Глава 7

Вечер дома был тихим, только из кухни доносился лёгкий звон посуды — Хикари готовила ужин. Хошими сидел на краю своей кровати, держа в руках маленькое зеркало, которое он взял из ванной. Комната была небольшой, с потёртым деревянным полом и старыми обоями, которые местами отклеились. На столе лежала гитара, а рядом — кассета, которую они с Финном записали в лесу. Но сейчас он не думал о музыке. Он снял толстовку, оставшись в одной футболке, и медленно закатал рукава. Синяки на плечах были тёмными, с фиолетовыми краями, и каждый из них напоминал о недавних днях в школе — толчки, удары, смех. Он повернулся, глядя через плечо в зеркало, и увидел такие же пятна на спине, чуть ниже лопаток. На животе проступали следы от кулаков — старые уже пожелтели, а новые ещё багровели. На предплечьях виднелись свежие порезы, оставленные ножом Дэна в лесу. Они были неглубокими, но длинными, с засохшей коркой крови. Хошими провёл пальцем по одному из порезов, и лёгкая боль заставила его поморщиться. Дверь скрипнула, и в комнату вошла Хикари. Её длинные тёмные волосы были собраны в небрежный пучок, а в руках она держала миску с рисом и овощами. Она была старше Хошими на три года, и её лицо всегда казалось спокойным, но сейчас, увидев его, она замерла. Миска чуть дрогнула в её руках. — Хошими… — её голос был тихим, но полным тревоги. Она поставила миску на стол и шагнула ближе. — Что это? Он быстро натянул рукава, пряча порезы, но Хикари уже всё увидела. Она села рядом, мягко, но настойчиво взяла его за запястье и снова закатала рукав. Её пальцы были прохладными, и Хошими почувствовал, как напряжение в груди усиливается. — Это… ничего, — пробормотал он, отводя взгляд. — Просто подрался. — Просто подрался? — Хикари нахмурилась, её тёмные глаза внимательно изучали его. — Это не «просто». Кто это сделал? И почему ты молчишь? Хошими сжал губы, не зная, что сказать. Он не хотел рассказывать ей о Дэне, о школе, о том, как всё изменилось с появлением Финна. Хикари всегда была его защитницей — с тех пор, как они переехали сюда после отъезда отца. Она работала в кафе после учёбы, чтобы помочь матери, и всегда находила время, чтобы выслушать его. — Это… сложно, — наконец выдавил он. — Но я справлюсь. Хикари вздохнула, отпуская его руку. Она встала, подошла к шкафу и достала аптечку, которую держала на верхней полке. Вернувшись, она открыла коробку и вытащила перекись, ватные диски и пластыри. — Снимай футболку, — сказала она тоном, который не терпел возражений. — Я хотя бы обработаю порезы. Хошими неохотно стянул футболку, чувствуя себя уязвимым под её взглядом. Хикари молча начала обрабатывать раны, и шипение перекиси смешивалось с её тихими вздохами. Она работала аккуратно, но каждый раз, когда её пальцы касались синяков, Хошими напрягался. — Лето скоро, — сказала Хикари, прерывая тишину, пока заклеивала порезы пластырями. — Мама говорила с родителями твоего друга… Финна, да? Хошими замер, удивлённо глядя на неё. Хикари продолжила, не поднимая глаз: — Они хотят отправить вас в летний лагерь. Вместе. Говорят, там безопасно, и вы сможете… ну, отдохнуть от всего этого, — она кивнула на его синяки. — Мама думает, это хорошая идея. А я… я тоже так думаю. Но только если ты сам захочешь. Хошими молчал, обдумывая её слова. Летний лагерь? С Финном? Он представил лес, костры, музыку вдали от школы, от Дэна, от взглядов одноклассников. Это звучало… заманчиво. Но в то же время он чувствовал тревогу. Финн был его другом — теперь он это точно знал, — но лагерь означал новый круг людей, новые конфликты. А после всего, что было, Хошими не был уверен, готов ли он к этому. — Я не знаю, — наконец сказал он, опуская взгляд. — Мне нужно подумать. Хикари кивнула, закончив с пластырями. Она посмотрела на него, и в её взгляде была смесь боли и надежды. — Ты не должен терпеть такое, — сказала она, указывая на его синяки. — Лагерь… это может быть шансом. Для вас обоих. Но решать тебе. Она встала, взяла миску с рисом и протянула ему. — Ешь, — сказала она. — И… подумай. Мы с мамой хотим, чтобы ты был в безопасности. Хикари вышла из комнаты, оставив его одного. Хошими смотрел на свои руки, теперь покрытые пластырями, и думал о Финне, о реке, о музыке. Синяки и порезы болели, но мысль о лагере — о лете вдали от всего этого — зажгла в нём искру надежды. Может, это действительно был шанс. Для них обоих