Серия 2: Они сражались за Родину

      — Товарищ капитан, разрешите обратиться?       — Ну обращайся уж, Петра.       — А вы с командующим Эрвином друзья?       — Дыхание б лучше в походе беречь... Чего, тоже приглянулся он тебе?       — Да нет, я так... — засмущалась.       — Я, девочки, когда малой был, жил с мамой. Отец ещё в империалистическую сгинул, а там гражданская... Еле как жили, мама даже... неважно, чем занималась, чтоб прокормить нас. И вот погром еврейский у нас случился, страсть, что творилось... Маму мою тоже... того. Так я и беспризорничал, пока красные город не заняли, издали указ — погромщиков стрелять без суда и следствия... Эрвин у них старшиной был всего семнадцати годков, а мне и того десять. А подружились!.. Это он меня приметил, привёл к своим, откормили... Так я с красным батальоном потом и ходил, сыном полка, что называется... ну, или батальона. В каких передрягах только ни побывали, страшное дело — война... Но наш политрук, Шадов, объяснял, за что война идёт. Чтоб всем хорошо жилось... чтоб справедливость была... чтоб не голодал никто... чтоб ничьих мам... не того. А Эрвин за мной присматривал, наукам воинским обучал, стрелять учил... Они со своим отцом-полковником англичане, к нам перешли, к красным, во время интервенции, тоже в идею поверили! Полковник Смит потом голову сложил — с войсками до конца оставался, хоть и предлагали его вывезти... Мужик, каких поискать. И Эрвин в него пошёл. Даже офицером стал, командующим, а всё одно — кидается в самое пекло, хоть ему по званию и не положено... Видали, руки у него нету? Это он в сорок первом рядового собой от обстрела закрыл... Тяжкие времена, девоньки — что тогда, что щас... Зато каких людей куют!..       Разговорился опять при девчатах, хоть сам только что дыхание советовал беречь. Что ж в них такое есть, что выговариваться им тянет... так что даже не удерживает себя.       От рассказу командирского притихли, молча идут. Ну, оно и правильно.       — Так... а теперь давайте по науке! — спустя время отдал распоряжение Леви. — Впереди головной дозор, позади замыкающее звено. Немцы-то петляют тут, это я вам точно говорю — у них карты хоть и есть, но, как говорится, гладко было на бумаге, да забыли про овраги... Местность тут такая, что если не знать — ногу сломишь, пока дойдёшь куда. Там озёра, тут болота, меж ними леса... В болото чай не полезут, забоятся. Но шибко далеко не расходиться! Будем связь держать кряками, как я учил. Запомнили? Два кряка — «вижу противника», три кряка — «все ко мне». Так, хм... — оглядев девчонок, он решил: — Кристинка со мной, Макся и Петра в голову, Иска и Саша замыкают.       — Не сожрали б нас тут... звери какие... — задумалась Искра.       — Не водятся тут такие звери, — успокоил капитан. — Тут людей бояться надо. Ну всё, приказ слышали — расходимся, расходимся!       Разошлись, причём четыре девки недовольными выглядели — не иначе, тем, что капитан пошёл не с кем-то из них. Леви на Ленину оглядывался время от времени — притихшая какая-то, пришибленная даже... Потому её и взял с собой, чтоб присматривать и уверенность помочь развить. Тщательно по сторонам осмотревшись, решил вполголоса разговор завести:       — Ленина-Ленина... Интересная у тебя фамилия, боец Кристина...       — А? А... — засмущалась та. — Это мне в приюте дали...       — Сиротка, значит... — сколько ж их, сироток. Оно и понятно — то война, то голод, то опять война, то война с голодом...       Кристина покивала, потом решалась-решалась, да таки решилась:       — Товарищ капитан, то, о чём вы рассказывали... ну...       — Ну? — как можно мягче подтолкнул девушку к откровенности Леви.       — ...Я вам тоже сказать что-то хочу... Почему я пойти с вами вызвалась, хоть и боюся...       Амира была полной противоположностью тихой и нерешительной Кристины — бойкой, наглой, отвечавшей на язвительность других приютских девчонок когда крепеньким словцом, а когда и кулаком в нос.       Когда Амира заприметила Кристю, или «Криску», как любила ласково её называть, у той обидчиц не стало вовсе, все знали — узнает Амира, что кто-то подружку её тронул, и расправа последует немедля.       Чем она бойкой такой, дерзкой, даже сложенной как-то по-мальчишески Амирке приглянулась, «Криска» не знала, но вскоре стало ясно, что дружба с ней — это не только защита, но и безумные выходки, в которые приходилось втягиваться. Как то — ночью сбегать и по улицам гулять. То, что, поймав, накажут, или что на улице может быть опасно, Амиру не убеждало, а лишь пуще раззадоривало. И вправду ведь на хулиганов натыкались, бегали от них... Амирка раз подраться попробовала, конечно, но ничем хорошим это не кончилось, пришлось Кристе её, измордованную, в синяках и с губой разбитой, на своих хрупких плечах тащить, ясное дело — разбирательства и наказания избежать не вышло.       Кристина поймала себя на том, что её мысли об Амире были какими-то... странными. Вряд ли теми, которые одобрили бы воспитатели. Да и Амира, поняла Ленина позже, смотрела на неё так же... Тот невинный поцелуйчик в губы, может статься... и не таким уж невинным был...       Храбрость не оставила Амиру и тогда, когда город заняли немцы, а солдаты наведались в приют и изволили развлечься с малолетними воспитанницами, просто застрелив пытавшегося воспрепятствовать им директора. Спрятав Кристину в шкафу и строго-настрого запретив выходить, Амира стала единственной из воспитанниц, кто имел смелость и глупость оказать солдатам сопротивление. В своей манере — просто набросившись на них с кулаками... А Кристина, зажав рот и обмочив юбочку, смотрела в щель, как сразу трое взрослых дядек в форме скручивают не прекращавшую отбиваться и оскорблять их Амиру и делают с ней нечто страшное, от чего бойкая девушка кричала и в какой-то момент даже, сломавшись, заревела... И не было тех, кто бы ей помог — ни взрослые воспитательницы, ни сиротки, ни сама Кристина, никто не решался воспрепятствовать одуревшим от безнаказанности зверям в человечьей шкуре, которые, вдоволь натешившись со своей жертвой, просто пристрелили её... Чудом не заметили они тогда другую жертву, с которой наверняка тоже были бы не прочь развлечься, слишком вымотались от собственных зверских забав. Как хотелось верить, что когда-то потом, в боях, когда они наступали, или когда советские войска погнали их обратно, освобождая городок, эти трое нелюдей получили то, что заслуживают... А если нет, и до сих пор безнаказанно ходили по земле?.. Вот от мысли о чём сводило зубы в бессильной ярости...       — И я... я просто сидела, товарищ капитан... боялась пошевелиться... застыла, пока они... какая же я жалкая трусиха...       Встав на одном месте, Ленина не сдерживала слёз и соплей, плакала тихо, но обильно. Леви вздохнул. Ну и что ему ей сказать?.. Что всё хорошо будет? Да уж прекрасно... Эх, по сторонам ведь смотреть надо, а тут такое, получается...       Решив в кои-то веки пренебречь уставом и правилами безопасности, капитан приблизился к девушке и заключил в крепкие объятия, не заботясь о том, что она запачкает его форму. Кристина крепко, очень крепко, вцепилась в него, глухо ревя в грудь командира, обхватывая его торс так, что аж сдавила. Он же, стянув с неё пилотку, мягко гладил девушку по пшеничным волосам, давая прореветься и успокоиться... не слишком долго, конечно.       — Ну всё, всё, всё... — решив не затягивать с этим в таком месте, Леви был вынужден отстранить подчинённую от себя, осторожно придерживая за плечи. — Всё, Кристиночка... И ты меня послушай, пойми тоже: не было то трусостью... Ты жертве своей подруги не дала зазря пропасть, сама выжила. А то б и тебя... так же точно. Эх, не рассказал я вам, что и мать мою тогда снасильничали, прежде чем убить... А я бросался на них, со всем, что под руку подвернётся... хоть тоже наказала мне сидеть и не вылазить. Сам уж не знаю, как после тех побоев живой остался, да как не добили... На войне всякий свою натуру покажет — у кого она человеческая, у кого звериная... И кто преступил законы человеческие... тот сам вне всяких законов оказался.       — Я... я просто сильной стать хочу! Б-бояться разучиться! Как Амирка... она ничего не боялась... даже когда сил не хватало...       — Бояться не разучишься, — строго наставил Леви. — Всяк боится. И Амирка твоя боялась, только страх свой переступала. И я сам боюсь тоже. Все мы люди, все боимся. А на войне, знаешь, жизнь свою уберечь тоже важно. Бойцы Родине живые нужны... Поэтому слёзы и сопли утереть приказываю! Что, хоть и страшно, вызвалась на врага пойти, уже о тебе говорит. А теперь... а ну-ка, боец Ленина, крякни три раза. Как я показывал.       — З-зачем?.. — всё ещё утираясь, непонимающе подняла на него взгляд Кристя.       — Для проверки боевой готовности. Давай, ну!       Вопреки тому, что показывал Леви, едва утёршая опухшее и красное лицо Ленина просто открыла рот и трижды неловко прокричала:       — КРЬЙА... КРЬЙА... КРЬЙА... — после чего виновато посмотрела на лишь легко улыбающегося капитана.       Топая, что стадо, сбежались девахи с винтовками на изготовку.       — Товарищ капитан!..       — Вы своим топотом не то, что всех немцев распугаете, а землетрясение вызовете... табун лошадиный. Кто чего подметил?       — Да ничего... — с некоторым сомнением стали отвечать девчонки, переглядываясь.       — Ясно-понятно... Ну, а я следы видел, которые поперёк нашему ходу шли вон в ту сторону... Нам, стало быть, напрямик к гряде пройти надобно, куда они и выйдут. Видно, что плутают, точной дороги не знают... Мы через речку перейдём, да на гряде засаду и устроим. Будем их брать на переходе!       Так и потопали, а девчонки припухшее лицо Кристинки приметили, допытывать стали, как это капитан её в их отсутствие обижал.       — Да вы что... не смейте о таком даже думать!.. — напустилась на них Ленина, по-детски милое лицо которой приобрело строгие черты. — Ничего плохого мне товарищ капитан... он наоборот... наоборот он!..       — Наоборот будет оборот на, — вставила Искра.       — Да ну тебя!       Полдня ходу, и добрались до речки, перейдя ту в самом узком месте. С гряды вид открывался хороший, и позиция для засады — удобная. Не говоря о том, какие места живописные!.. Тут бы в мирное время поход устроить, ни о чём не тревожась и в напряжении постоянном не оставаясь...       Уставшие в походе, чуть не повалились.       — Ну вот, теперь можно и оправиться... — разрешил Леви, а девчонки и засмущалась, и захихикали, как дурочки. Над чем хихичут?.. Команда такая, из устава...       Перекус устроили. Сашка, ясное дело, с остервенением в паёк вгрызлась, другие девоньки даже сжалобились и хотели из своих ей добавки скинуть, да Леви запретил.       — Боец сытым должен быть по возможности, чтоб силы на борьбу с врагом были. Все едят положенные порции, чтоб никто обделён не был!       Смотрел он на них, смотрел... Молоденькие, красивые. Им бы вся эта война... Не смог в себе сожаление сдержать, высказался:       — Эх, девульки-девульки... Как же жаль, что вам в этой войне проклятой приходится рисковать... Говорят, не место на войне женщинам... Правильно говорят! Но... от себя скажу... никому на ней не место... ни-ко-му...       — Так кто ж тогда воевать будет, коли никому на ней не место? — вопросила Искра, причём без издёвки даже, а с искренним любопытством.       — Кто-кто... Да никто!.. Только вот не будет так... пока, конечно, коммунизм не победит. Вот при коммунизме... при нём ни войн, ни голода... все будут счастливы и равны меж собой, вот так.       — И умирать не надо будет? — вновь полюбопытствовала Искра.       — Конечно, не надо! А зачем умирать, когда такая прекрасная жизнь наступит? Жить надо будет, и радоваться... Только для того нам, девочки, в войне этой надо победить. Повоевать... Самое страшное, что может случиться — если страны нашей на свете не станет, Советского Союза. Это что ж мы тогда им всем скажем, кто погиб да трудился, не щадя себя? Что не справились мы? Что все их жертвы напрасными были? Что в гражданскую, что сейчас? Зря они надрывались? Всё, что мы сейчас имеем благодаря им, потеряно? Не-е-ет уж, девоньки, нельзя так, ни в коем разе нельзя... Иначе выйдет, что столько крови зазря пролито.       

