрже прикрикнул он. — Приказываю прекратить околобуржуйское бесстыдство и не сверкать непотребными частями тела перед немецкими разведчиками! Кто приказ не выполнит, того отстегаю прутом ивовым по тем самым местам, которые вы тут нараспашку выставили! — уже приподняв ногу, он замер, а затем коротко и досадливо бросил: — Бабы! — прежде чем, наконец, уйти.       — Да сами знаем, что не мужики... — хохотнула Ринка, заставив захохотать и других.       — Ишь како-о-ой.... Смотрите, девочки, не нарвитесь на капитанский... ивовый прутик, — когда офицер скрылся из поля зрения, обратилась к личному составу Бананова, что вызвало ещё более оглушительный взрыв хохота, наверняка услышанный уходящим Леви.       — Отстегает... хах, а трищ капитан знает толк, — хихикнула Искра.       — Хватит тебе уж, языкастая! — Петра схватила ойкнувшую от неожиданности Малинку и погрузила в воду с головой.       — О-хо-хой, а вот так и вправду... нафотографируют нас немцы... — опасливо теребя пальцы, Кристина зашла в реку поглубже, чтоб наружу осталась торчать лишь голова.       

***

      Ночью случился налёт, вынудивший зенитчиц показать свои навыки в деле. Сработали весьма неплохо, подбив все три машины. Хотя Леви намеревался живым взять выпрыгнувшего с парашютом немецкого лётчика, силуэт которого отчётливо проступал над речным островком в ярком лунном свете, уроженка белорусской деревни Саша Брусова расстреляла того из счетверёнки, только и видать было, что опадающие горящие останки с продырявленным парашютом.       Капитан бранился, старательно подбирая выражения, которые не сильно порочили бы облик честного советского офицера, но, увидев выражение лица Саши, примолк, прокашлялся и ушёл, оставив девушку на утешение подруг.       Наутро объявил в благодарность за чистую работу банный день, раздал всем мыло, на предложение Иски попариться вместе со всеми строго отказался.       Теперь уж предстала перед всеми и отсутствовавшая на вчерашнем купании Сашка, когда, видимо, опять достала какую картофелину у сердобольных деревенских хозяюшек и грызла в укромном месте. И вот как она разделась...       — Охи... — у более чем половины девах так сердце и замерло.       — Сашенька, красавица моя, можно потрогать?.. — спросила Искра, сноровисто подскакивая к Брусовой.       — П-потрогать?.. — Саша отстранилась и прикрыла грудь руками. — Эт-то зачем ещё...       — Ну ты посмотри, какие они у тебя... пышные!..       — Разве?.. — Сашка с удивлением оглядела других девушек. Да и вправду, среди них она была обладательницей наибольшего размера груди. Если сравнивать.       — Ох, как я люблю мягенькое... дай потрогать, Сашка! Отъела ж грудищи... Ну дай!       Искра напирала, выставив руки и шевеля пальцами.       — Иск-ка, остановись... — прикрыв свои «грудищи», попросила Брусова.       В конце концов, подобное нездоровое внимание вынудило её выскочить из бани, ибо Цветкова почти загнала «грудастую» в угол. Выскакивает Сашка, стало быть, на улицу...       — Да что ж ты будешь делать! — капитан Леви круто развернулся, яростно притопывая ногой. — Перестаньте ж вы на меня голыми выскакивать! Что ж мне пройти нигде нельзя!       — Изв-вините... — робко потупилась девушка, одной рукой прикрывая грудь, а другой промежность.       — Саша... одень немедленно... приличную форму! И никогда не снимай...       — Простите... — ещё сильней смутилась Саша, но, оглянувшись на вход в баню, увидела выглядывавшую с нехорошим выражением лица Иску, так и шевелившую пальцами. — Хотя нет, знаете... мне придётся остаться здесь!       — Что значит — придётся?! А мне куда деваться прикажешь? — возмутился капитан.       — Ну вам... вы... не знаю...       — Не знают они!.. Читали б устав, всё б знали... эх...       — Ну а вы... а вы... не ходили б, где ни попадя! — перешла их обороны в атаку Брусова, удивительным образом осмелев от переполнявшего её смущения. — Чего вы всё ходите... и ходите...       — Доктор сказал ходить — я ходю! — рявкнул через плечо капитан. И ушёл.       Саша выдохнула, а затем стрельнула в Иску недовольным взглядом.       