***

      Дело шло к закату, а фрицы так и не объявлялись. Пришлось ко сну готовиться, выставляя дежурных. Первой Максарма вызвалась, хоть Леви и сам готов был продежурить даже всю ночь — себе он, как ни крути, доверял больше. Но ладно уж, решил положиться на зарекомендовавшую себя Максю, выправку которой давно приметил — боец хороший.       А чтоб спать теплее, предложили хитрые девахи на валежнике улечься бочком друг к другу. Леви-то, ясное дело, возмущение выказал, а девки с другой стороны зайти удумали:       — А вот простынем, кто ж будет Родину защищать?       — Вот друг к дружке прижмитесь, а я-то уж не простыну!       — А как возьмёте, да простынете! Нет уж, товарищ капитан, подьте сюда! — схватили и прям силой к себе затащили, шинелями укрываясь.       — Только без рук! — потребовал капитан, а то шалуньи уже тянут ручки его обжимать.       — Товарищ капитан... — ухо обдало горячим дыханием Кристины. — Большое вам спасибо за... сегодня.       И чмокнула его в щёку.       — Это что это ты там душеньку капитана расцеловываешь втихаря?! — возмутилась Искра с другого боку. — Я тоже хочу!       — И я! — полезла из-за её спины Петра, и так недовольная тем, что не смогла лечь вплотную к командиру. А Иска уже схватилась за капитана и губёшки тянет к его лицу...       — Да дадите ж вы человеку поспать?! — изо всех сил сдерживаясь, чтоб в голос на дурёх не заорать, возмутился Леви. — Наказание какое-то, честное слово!       — Трищ капитан, спать с такими прекрасными девушками и говорить, что это «наказание» — ни стыда, ни совести не иметь! — упрекнула Иска.       — Вот именно! — поддержала Петра.       — Что ж такое, вправду парней оставлять надо было, они хоть меня завалить не пытались...       — О-ёй, мне кажется, капитан наш душенька... парней больше любит... — колкая фразочка Искры уж никак не могла обойтись без девичьего хихиканья, причём более громкого, чем следовало.       — Кажется — креститься надо! — недовольно ответил Леви.       — Но товарищ капитан, вы разве не атеист?.. — удивилась Петра.       — Атеист! Но крещусь, когда припрёт. Когда припрёт, кто ж не крестится... Ох, прости партия... — он кое-как выпростал руку и перекрестился.       — Но вы ведь еврей! — напомнила Кристя.       — И что, еврей креститься не может? Я в детстве с батальоном ходил, там мужики крестились, перед атакой особенно. Говорю ж, когда припрёт — все крестятся...       Однако, невзирая на возмущения командирские, прижались к нему девчонки очень уж крепко, обхватив руками. Задние напирали на передних, вжимаясь в них, а их вжимая в Леви, по итогам чего капитан еле дышал, сдавленный со всех сторон.       Посреди ночи ему кое-как удалось освободиться, чтобы наконец занять место дежурного, к собственному облегчению. Едва рассвело, подползла к нему Сашка.       — Спи ещё, можно, — сказал ей офицер.       — Да не хочу я, товарищ капитан... — ответила Брусова.       — Ну ладно, оправляйся тогда...       Вот же, опять вырвалось! Ну команда, из устава, что поделаешь...       Саша покраснела, потом вместо оправления отщипнула кусочек хлеба и принялась тщательно пережёвывать, чтоб растянуть удовольствие.       Тут сороки зашебуршились. Вспорхнули с деревьев, волнуясь, перелетали всё ближе к реке.       — А ну-ка тихо! — сразу среагировал Леви. — Идёт кто-то...       Сильнее прижавшись к камню и Сашу прижав, достал Леви бинокль и принялся внимательно вглядываться. Да вслушиваться.       Вскоре вышли из-за деревьев две фигуры в серо-зелёных накидках и с автоматами. Осмотрелись... кому-то махнули... и вдоль речки дальше пошли. А за ними...       — Один... два... три... четыре... пять...       На видимое пространство выходили всё новые и новые бойцы, двигавшиеся вдоль реки за головным дозором.       Всего их насчиталось не двое, а целых двенадцать. Основную группу вёл крепкий белобрысый юноша, в середине колонны пристроились бородатый мужчина и... какая-то светловолосая девушка со лбом, перетянутым повязкой.       — Эт-то что ж мы делать будем, товарищ капитан?.. — тишайшим шёпотом спросила Саша, взглянув на Леви широкими глазищами.       — Уж точно не воздух портить с перепугу...       — Простите...       — Да-а-а, дельце плохое... очень плохое... Это ж как нам... вшестером против двенадцати... Ну, одиннадцати, девка вроде не вооружённая... хотя, может, и у неё пистолетик имеется... Ой-ёй-ёй... Просчитался я, помыслив, что раз девки только двоих увидали — значит, их только двое и есть... О-ё-ё-ё-ёй... дурак у тебя капитан... ой дурак...       — Прям глупее меня?.. — продолжала ошарашенно взирать на командира Саша.       — Ну, не настолько дурак... но дурак. Ладно, что теперь сетовать... надо подымать всех... И думать пошустрей, как теперь с этой задачкой справляться...       — Так засаду им устроим, дядь Лёва! — тут же бойко предложила Цветкова.       — Засады, конечно, выгадать помогают... но при таком превосходстве в численности и вооружении... Ты пойми, десять взрослых мужиков с автоматами — основная их боевая сила... А мы?.. Шесть винтовок да пара гранат... Немцы – вояки злые, это только на карикатурах их пачками бьют...       — Товарищ капитан, разрешите, я за подкреплением сбегаю? — обратилась Брусова. — Тут напрямик, через болото... я тропку найду...       — Цыц, болото! В болоте оступиться и утопнуть — болотное дело... Никаких болот!       — Остаётся засада, — заметила Макся.       — Да, видать, только засада... Пустить мы их уж никак не можем. Охрана, не охрана — всё одно найдут способ пробраться и бомбу заложить... Так что надо нам их здесь остановить.       — Всех до единого, — добавила Макся.       — Именно что! Отступать нам некуда. На этой стороне немцам земли нету. Потому что за спиной у нас — Россия! Родина, проще говоря. Что ж, есть у меня план один, в голове уже собирается... Только стрелять надо не раньше, чем через реку пойдут... и обязательно тех мужика бородатого с девчонкой живьём брать — думается, они там главные...       

***

      — Стрелку определена цель, и он всё время видит эту цель. Она, цель, постоянно перемещается, и он за ней глазами, так сказать, перемещается постоянно — вот таким образом.       — Спасибо, капитан! — ответила Кристина, приникнув к прицелу винтовки.       — Вот и хорошо... все на позициях... Сейчас они в воду пойдут... как первые начнут к нашему берегу приближаться — так и стрелять!       В воду зашли первые фрицы, в то время как предполагаемые командиры с девицей остались на том берегу, укрывшись. Понятное дело — первыми тех, кого не жалко.       Ну что ж. Лови, фашист, гранату...       Упала граната, брошенная Леви, в воду под ноги фрицам, да и разорвалась там, выведя сразу двоих. Остальные тут же палить начали, за укрытия бросились. Тоже гранатами кидаться стали...       Не зная точного количества врагов, фрицы решили отступить, потеряв как минимум четверых.       — А всё одно им через речку перебираться придётся... значит, надо того, за ними проследовать...       — Трищ капитан, сюды! — позвала Сашка.       — Чего эт ты меня, вслед за Иской, «трищем» зовёшь...       Причина оказалась самая веская: осколком гранаты пробило руку той самой Иски. Кривя лицо и сцепив зубы, изо всех сил старалась Цветкова не показывать, насколько ей больно, и храбрилась, хорохорилась, пусть слёзы и выступили.       — Врёшь, не возьмёшь!.. Царапинка...       — Не такая уж и царапинка... — осматривая руку девушки, сказал Леви. — Щас осколок выну, а перевяжете уж сами...       — А вы же что, товарищ капитан? — обратилась к нему Макся.       — А что я... А мне надо за ними проследить и завести их, куда нужно. Сразу говорю: один пойду, и не возражать тут! Вы щас переберётесь к тем валунам, а я их туда выманю... Там всех и положим... ну, не всех, конечно... скольких сможем, живыми возьмём.       — Дядя Лёва! Угробитесь!.. — запротестовала Иска.       — Не угроблюсь. Меня много кто угроблял, да недоугроблял.       — Стратегия у вас, значит, целая есть? — поинтересовалась Максарма.       — Стратегия — это пожелание того, как должен действовать вероятный противник... — задумчиво отозвался Леви, всё внимание которого было сконцентрировано на ране подчинённой. — Так, боец Цветкова, терпеть щас будешь, ибо ещё больнее будет!       — Затерплю! — храбро ответила Искра, а затем приняла меж зубов ремень.       Замычала, конечно, когда потянул осколок, слёзы так и брызнули. Но хорошо держалась, молодцом девка.       — Боль пройдёт, гордость останется, — подбодрил капитан. — Ну всё, сами дальше... а я пошёл...       — Трищ капитан! — требовательно ухватила его за рукав здоровой рукой Иска.       — А?..       — Поцелуйте, чтоб зажило быстрее!       — Тьфу, дурная... — фыркнул Леви, но таки осторожно прикоснулся губами к руке недалеко от раны девушки.       — Я в губы хотела... — надулась та.       — Губы у тебя не раненые! — ответил капитан. — Так, всё! Пошёл! Иску в тылу держите, она отвоевалась уж!       — У меня вторая рука здоровая!.. — возмутилась было Искра, но капитан уже двинулся через реку. — Вот ведь... Я же раненая, мог бы и в губы!.. Кристя, чего у тебя руки так дрожат?.. Не пугайся сильно, оно выглядит страшнее, чем на самом деле...       — Я фрица пристрелила! — дрожащим голосом поделилась Ленина, бинтуя руку подруге. — Прицелилась, и... как капитан сказал... перемещалась за ним глазами...       — Так молодец! — улыбнулась Искра.       — Да всё равно ж... человека убила...       — Не человека, а фашиста, — поправила Максарма.       — А всё равно не по себе...       — Первый раз у тебя, небось, вот и не по себе... — догадалась Искра.       — Угу, — хмуро согласилась Кристина.       — Я больше за капитана переживаю... — поджала губы Петра, выглядывая в сторону реки и видя офицера, собиравшего оружие погибших немцев.       — В бой идёт один старик, и вправду... — взволнованно покачала головой Саша.       — Никакой он не старик, а видный привлекательный мужчина в расцвете лет! — тут же напустились на подругу остальные девахи.       

***

      Собрав оружие убитых врагов, нагнав отходящий отряд гитлеровцев и зайдя к ним сбоку, Леви бросил одну из гранат, снятых с трупов, затем дал неприцельную очередь и кинулся к намеченной позиции, на бегу нарочито громко выкрикивая:       — За Родину! Окружай их, ребята! За мной, вперёд! Ура-а-а! По фашистским гадам — огонь!       «Фашистские гады» сами отвечали довольно плотным огнём, только и слышно было, как пули врезаются в деревья, выбивая из них щепки. Нередко свинцовая смерть пролетала в опасной близости от капитана, срезала мелкие веточки, но в него, как в заговорённого, ни одна пуля не попала. И вправду не зря крестился, что ли...       Далеко оторвался, уж думал — не убавить ли ход, — но чуял, что продолжат в этом направлении его преследовать. Надо ж было ещё через реку перебраться... Свои б палить только не начали, так что прежде, чем выскочить из-за деревьев, огласил всю округу выкриком:       — Э-ге-ге-гей!!! — и только потом выбежал на открытое пространство, да в водицу, по мере сил сноровисто ногами шевеля.       — Дурные! Вы чё! Назад! — зашикал Леви на девчат, которые что удумали — покинули укрытие да сами в воду бросились! Речь, конкретно, за Кристю с Сашкой. Петра тоже показалась, с каким-то виноватым выражением, мол — извините, капитан, за такое поведение товарищей...       А Брусова с Лениной его тем временем настигли да как давай обжимать прямо в воде! Кристина, которая, смешно подумать, ниже самого капитана была, прильнула к груди его, а здоровая Сашка чуть не в медвежьих объятиях сдавила.       — Вы чего, совсем е... — просипел Леви, неуклюже пытаясь освободиться от непрошеных объятий.       — Капитанчик, миленький, как же мы за вас... как же за вас мы!.. — рыдала в голос дурная Саша, и не думая отпускать командира.       — За... ду... ш-ши... — Леви едва говорить мог.       — Балбески, раздери вас буржуй! — не утерпела и выкрикнула Петра. — Ведите его быстрей сюда, немцы ж постреляют!..       — Ой, да-да... — опомнились любительницы медвежьих объятий, оказавшие капитану медвежью услугу. Теперь подхватили его, помогли побыстрее до другого берега дойти, а Леви только откашливался после сашкиного удушающего приёма. Походя лишь заметил, что разумней всех Максарма поступала — позицию не покидала, продолжала с винтовкой на валуне лежать, так что лишь он своим намётанным глазом её приметил. Ну и Искра там где-то быть должна, в укрытии. Хоть бы на рожон не полезла, когда враги подойдут...       Заскочили все в укрытие, Петра не утерпела — тоже капитана в щёку наскоро чмокнула и улыбнулась виновато, когда наградил в ответ соответствующим взглядом. Щас бы дурёхам взбучку устроить, разнос полный, выволочку, что уж там, с рукоприкладством, но не до того.       — Пойдут сейчас, девочки! Пойдут! — прошипел он шёпотом. — Позиции! Позиции займите, з-зараза!       Бросились, дурные, занимать, да и он наскоро на валун к умной Максе. А немцы тоже не дураки — было их слышно, ибо топали, листвой шевелили и постреливали «в молоко», а на открытое пространство высовываться не решались. Этак ещё решат отступить, и что тогда? Кто речку решит переходить — тот в менее выгодном положении окажется, вот и весь сказ...       Полетели из лесу гранаты. Всего штучки три. Две в воду шлёпнулись, одна даже до берега достала. Громыхнуло, воду вспучило, по камню грохнуло. Вжались Леви с девчатами в свои укрытия.       Сволочи! Ну подите сюда, заразы...       И пошли! У них выбор небольшой. Кружить тут лесами дальше неохота, видимо — может, приказ у начальства срочный. Петлять, чтобы опять в засаду попасть? Лучше сейчас разберутся со всеми, огнём подавят.       Вот и кинулись в воду первые, кого не жалко, получается. Боятся, по валунам стреляют. Понимал Леви их. Фашисты, не фашисты — тоже люди, всё-таки. Страшно так в атаку идти, когда и не укроешься толком, на заградительный огонь, укреплённые позиции. Этого в начале войны с избытком было. Даже он, опытный офицер, и тот пару раз в штаны напустил — больно жутко, неимоверного перенапряжения требует от человека, чтобы заставить себя на верную смерть нестись.       Но потому и вскипало в нём сейчас, памятью обо всём пережитом ужасе, о не счесть скольких мальчишках, которым бы вся эта война ни туда и ни сюда, которые бы учились, работали, влюблялись, семьи строили, доживали до старости, а вместо того — с обделанными штанами бежали на немецкие пулемёты и миномёты, разрывавшие на части живого человека, полного страхов, мечтаний и надежд. И теперь вот фрицы в таком положении оказывались, пусть даже фронта тут не было, и всё равно — отчасти приятно, злорадно их было в таком положении увидать, отчаянном, перепуганном. Довелось отголоски приятного чувства мести испытать там, где совсем не ожидалось...       Гранаты даже поберёг, срезал двоих из трофейного «шмайссера», грохнула винтовка Максармы, ещё одного на тот свет отправляя. Из-за деревьев опять гранаты полетели, одну кто-то аж перебросил — за спину Леви с отрядом, так что разорвалась она сзади, ближайшее дерево посекла... и ещё ногу обожгло резко, знакомым таким чувством, заставившим зубы сцепить. Да что ж такое... И так сколько осколков из него не вынули, а ещё и новые.       Новые фрицы на прорыв пошли, будто гнал их кто. Хотя как раз самое время отступить было, но шли всё равно... Впереди двое, сзади — тот белобрысый бугай, укрывавшийся и огнём своих прикрывавший. Это, получается, последние были, кроме них только бородатый командир с девушкой оставались, которых видно вообще не было.       Девочки и этих двоих срезали, а белобрысый затаился. Тут-то Леви гранату достал, уже чеку дёрнуть собирался...       Как белобрысый демонстративно автомат от себя отбросил и показался из-за укрытия с высоко поднятыми руками. А следом из леса, тоже сдаваясь, бородач с девушкой вышли.       — Ну-ка, девочки, держите их... в прицеле... — затем, набрав в грудь воздуху, Леви крикнул по-немецки: — Через реку идите! Рук не опускать! Одно неверное движение — расстреляем!       Послушались, пошли по воде. Девочки, молодцы, напряжение держат. А Леви уже заранее заготовленную верёвку разматывает, пленников связывать. Уф, нога болит... перевязать... Ладно, не так страшно, потерпит.       — На колени! — скомандовал, как только вымокшие вражины на берегу оказались. Всё ждал подлянки какой, пусть то и совсем не в интересах фрицев было, а всё одно — кто их там знает... Всяких шибанутых на войне хватает. Что там говорить, и многие красноармейцы сдаче в плен предпочитали себя гранатой подорвать вместе с врагом...       Обошлось. Связали пленных, те и не пикали, а несколько девчат с них винтовок не сводили, в любой момент пристрелят... Понимали то немцы, ой как понимали.       Только были враги надёжно обезврежены — и вновь на Леви налетели. Да теперь уже не только Сашка с Кристинкой, а все впятером, даже Искра одной рукою. Не успел капитан возмутиться — а его уж со всех сторон сдавливают, дышать нечем — грудь всю пережали. И зачмокать всё норовят.       — Ч... ш-ш-ш... — и сказать ничего не может. Например, напомнить, что даже связанные противники в постоянном наблюдении нуждаются. Поставить в известность, что у него нога раненая. И что вообще с командиром так нельзя обращаться!..       