***

      — Ну всё, девочки, вы как хотите, а я начну нашего капитанчика охмурять! — объявила однажды Искра, вплетая цветы в волосы Кристины.       — Чего это ты будешь мое... нашего капитана охмурять?! — возмутилась Петра.       — А того, что никто из вас его охмурять не торопится! Хоть бы постыдились — ходит мужик в бабьем царстве, а приткнуться не к кому...       — Да он тебе сам сто нарядов вне очереди даст, если будешь его... притыкивать, — усмехнулась Бананова.       — А вот посмотрим! Нет, даже не так — поспорим давайте!       — А вот возьму и я его первей тебя охмурю! — вскочила Петра.       — Хорошо! — одобрила Искра. — Кто ещё хочет в охмурении офицерика нашего поучаствовать?..       — О-хо-хох, что мужикам без бабьей ласки, что бабам без мужицкой... — посетовала старшина, отпивая чаю.       Петра и Иска же скрепили свой спор рукопожатием.       — Разбейте! — потребовала Цветкова. — Сашка, давай!       Брусова, запихавшая в рот целую отварную картофелину и теперь похожая на наполнившего рот хомячка, вскочила и как дала по ладоням спорщиц, что те айкнули и потирали ушиб.       — Вот ведь... сила есть, ума не надо! — недовольно посмотрела на виновато покрасневшую Сашу Искра. — Что ты всё хомячишь и хомячишь, а? Ненасытная! Нажрётся, потом воздух в казарме портит...       Саша ещё пуще покраснела и, с трудом всё прожевав, оправдалась:       — Простите, я просто... голодные годы вспоминаю, просто... и кушать хочу. Когда я маленькая была, голодала наша деревня... Тогда ни о чём другом думать невозможно было!.. Теперь вот сколько ни съем — всё мало кажется...       Иска вздохнула.       — Прости, Сашка... Но щас, вишь, тоже времена какие, тоже люди голодают. Это нам ещё везёт... Сидим тут, понимаешь... Сняли ж с фронта, торчать здесь!..       — На войне у каждого своё место, — отрезала Бананова. — Раз торчим — значит, надо торчать. Самолётики-то летают, кто-то и их щёлкать должен. Капитан-то наш вона, тоже тут сидит, хотя видно по ему, тоскливый весь, небось тоже на фронт тянет, отомстить за всё и за всех... А надо тут нам сидеть, тут наш долг перед Родиной. Такие дела.       

***

      Шёл Леви с очередным обходом территории, ревниво блюдя устав и обязанности. А навстречу ему — буйная эта Искра, чуть подскакивая на ходу, аки малая какая, и руки за спину заложив.       — Дя-я-а-а-адя Лёва!.. — «случайно» завидев капитана, оживилась Цветкова и вприпрыжку помчалась к нему.       — Дядя?..       Нет, прозвище «Лёва» он заработал давно, ещё в гражданскую, когда русские красноармейцы, непривычные к звучанию еврейских имён, окрестили так своего «сына полка». А в этой войне его стали величать «дядей Лёвой» восемнадцатилетние мальчишки, видевшие в нём надёжную опору и пример для подражания.       Но эта-то с чего к нему так обращается...       А Искра, тем временем, подскочила... и размашисто вручила букет.       — Вот вам, Левичка! — использовала она уже ласкательную форму его настоящего имени, глядя прямо в глаза.       Капитан так и замер, старательно ничего не понимая. Что такое тут творится?..       Иска ждёт, когда ж он подарок примет, уже потрясает им от нетерпения.       — Ну что ж вы, душенька, невежливо вот так стоять и ротозействовать, когда красивая девушка вам цветочки дарит! Между делом говоря, это вы мне их должны дарить, но ладно уж.       — А... э... кх... — словарный запас Леви девался в неизвестном направлении. Даже слова из устава, и те позабыл.       — А вы вот знаете, трищ капитанушка, как тяжело без мужского внимания нам тут? — напирала Искра, подойдя к Леви вплотную и аж в него упёршись. — Одни бабы в округе, а вы тут один... единственный... неповторимый... Ходите такой угрюмый, шарахаетесь от наших женских прелестей, будто девицы вам и вовсе не любы... Это ж как так назвать можно, дядечка?..       Чуть нос к носу с ним не соприкасается...       Тут-то, предчувствуя неотвратимо подступающий разврат, и вернул капитан, наконец, контроль над собой.       — Ты чего удумала опять, боец Цветкова?! — грозно вопросил он, отпихивая от себя деваху на сколько-то безопасное расстояние.       — Как «чего», знамо, чего! Хочу, душенька Лёвушка, женского счастья своего получить...       — Какого есчо женского счастья?! Тебя головой, что ли, приклали за твой язык острый?       — Ну полно вам, капитанчик! — Искра снова попробовала прорваться, но Леви предусмотрительно выставил обе руки, пресекая неуставное кощунство.       — Ты бы, боец Цветкова, головой хоть думала, что делаешь! Срамота какая, позор чести воинской!       — Да что ж вы... — досадливо цыкнула Иска. — Неужто любить — это вот прям позор?       — Любить — не позор, а в такое время и в таком месте любить — позор! Трудное время щас, одни на фронте кровь проливают, другие в тылу не щадя сил трудятся... А они тут думают обо всякой люблядской ерунде, понимаешь!..       — Ох, дурик вы, душенька капитан, как есть дурик... — бесцеремонно покачала головой Иска. — Можно подумать, за время войны ни одного ребёнка не родили! Во времена трудные любовь больше всего нужна, чтоб всё одолеть и человеком остаться... Эх, взрослый дяденька, а глупый-глупый...       Не, ну каково? Стоит тут рядовая, хамит начальству, и как ни в чём не бывало!       — Я ж, трищ капитан, хочу, чтоб и вам хорошо, и мне... Баба-то щипком жива...       — Ты это... откуда ещё выражений таких набралась?! Фамилия-имя-звание того, кто тебя подобному бесстыдству обучил!..       — Ну трищ капитан, я ж не маленькая уже!..       — А щупаться тебе всё одно рано!       — Ой, ну Лёвушка, ничего не рано... Я уж сама могу разобраться, щупаться мне иль не щупаться!       — Не можешь! Покуда я старший по званию - никаких щупаль... э-э-э... ств! Не по уставу оно! И хватит меня уже называть всякими «Лёвушками» да «душеньками»! С командиром говоришь! С офицером!       — Офицеры, офицеры... ваше сердце под прицелом... — со вздохом покачала головой Искра — Вы вот честно скажите, капитан: целовались уж с кем, иль всю жизнь так с уставом и проходили?       — Это что за вопросики ещё такие?! Ты, боец Цветкова, в край, э-э-э, как бы не посквернословить, охамела! А ну-ка немедля приказываю выкинуть из головы бабьи глупости об поцелуйчиках и щипках, это что ж получается — я шило на мыло променял, когда вас у Эрвина вытребовал?! Никакого разврату на вверенном мне объекте!       — Совсем дурак, капитан! — Искра размашисто припечатала букет цветов к его груди. — Совсем-совсем! Дурак-дурак! Да я, чтоб вы знали, тоже на фронте побывала, и человек любимый у меня... смертью героя погиб, как написали. А я вот на фронте узнала, как там обычно гибнут. Упадёт снаряд, посечёт человека так, что страшно смотреть, и так он умирает, ничего от боли не соображая. И я вот думаю, а коли мой Фуря так и погиб? А, трищ капитан? Вот что последней его мыслью было, воспоминанием? Как он там корчился и стонал? Я вот думаю об этом, и сна мне нет.       Леви молча стоял — не знал, что ответить.       — А мы ведь... а мы ведь о жизни с ним говорили!.. — продолжала Искра. — Жизнь свою будущую с ним обговаривали... И что же мне, жить перестать теперь? Вот скажите, душенька капитан? Мне теперь до конца дней жить себе не давать? А он бы такого захотел? А я вот не знаю, захотел бы он иль нет — мы о том не разговаривали! Сначала и мыслей таких не было, потом времени уж не нашлось... А вы про «бабьи глупости»... эх!..       Круто развернувшись, Цветкова направилась к казарме размашистым, злым каким-то шагом. А Леви остался стоять с букетиком цветов полевых, молча провожая её взглядом.       Глубоко вздохнув и глянув на этот букет, пошёл он в хату, где привечала его хозяйка, нет-нет да тоже соблазнить норовившая. Пришёл, думает — ну цветы хоть в вазу какую поставить, — а там смотрит, какова картина: хозяюшка со старшиной Банановой сидят, чаёвничают!       — О-о-о, Леви Кенниевич, кого ж осчастливить удумали? — тут же кокетливо поинтересовалась Бананова, кивнув головой на букет в руке офицера.       — Да я это... это, — донельзя смутившись, Леви просто положил цветы на подоконник.       — Подите к столу, дорогуша! — засветилась хозяйка, называвшая его «дорогушей» при каждом удобном случае. Хоть не «душенькой».       Делать нечего — сел за стол, со вздохом фуражку снял. Уж совсем внутри растерянность небывалая, ни в одном бою которой не было...       — Кому букетик-то нарвали? — хитро прищурилась старшина, прихлёбывая чаёк.       — Да я это... не я... это это... не это...       — Смутившийся какой! — возмутительно не по уставу поставила Бананова локоть на стол, щёку ладонью подпёрла и глядит на него ласково да мечтательно. Эта-то чего удумала тут, а?! Чего эти бабы удумывают вечно!..       — Вы ж, товарищ капитан, понимать должны, что не со средним родом таки, а с женским коллективом дело имеете. А женский коллектив, он такой... особенный. У кого из девчонок парень на фронте загинул, а у кого никакого парня ещё и не было... А все любви хотят, Леви Кенниевич, все хотят. Никого нету, кто б любви не хотел.       Леви лишь хмуро на неё уставился, даже слово сказать опасаясь — вечно загонят в неловкое положение, а потом промеж собой хохочут так, что фрицам на фронте поди слышно. Бабы!       — Вы бы, товарищ капитан, уж не знаю, пристроились бы к кому, что ль... Мужчина вы видный, девчонки только и знают, что болтают про ваше мужественное лицо и, хе-хе, крепкий стан. Надобно вам выбрать кого и остальным дать знать, что всё, застолбил кто-то за собою счастье женское...       — Ты, старшина, вот к чему это щас ведёшь, а? — не мигая, Леви смотрел девушке в глаза, даже не обращая внимания на поставленную перед ним хозяйкой тарелку.       — К чему, к чему... догадаться б уж могли, к чему... — Бананова не по уставу расстегнула верхнюю пуговицу, как если бы ей было душно, с таким едва томненьким взглядом. — Я, как старшина, тоже ответственность несу за их этот... нравственный облик, и всякое там такое. Со мною, как со старшой по званию, вам и удобней будет... А девки уж посмотрят, поймут, да и отстанут, ибо куда уж им поперёд старшины лезть. И все эти забавные неловкости прекратятся. Что думаете? — опять чайку прихлёбывает, глядя до того хитро, что аж прям хоть сквозь землю провались.       — Я думаю что? — Леви побарабанил пальцами, усердно соображая. — Я думаю, что у меня сегодня голова болит. Так что прошу в покое оставить!       — Это у вас... от контузии?.. — вроде бы даже искренне забеспокоилась Бананова.       — Ага, от неё, от неё... Там, в голове, пять осколков ещё не вынутых... Пойду голову под ветер суну, помогает обычно.       Встал, да и чуть не выскочил из хаты, при том фуражку позабыв. Что ж это такое делается, а! Куда ж устав девался, что до такого бесстыдства дошло, чтоб средь бела дня до командира, до офицера, домогаться!.. Ещё и старшина туда же — ни стыда, ни совести, ни...       Дошёл в смятении до реки, уж невольно опасаясь, кабы опять голых купальщиц не застать, да увидел только Петру, сидевшую на скамейке, и чего-то у неё на лице блестело.       — Боец Петра?       Девушка подскочила, отдавая честь, да так следы слёз с лица и не утерев.       — Вольно, боец Петра, чего хнычем тут? — спросил Леви, приближаясь. — Ну садись уж давай, рассказывай. Чего там приключилось? Цветкова тебя задразнила?       — Да что вы, «задразнила», будто в детском садике... — смущённо пробурчала Петра, усаживаясь и резкими движениями утирая влагу с лица.       — Хех, ты прости меня, боец Петра, выглядишь больно по-детски, — капитан, тоже присев, взглянул на неё как-то отечески, отчего совсем неловко стало. И ему самому, хоть виду не подал.       — Устав знаешь, боец Петра? А устав учит, что командир — он не только военачальником, он ещё и воспитателем обязан быть... Так что прости мне это моё... — он неопределённо повертел рукой в воздухе.       — Вы, товарищ капитан, и правда только по уставу мыслите? — янтарные глаза уставились на него с какой-то печалью.       — Ну я ж боевой офицер, как тут без уставу-то... — вздохнул Леви. — Ты мне лучше рассказывай, чего приключилось, что ты тут в таком неуставном виде влагу по лицу растираешь.       — Да я... — потупилась девушка. — Ой, давайте об этом не будем?.. Вы знаете... на войне много чего бывает, что потом и пореветь охота...       — Уж то знаю, — глубоко вздохнул Леви, пусть за собой и не помнил уж, когда последний раз ревел. Если б он себя не приструнил, власть над своими чувствами не взял — то, верно, давно б уж загнулся, всякую волю к жизни потерял. А ему, как командиру, ответственному поперву за чужие жизни, нежели за свою собственную, никак не пристало расклеиваться. Вот он раны свои и прикрывал, виду о боли не подавая, и то не только о ранах тела имеется ввиду. Командир — пример для воинов, образец стойкости и дисциплины. Куда ж ему расклеиваться...       — Товарищ капитан... вы только не ругайтесь... можно поближе к вам подсесть?..       — Ё-моё, Петра, и ты туда же...       — Изв-вините... — потупилась девушка со столь обречённым выражением лица, что Леви неожиданно для себя смягчился.       — Ох, чего ж мне от вас, девок, терпеть приходится... Ладно уж, давай, подсаживайся.       Петра в одночасье просияла, только солнечные лучи из неё не ударили. Быстро-быстро, словно боясь, что командир передумает, пододвинулась вплотную и, прикрыв глаза, положила голову капитану на плечо.       «Н-да», — подумал Аккерман.       Какое-то время так и сидели, потом неловко стало, что он тут, словно в камне высеченный, застыл, так что поднял Леви руку, по плечу девушку потрепал, по волосам осторожно погладил. Она так глаз и не открывала, будто боясь, что стоит это сделать — и всё пропадёт, сном окажется. Только улыбнулась шире, счастливей.       — Всё, Петра, хорошо будет. Выиграем войну, и всё хорошо тогда будет.       — Ты мелкая такая, Петра, сколько росту-то в тебе?.. — Эрд положил руку на голову напарницы.       — Невежливо спрашивать такое у девушки! — возмутилась та.       — Да ладно, чего возникать сразу... Я ж не говорю, что это плохо, наоборот — такая маленькая милая девочка...       — Я не милая! — мило надулась Петра.       А он только усмехается по-доброму, волосы ей гладит мягкими жестами.       — Ай, Эрд! Ну ты чего?.. Я ведь не ребёнок уже!       — Да ладно, будто только детям оно надо... Каждый хочет, чтоб его хоть иногда по головке гладили.       — Тогда давай сюда свою головку! — Петра вывернулась, обхватывая голову приятеля и самого его принимаясь гладить. Тот заразительно расхохотался. Эрд есть Эрд — серьёзный и собранный на вылазках, но всегда способный поднять настроение хоть сколько удручённым товарищам, душа компании.       Будто вновь вернулось то чувство — чувство уверенности и надёжности, придававшее ей силы в тяжкие месяцы партизанщины. Чувство крепкого плеча, как у Олега или Эрда. Только капитан больше по росту подходил, поэтому на его плече устраиваться было даже удобнее.       

***

      — Экая ж проныра!.. Ну вы гляньте: я к нему с цветами, я к нему так, я к нему этак, а эта посидела на бережку, и всё у неё само вышло! — возмущалась Искра даже не скажешь, всерьёз или в шутку.       — Не виноватая я! Он сам пришёл! — краснея, отбивалась Петра, удостоенная изрядно смущавшего внимания подруг.       — Не виноватая она... Мордашку свою поди состроила, так он и растаял!       — Ладно уж тебе, Цветкова, опять зарываешься! — погрозила старшина.       — Да а вы-то туда ж! — переключила внимание на командиршу Искра. — Это ж надо: аж на постой к нему заявиться и при хозяйке совращать! Нечестно так вообще ни разу, званием своим пользоваться!       — Ты, Цветкова, неугомонная всё же страсть! — вздохнула Бананова. — Откуда в тебе сил столько, надо б тебя тройной работой нагружать, чтоб дурила поменьше.       Иска высунула язык, безбоязненно дразня командиршу.       — Девочки, вам бы только поругаться! — упрекнула Кристина.       — Ой, а ты что ж, душеньку капитана не попробуешь чарами своим зачаровать? — Искра подпёрла щёку ладонью, хитро уставившись на смущённую Ленину.       — Да я... а что я?..       — А то никто не видел, как ты на него украдкой поглядываешь! Только, скажу тебе, тихая ты слишком, боязливая, душенька капитан тебя и не заметит... Этак Петра счас победительницей выйдет, кто с ним в обнимку сидел! Непорядок!       Кристя только сжалась, будто её в атаку на позиции врага посылали.       — Неугомонная, — повторила Бананова, выразительно посмотрев на Искру.       — Да ладно вам! О любвях говорить, это моё любимое дело! — Цветкова водрузила на голову терпеливо связанный венок. — Сыта я по горло этими вашими войнами и уставами. Мне эта зараза жизнь поломала уж... Хочу большой чистой любви, не своей — так хоть на чужую поглядеть! Макся, Макся! А давай ты, а? Ты-то уж робеть не станешь, вы с капитаном сразу, хе-хе, общий язык нашли.       — Но не в любовных же делах! — даже несгибаемая Максарма, обычно хранившая строгое выражение лица, будто бы испугалась и, если это не игра света, самую-самую малость покраснела?..       — Так это и будет твоя стратегия! Ты с ним заобщайся об этих, стратегиях, тактиках и морды битиях, и так к нему подбирайся-подбирайся, подбирайся-подбирайся, а потом Р-РАЗ! — от резкого движения Искры вздрогнули некоторые из присутствующих, даже Макся.       — Не-у-го-мон-на-я, — в третий раз, по слогам, повторила Бананова.       