***

      — Кх, кх... Это что ж такое делается, а... Ни белые меня не взяли... ни басмачи... ни франкисты... ни японцы... ни финны... ни немцы... а свои же бойцы чуть насмерть не придушили!.. Это что ж мне на надгробии написали б...       Девушки виновато потупили взор, кроме Макси, которая с винтовкой стерегла пленных, и Петры, которая перевязывала капитану ногу.       — Распустил я вас... — продолжал ворчать Леви. — Надо строго... строго надо! По уставу! А то... положили б нас так из-за ваших причуд... Свезло, считай, не иначе, партия за нами сверху присматривает...       — Кафытаншык, мифенький, ну пжошчыче, пожалуйшта! — от волнения жуя пайковое сало, плакала Саша. Одной рукой сало в рот пихает, второй слёзы утирает. — Мы же жа ваш так пегежевали, так пегежевали... чавк-чавк...       — Прожуй, потом говори! — строго одёрнул Леви. — Так распереживались, что чуть не убили командира — хороша любовь, чего и говорить! Я-то уж без такой любви могу обойтись прекрасно!       — Извините... — и у Петры глаза на мокром месте.       — Вот дойдём до Берлина, там Гитлера схватите, и душите его на здоровье...       — Но товарищ капитан! Мы Гитлера не любим! — запротестовали девчонки. — Совсем!       — Именно поэтому его и душите! А меня не надо.       Пленённые фрицы взирали на всё это с некоторой озадаченностью. Когда перевязка была окончена, Леви поднялся, опираясь о Петру, и подковылял к ним.       — Ну что? Взяли? — радостно спросил он у поникших врагов. — Не прошли вы! Всего пять девчонок, а не прошли вы! Никуда не прошли! А знаете, почему не прошли? Потому что советские девчонки — это вам не это! Думали, мы вас не переиграем? Думали, мы вас не уничтожим? Мы вас уничтожим!       Бородач уставился на него с молчаливой ненавистью.       — Чего таращишься, фашик? — опомнившись, Леви перешёл на немецкий: — Ну что, герры и фройлян, как звать?       — Я Фриц, бригадефюрер СС, — бородач уставился на Леви с надменностью.       — О-о-о как...       — Документы у меня во внутреннем нагрудном кармане. Не думаю, что ваше начальство будет довольно, если тронете меня хоть пальцем. Я могу быть ценным союзником... — на неприятном лице фрица по фамилии Фриц выросла наглая улыбка.       — Да ну... давай глянем карманы твои... а остальные кто?       — Райнер Браун, оберштурмфюрер, — нехотя пробурчал белобрысый, когда Леви выразительно уставился на него.       — Браун — фамилия английская, не?..       — По отцу англичанин. У нас статус почётных арийцев. — Даже в таком положении этот Райнер хранил некую гордость за своё происхождение и принадлежность к элите Рейха.       — Арийцы, понимаешь... — пробурчал Леви, роясь в одежде Фрица. — Крест железный за что получил? За то, что людей стрелял?       — За храбрость, — с достоинством ответил немец-англичанин.       Ладно, фюрер с ним.       — А ты, красавица, что скажешь?       Молодуха с перетянутыми повязкой волосами посмотрела прямо в глаза Леви и вдруг заговорила на русском:       — Меня зовут Имир Фриц, я жена этого дурака, — она качнула головой в сторону бригадефюрера. — Он, понимаете, в мистику верит, вот я его и завела сюда на поиски места призыва мифических титанов, которые сокрушат врагов Рейха. Я ещё с нашего знакомства прикидываюсь ясновидящей, яснослышащей и яснонюхающей, а он и верит...       — О чём вы там говорите?! — возмутился ничего не понимавший бригадефюрер.       Знал Леви одного яснонюхающего. Мишка Захаров, нюх отменный. С десяти километров врага чуял. Потом танк его переехал. Но не насмерть. Удивительное дело: разворотило всего, смяло, грудную клетку в кровавую кашу... а живой. Частью тела в окопе был, что наружу торчало — то и размозжило. Из больницы письмо присылал. Говорит, ногу спасти не удалось, всё остальное — удалось. Это редкое везение, на самом деле. Долго ему теперь отлёживаться, а на фронт уж, верно, и не вернуться... Тут судьбу надо по гроб жизни благодарить, что настолько малой ценой отделался. И партию, конечно. Партию грех не благодарить.       Под эти мысли достал Леви документы бригадефюрера, проверил — а правда, не врал. Ещё наглее смотреть стал — понимает, что теперь точно не тронут.       — Это какую ж птицу мы, девочки, поймали... Целого бригадефюрера ССовского! — на русском обратился Леви к своим, затем на немецком — к Фрицу: — Где орудовал до того, как сюда сунулся, фашист несчастный?..       — В округе Белорутения порядок наводил, — гордо отозвался тот.       — О, Сашка, глянь — у тебя на родине бывал ССовец этот...       Сказанул, и понял — зря, а сказанного назад не вернёшь. Побелела Брусова вся, новым взглядом уставилась на пленного бригадефюрера. Сорвала с плеча винтовку, подскочила и на Фрица наставила.       — Ты... — её лицо перекосило в непривычной ярости, настолько страшной, что и у самого Леви такой, верно, не было.       — Саша... Саша... — успокаивающе выставил руку капитан, а Фриц напрягся весь, наглый взгляд вмиг испугом налился.       — А ну приструни свою девку, капитан!.. — хоть и с испугом, но требовательно воскликнул он.       — Ты... ты... сколько людей убил, а?! — Саша обращалась к Фрицу на русском, поэтому тот ничего не понимал, но по выражению её лица и так должен был догадываться, что плохи его дела.       — Саша... — Леви боялся лишний раз пошевелиться, зная, что в таких ситуациях любое лишнее движение чревато.       — Я... я деревенская, вы же знаете, — по щеке Брусовой скатилась слеза. — А они... эти... эти звери... просто зашли в дом, и... Мы скучковались у стены, а они просто подняли... и открыли огонь... Так и решили, что мёртвая, меня ж телами привалило, а в руку попали... Боялась двинуться, там всё стреляли, а тут слышу — горит, чую дым... Выбралась, выхожу из хаты — всё горит... Постреляли людей, подожгли... и так везде... везде!.. Куда ни придут, оставляют за собой одно пепелище... Людей семьями сгоняют к рвам, расстреливают... полные рвы тел... полные рвы, капитан!.. Вы ведь еврей... вы должны понимать... тоже должны хотеть мести...       — Ещё как понимаю... и ещё как хочу, — Леви старался, чтобы его тон звучал одновременно и мягко, и строго. — Но пойми ты — живой он нам нужен. Это ведь источник информации. Если он ССовец, да не просто ССовец — бригадефюрер! — он может много чего знать... Не можем мы его просто так пристрелить, Сашка! Не имеем права! Нам о победе в первую очередь думать надо, и если то, что он может рассказать, поможет приблизить её хоть ненамного, хоть одну жизнь спасти — мы обязаны передать его командованию!       — Передать... — всё лицо Саши уже было залито слезами, она смотрела на Фрица, почти не моргая. — А там... что с ним будут делать?.. Его будут пытать... или... если он сам пойдёт на сотрудничество... то и вовсе будет жить припеваючи! Так ведь, капитан?..       Леви глубоко вздохнул.       — Саша, пойми... надо так. Тяжело, а надо. Мы и так фрицев хорошо настреляли, но этот... этот живым нужен. Нужен, понимаешь? Нужен! Не потому, что мне его хочется в живых оставлять, а из-за сведений, что он может сообщить. Тем более... если он причастен к тому, что ты говоришь, после войны его наверняка ждёт расправа. Когда не станет нужен — кто знает! Может, судить будут... к смерти приговорят... просто потерпи, Сашенька... очень тебя прошу... потерпи...       Руки девушки дрожали всё сильнее. Наконец, она выронила винтовку, которую подхватила Иска, и осела, ревя, подхваченная и обнятая другими девчонками.       Фриц, понявший, что опасность для его жизни миновала, вернул себе наглую ухмылку.       — Вот так, правильно... Чего эта девка так сопли-то пустила, а?.. — наткнувшись на хмурый, исполненный сдерживаемый ненависти взгляд Леви, бригадефюрер понимающе покивал: — А, вот в чём дело... Ну, тут дело такое — вся грязь из Европы вычищена должна быть... особенно вы. Вы давно предали свои корни, свою кровь... перемешались друг с другом... это противоестественно. Вас не должно существовать. Вы отбросы, смешавшие в себе столько грязи... Уничтожить вас надо, истребить. Всех до единого.       Боковым зрением Леви заметил, как вздрогнула Макся.       — Что смотришь? — ухмылялся, тем временем, Фриц. — Ненавидишь? Ненавидь-ненавидь, а всё одно — ничего ты мне не сделаешь, цепной пёс... Ничего ты без приказа своего начальства не сделаешь... А ты не еврей, случаем?..       — Еврей, — подтвердил Леви.       — Ха, тогда всё понятно... Ещё и коммунист, да?       — Коммунист.       — Типично, — Фриц презрительно сплюнул под ноги капитану.       Леви быстрее всякой Саши вогнал бы пулю в этого самодовольного ССовца. Точнее, устроил бы ему длительное воспитание различными изобретательными способами, подольше растягивая удовольствие и вынуждая самодовольного «арийца» молить о смерти. Но нужно было держать себя в руках. Даже Саша, ревевшая в объятиях подруг — и та смогла выдержать, пережив такое горе в свои юные годы.       — Еврей? — подал голос Райнер, шокировано уставившись на советского капитана. — Меня победил... еврей?.. — под удивлёнными взглядами пленителей Райнер... горько заплакал, не имея возможности это спрятать и утереть слёзы. — Дайте мне ружьё, я немедленно застрелюсь!..       — Почему ружьё? — удивилась Петра. — Пистолетом было бы удобнее!       — Мой позор слишком велик для такого малого калибра! — пояснил ариец-Браун.       — Тогда можно гранатой подорваться, — предложил Леви.       — Только если авиабомбой! — капризно потребовал Райнер.       Леви тяжко вздохнул.       — Ладно, чего вы все тут делаете-то? Железную дорогу, поди, шли взрывать? Где чемодан с бомбой?       Ответила Имир, и снова на русском:       — Да какая дорога, я вас умоляю... — она закатила глаза. — Я ж вам говорила уже: уболтала я их, что в этих лесах место силы есть, где можно титанов вызвать, этих самых, атлантов, да. Она же затонула, Атлантида, помните же, было такое дело, и атланты-титаны заправили плечи и затонули тоже. А эгрегор их атлантский как бы остался, и он как бы здесь. Они посомневались, почему именно здесь, я им говорю — ибо воистину, — ну они и поверили. Я просто надеялась, что мы на патрули наткнёмся в итоге, вот — на вас наткнулись. Я тогда и сказала мужу, что эти, врата атлантовские откроются и они расправят плечи, если на вас в атаку пойти, а то собирались уже разворачиваться и другой проход искать... Вот.       — Чего вы опять там разговариваете на непонятном для людей языке?! — возмутился Фриц. — Имир, что ты там ему говоришь?! Не говори ему ничего!       — Ой, как же я устала... — ответила Имир на немецком. — Слушай и запоминай, мой бедный муж: никакая я не ясновидящая, не яснослышащая и даже не яснонюхающая, я тебя просто обманывала, чтобы пользоваться твоей протекцией, но я никогда не любила режим Гитлера и специально завела тебя в западню. И тебя я тоже не люблю, на самом деле. Вот и всё.       — Горе мне, горе! — покачал головой Фриц — Кого пригрел! На своей груди пригрел! На своей могучей волосатой груди! Ты... межрасовая шлюха! Подлая обманщица! Коварная женщина! Не верьте женщинам, не верьте! Они вас обманут и погубят! Всё зло от них...       Не особо слушая его стенания, Имир вновь перешла на русский:       — Я, если что, по бабке русская-то, так что это, имею целью заиметь у вас вид на жительство.       — Шустрая какая, — пробурчал Леви. — Разберутся с тобой — правду ты говоришь, или это у вас с ним такая оговорённая многоходовочка... Из того, что ты там наговорила про титанов да их эрогены, я вообще ничего не понял...       — Да и не надо это понимать... — Имир хотела отмахнуться, но вспомнила про связанные руки. — Это всё на дурачка сказки, лишь бы уболтать. Про «Аненербе» слышали? Вот оттуда мы. Ищут всё научное обоснование превосходства арийской расы, так сказать. Устроили себе свою науку, с гаданием и арийками... Столько денег на всякую ерунду просаживают, причём во время войны! Дурни, что с них взять.       — В чемодане-то что? — напомнил Леви. — Если не бомба, то?..       — Да медальон там. И всякая другая псевдооккультная ерунда. Я их по медальону вела, вроде бы как это, он нам путь указывает. Мол, если медальон звенит — это место силы. С места на место перейдём, слушаем — звонит медальон или нет. А я ясновижу, что надо зайти глубже туда-то и туда-то.       — Ну вы даёте... — озадаченно почесал макушку капитан. — Я тут думаю, у них серьёзное, понимаешь, стратегическое предприятие... специально на перехват бросился... а у вас тут эрогены со звенящими медальонами... тьфу ты, не зря Маркс всю эту муть опиумом для народа называл. А если б я людей потерял в стычке с вами, дураками? Скажите спасибо, а то б никого не пощадил... Где чемодан этот?       — Да бесполезный храм... — Имир хотела отмахнуться, но вновь вспомнила, что руки связаны.       — А вот проверим. И если то окажется бомба какая, которая взорвётся при попытке чемоданчик поднять-открыть — ты будешь первая, на ком я попрактикуюсь ногти выдирать. Ферштейн?       — Андестенд, — ответила Имир.       Доверил Леви сгонять за чемоданчиком Максарме, ибо никого сильнее и надёжнее неё в отряде не было. Когда девушка вернулась — сам отковылял в сторонку, для верности заслонив чемодан собственным телом, и осторожно его открыл.       Подлянки не случилось — внутри действительно не бомба оказалась, а куча несуразного хлама, состоявшего вперемешку из каких-то тонких книг, свитков, амулетов-талисманов, фигурок и прочей белиберды, в которой советский офицер не разбирался и разбираться не хотел. Опиум для народа, как он есть. А всё одно, прихватить надо и сдать. Мало ли, чего там спецы найдут.       Как закончил в этом мусоре копаться, заметил, что девчонки вокруг скучковались и через плечи ему в чемоданчик заглядывают. Опять-таки — все впятером.       — Вы, девки, хоть чему-то учиться собираетесь, а? Кто за пленными смотрит?       — Ой, простите, дядечка капитан!..       Пора было в путь-дорогу хромать. Костыль себе смастерить... но сначала... не давала одна затея покоя. Знал, что нельзя, а всё одно — так свербело, что мочи нет. Даже бывалый офицер, а не может сдержаться... Не пристало ему по чину порывам поддаваться, но даст таки себе послабление, наверно. Даст разок. Да и ради девок, видит же — у них тоже болит, тоже свербит. Хоть как-то это надо...       — Ладно, вот что... — решился Леви, доставая нож. — Сделаем немного самоуправства..       — Ты что задумал?! — заволновался бригадефюрер, видя, что капитан приближается к нему. — Знай своё место! Я тебе нужен целым и невредимым!       — Ты нужен живым. Об этом не беспокойся...       Под ошарашенными взглядами что своих, что чужих, Леви повалил Фрица на землю и не торопясь, со вкусом и всей основательностью, снимая широкие полосы кожи, вырезал на его лбу свастику, а на щеках молнии.       — Начальство, конечно, по головке не погладит... — сказал Аккерман, вставая и разглядывая плоды своего творчества, корчащиеся на земле от дикой боли. Затем улыбнулся. — Но искусство, хе-хех, живописи, требует жертв. Так, ну что ж, а теперь собираемся и выходим... давайте-давайте! Райнер, встань!       

***

      — Леви, такой ты разэтакий... много бы тебе чего сказал, да при девушках неприлично! — ярился командующий Смит.       Стоило отряду с пленниками вернуться на объект, как их там встретил командующий со стрелковым отделением, как раз вот собираясь на подмогу в леса отправляться. Уже приноровившийся управляться с костылём для резвого и даже злого шага, Леви лишь пробурчал в ответ про кавалерию, приходящую всегда вовремя. А потом Эрвин заметил пленных... и конкретного пленного с перевязанной головой, о причинах «ранения» которого Леви без утайки и какого-либо раскаяния, а даже с удовольствием, тут же доложил.       Бригадефюрер, принятый красноармейцами Эрвина, поравнявшись с командующим, лишь прошипел:       — Хотелось бы придраться, да не к чему... истинный ариец, — и был, наконец, уведён к грузовику с глаз долой, вместе с другими двумя пленниками — поникшим и, кажется, утратившим какую-либо волю к чему-либо оберштурмфюрером Брауном и весьма оптимистично настроенной Имир, даже заговорщически подмигнувшей Смиту.       А Леви теперь стоял, опираясь о костыль, и терпел выговор от своего друга-начальника, пока девахи, высвободившись из объятий дождавшихся их живыми подружек-зенитчиц, взволнованно скучковались в сторонке.       — Ладно, Эрвин, зажужжал уже... — наконец, не вытерпел Леви, которому больше всего на свете хотелось просто по-человечески отдохнуть. — Отвёл душу разок, да и девочки от этих тварей сколько натерпелись, какая-никакая отдушина. Ты б лучше о наградах девчатам посоображал — они сражались за Родину, вишь ли. Скажу по секрету: сильные! Но дурные шибко. Надо их силу направлять так, чтоб они побеждали немцев, а не самих себя. Или меня... Пару раз чуть не придушили командира. А всё от большой любви, во как!..       Эрвин для острастки ещё малость поругался, пообещал таки посоображать о наградах, потом со словами:       — Я устал, я ухожу! — ушёл, а точнее, уехал, вместе с отделением своим и пленными, которых Леви надеялся более никогда не увидеть, но мысленно желал бригадефюреру самых жестоких пыток, какие только можно вообразить. Хоть и понимал, что, скорее всего, добровольно сотрудничая, будет Фриц жить в относительно неплохих условиях, сравнительно неплохо питаться, а припомнят ли ему прегрешения времён «слежки за порядком в округе Белорутения», если окажется выгодным союзником, то лишь гадать оставалось. К кому из советских военнопленных полагалось человечное отношение?.. Хоть свастикой фашика пометил, и то правда — какая-никакая отдушина...       Подскочила вдруг старшина Бананова, к себе властно развернула, и говорит с искренним восхищением:       — Вы, товарищ капитан, сильнейший воин Советского Союза! — после чего беспардонно зацеловала взасос в самые губы, отстранилась, лукаво глядя, по щеке погладила, и вернулась к своим, разводом караула командовать.       — Нечестно! Подло! — затрепыхались вернувшиеся с капитаном девахи, глядя на такую вопиющую наглость старшей по званию. Подлетели как — и давай сами Леви целовать, он даже костылём размахнуться не успел, чтоб отбиться. До того дошло, что на землю повалили, да той самой раненой ногой пришибся...       — Да что ж с вами, фашист дери, со всеми такое! — возмутился капитан такому непотребству.       Опомнились девчата, помогли доковылять до пенька, сесть, многострадальную ногу вытянув.       — Мы вам... признаться хотели... — неловко теребя пальцы, встали перед ним Сашка и Кристина.       — В чём, что девочки меня любят? Да спасибо, знаю уж... — проворчал Леви.       — Да нет, не в том...       Ох, плохо, что они так пальцы теребят да так глаза прячут... И вправду, видать, чего посерьёзней их девичьих любовных глупостей наметилось.       — Мне... мне, товарищ капитан... семнадцать лет, — доложила Саша.       — А мне — шестнадцать, — доложила Кристя.       Так и встали, а Леви сидит, глазами хлопает, натужно думательным веществом в голове ворочает. Это получается, значит... выходит...       — Та-а-ак... — медленно выговорил он. — Это что ж такое делается... это если б что-то, не дай Сталин, случилось... вышло б так, что я детей на смерть повёл?..       Оглядывает их, а они всё молчат, виноватятся.       — Есть ещё среди вас... переростки? — строго спросил он остальных. Те испуганно замотали головами из стороны в сторону.       — Ох, едрить ты... аж сердце заболело! Видно, слягу с вами однажды... Да не с вами в постель, дурёхи!..       

***

      — Что ж потом будет, товарищ капитан?       — А потом... потом победа будет, Сашенька.       Саша затряслась, заплакала. Стоило ему рукой дёрнуть — тут же на него навалилась, в плечо голову спрятала и рыдала безудержно, с надрывом, всё из себя изливая. А он что мог? Только сидеть и обнимать, поглаживать легонько.