***

      — Ну что, к девкам не пристаёшь сам-то?       — Сам-то? Сам-то не пристаю.       Навестил Эрвин таки друга старого, предусмотрительно выждав время, дабы Леви остыл и по приезду на начал практиковать на командующем своё искусство морды бития. Стоит щас, хитро прищурившись, даже пустой рукав на месте правой руки — и тот как-то кокетливо на ветру колышется.       Некоторые из девах отвлекались от работы, кучковались, командующим любуясь. Оно и понятно — высокий, белобрысый, бровастый, хоть и без руки, неизменно заставлял Эрвин женский пол растекаться при его виде, даже Леви тут конкуренцию не удержать. Ой хитрец, завидев подглядуний, так им подмигнул, что одна так и рухнула на руки подружек. В общем, видный мужчина, видный. Такого хоть в Германию зашли шпионом — враз почётным арийцем назначат.       — Ты так, с проверкой, или поручение есть какое с глазу на глаз? — отвлёк внимание командующего от девок Леви.       — А может, так просто, друга проведать?.. — предположил Эрвин.       — Нет.       — Ну, то твоя правда... Значит, перехожу на пониженные тона: добыли мы тут секретные документы, в которых сказано, что в вашем районе диверсанты лазить могут.       — А вот и секретные документы подъехали... — недовольно пробурчал Леви.       — Так-то объекты охраняются, и людей я пустил леса прочесать, а всё одно — посматривайте!       — Отряжу девчат посменно окрестности патрулировать, — решил капитан. — Чтоб их, диверсантов этих... Небось, на железную дорогу нацелились?       — Да кто ж их там знает... Ты посматривай главное, посматривай. Они-то захотят — просочатся, а то мы не знаем, что кто захочет — тот просочится...       — Да уж знаю...       — Ну вот.       — Чаю бахнешь, раз уж приехал?       — Да-да, товарищ командующий, давайте чаю бахнем! — тут же крикнула Бананова, будто в шаге находилась и слышала каждое слово, которыми они негромко переговаривались.       Усмехнулся Эрвин, на девчат поглядев, так что ещё одну с ног сбило, да сказал так отточено виновато:       — Простите, девочки, да у меня тут не вы одни под присмотром... Везде надо успевать, всё надо знать, да.       Сел в машину и уехал, стало быть.       — Эх, какой занятой человек... труженик победы! — томно глядя вслед удаляющемуся командирскому автомобилю, вздохнула Бананова.       — Полно, бабы, бабиться!       — Ой, разревновался товарищ капитан, что не на него одного смотрят! — подала голос веснушчатая Жанна, а девки что — девки сразу хихикать.       — Вас хлебом не корми, дай на мужика поглазеть... Развратницы!..       — Нет-нет-нет, товарищ капитан, лучше хлебом кормите! — тут же встрепенулась Сашка. Остальные девчонки прыснули, а то и вовсе зашлись диким хохотом. Брусова засмущалась, покраснела, сама улыбнулась.       — Будет тебе хлеб, что ж с тобою делать... — успокоил капитан.       — Товарищ капитан, а вы улыбаетесь! — подметила Милка, та, с чёрными волосами и двумя перекинутыми через плечи косичками.       — Я-т?.. Чушь не нести попрошу. Улыбаюсь я тут, видите ли...       — Улыбаетесь-улыбаетесь! — в несколько голосов принялись заверять зенитчицы. Куда уж с ними со всеми спорить. И одну бабу не переспоришь, а уж ватагу...       Решил с досады обход сделать, хоть и делал его всего час назад. И видит — прётся ему навстречу Искра с котом каким-то на руках, чёрным да в белых пятнах.       — Цветкова, ну чего ты опять тут это...       — О, дядя Лёва! — широко улыбнулась девушка. — Видали, кого нашла?       — Ты б лучше немцев нашла!       — Каких ещё немцев? Где ж их тут найти!       — А вот доложило начальство, что где-то здесь шебуршатся. Может быть. Так что ты б того, не моталась куда ни попадя. То-то вы вечно ушьётесь куда вздумается, за цветочками своими, а мне за вас переж... я хотел сказать, устава для вас будто и нету. Не пристав он к вам... Да я б знал, кого мне тут пришлют, я бы... честное слово, раздолбаев тех оставил! Хоть сидели с бабами по хатам да не вылезали никуда...       Пока Леви в сердцах выговаривался, кот на руках Искры недовольно на него поглядывал.       — Ой-хой, душенька капитан, вам бы только поворчать! О, я, кстати, котика назвала Капитаном... Капитанчиком...       — Это чего эт ты его Капитаном назвала? Это где он себе такое звание заработал?       — Да на вас потому что похож, вы гляньте, какая мордаха недовольная, — Цветкова сжала щёчки кота, отчего тот стал выглядеть ещё недовольнее.       Леви тяжко вздохнул.       

***

      Прибежали Милка с Жанкой запыхавшиеся, не иначе — опять за цветами мотались, потому что те местами к их одежде прицепились. Взволнованные...       — До того добегаетесь, что вам эти цветочки на могилку положат! — не упустил возможности отчитать подчинённых Аккерман. — Лешего увидели? Говорил же, из расположения без приказа ни ногой, да что ж вашим дурьим головушкам...       — Товарищ капитан, доложите разрешить! — отдав честь подрагивающей рукой, обратилась Мила.       — Разрешить-то докладываю, ладно уж. Чего стряслось?       — Н-немцы, товарищ капитан! — таким же дрожащим и взволнованным голосом доложила Жанка.       — Немцы? Где? Сколько? — тут же оживился Леви.       — На тропинке лесной, рядом с поляной... двое... п-прошли... с чемоданом каким-то...       — Вот оно! — щёлкнул пальцами Леви. — Фрицы припожаловали, как Эрвин упреждал... А ну-ка, в казарму дуйте, объявляйте построение! А я щас свяжусь с командующим...       Эрвин, выслушав по телефону доклад, дал добро диверсантов взять, и обещал подкрепление выслать как только, так сразу. Леви побежал чуть не вприпрыжку, чувствуя странную радость от активной деятельности по борьбе с врагом, к построившимся зенитчицам.       — Двое диверсантов, вооружённых, с чемоданом — вероятно, с бомбой. Идут, как пить дать, железную дорогу подрывать. Идут осторожно и в обход, каждого куста шугаясь, ясное дело — в тылу врага. Пойдём им наперерез, будем брать живьём. Я немецкий знаю, есть ещё те, кто знают?       — Я знаю! — тут же вызвалась Петра.       — Хорошо, Петрочка, со мной пойдёшь! — одобрительно кивнул капитан, даже улыбнулся, от этого своего странного душевного подъёма.       — Ах, он меня Петрочкой назвал!.. — пропищала девушка и рухнула в руки рядом стоявших подруг.       — И я! — откликнулась Максарма.       — Хорошо! Ещё с нами пойдут... Искра... Сашка, а ну хватит жевать, откуда ты только жратву достаёшь вечно!..       — Пжошчычэ! — вынув изо рта недоеденный кусок хлеба и наскоро прожевав, Брусова выпалила: — А можно, я тоже пойду, капитан?       Оценивающе её оглядев, Леви махнул рукой и дал добро:       — Ладно уж, если чего, сожрёшь их с потрохами.       Саша предсказуемо покраснела, а в строю предсказуемо раздались смешки, и капитану в кои-то веки девичье хихиканье не казалось раздражающим.       — Так, и ещё... — он призадумался: может, уже и хватит людей, — как вдруг из строя раздалось робкое:       — Можно, и я тоже?.. — вперёд нерешительно выступила Кристинка, отчаянно потупив взор.       — Ты-т?.. — Леви с сомнением посмотрел на низенькую светловолосую девушку.       — Д-да... — отозвалась та.       — Кристя, ну куда ж тебе?.. — Искра, по обыкновению и не думая о какой-то там субординации, положила руку на голову девчушки. Саму Иску высокой не назовёшь, а Ленина так и вообще крохотуля.       — А вот туда! — Кристина раздражённо отбила руку подруги. — Я тоже хочу фрицев бить!       — Так идём-то мы их не бить, а это самое...       — Насиловать? — подал кто-то голос. Снова смешки, а вот Кристя отчего-то очень крупно вздрогнула, что не укрылось от внимания Леви.       — Так, ладно... Ленина тоже с нами пойдёт. Всё, для захвату двоих немцев этого точно хватит. Вас, стало быть, из зенитчиц в разведчицы определяем. Собираемся и выходим!       Не понаслышке зная, как девоньки устав блюдут, отдал на сборах приказ:       — Всем разуться!       — Хорошо хоть, не раздеться... — как-то неловко пробурчала Сашка.       — А я б и разделась... — вставила своё мнение Иска.       — Да вы и так вечно поразденетесь, что мне ходу нигде нет! Разувайтесь, ну, шустрей!       Сняли сапоги, и точно — портянки у большинства намотаны на манер шарфика, да бантиком завязаны.       — С такой обувкой много не навоюете. Через несколько километров ноги до кровавых пузырей сотрёте. Всем обуть портянки вот таким манером! — он подошёл к Максе, единственной повязавшей себе всё, как следует, взял за ногу и выставил на всеобозрение, отчего щёки девушки покрылись румянцем. Потом обернулся к присутствовавшей на сборах Банановой и укоризненно произнёс:       — Пора бы уж и обучить, товарищ старшина!       Товарищ старшина отчего-то очень заинтересовалась разглядыванием потолка.       Вслед за тем, как отряд повязал портянки по уму, капитан отдал приказ разобрать и тщательно вычистить винтовки, ходя меж девушками с заложенными за спину руками и приговаривая: «Хорошо, хорошо», либо — «Плохо».       — И вот ещё что: надо кодовые фразы выучить, чтоб промеж собой на задании общаться.       — Орлёнок в гнезде, шнурки в стакане! — тут же откликнулась Искра.       — Цветки в ухе, — буркнул Леви. — И, кстати, об ухах: у врага ухи тоже есть, так что для сообщения в условиях вероятного присутствия противника надо подавать условные сигналы звериными или птичьими голосами. Кто умеет? Не хихикать, я серьёзно спрашиваю!       — Я умею! — робко отозвалась Сашка. — По-ослиному! Мне в школе показали! Вот так: ы-ы-ы-а, ы-ы-ы-а!       — Ослы здесь не водятся! — под хихиканье девушек пояснил капитан.       — Зато водятся бараны... и баранки... — и здесь не смолчала Искра.       — Цветкова, цыц! — постаралась приструнить её старшина, но нимало не смущённая Иска добавила: — О, и бананки! — без страха, а с задором, взглянув в глаза смурной командирши.       Леви вздохнул.       — Вы молодые, шутливые, вам всё легко, но поймите — это не то. За врагом по лесу охотиться — не веночки плести. Серьёзней надо быть!       — Да знаем мы уж, чай сами на фронте побывали! — напомнила Искра.       — Так, ладно. Давайте крякать учиться! Как утки! — нужным манером поднеся ладони ко рту, капитан показал крякательную науку, а девки что — девки снова хихикать. — Так селезень утку подзывает! — пояснил он глупым хохотушкам.       — Ой, товарищ капитан, это мы ваши уточки, а вы нас подзывать будете? — у Петры аж глаза засверкали.       — Молчать! Смотрите и слушайте лучше, да запоминайте. Пробуйте так же крякать! Почему не крякаете?       — Так сами же молчать сказали! — отозвалась Искра, и опять хихиканье. Вновь начинавшее раздражать.       — Что ж вы за горе такое... Так, запоминайте: два кряка — «вижу противника», три кряка — «все ко мне».       — А четыре?.. — вопросила, конечно же, Искра.       — А четыре — «стукните меня по лбу, товарищ капитан». Специально для тебя!       Всё одно — хихичут.       — Ну это же миссия, товарищи бойцы! — с укором объяснил Леви. — Нет ничего важнее, чем важность миссии! А вы всё — хи-хи, ха-ха...       Хихичут пуще.