[0] Let you down

«Некоторые люди остаются с нами даже после того, как уходят. В памяти, во сне. Или — на один последний шанс.»

      Дождь бьёт по стеклу, как будто кто-то отчаянно пытается достучаться снаружи. Я стою у окна, Рёта копошится где-то за спиной, запихивая форму в сумку. Матч с Джаббервок закончился победой, но она почему-то не принесла мне никакого спокойствия. Вид утомлённого Рёты напрягает меня даже сейчас, но есть более существенные проблемы. Каждое движение позади раздражает до боли. Шорох куртки, звук закрывающегося замка, скрип ремня. И его дыхание, слишком ровное и слишком спокойное.       — Ты даже не спросил, — я выдыхаю и сжимаю переносицу под очками пальцами.       Он молчит какое-то время.       — Я не обязан, Ни-ччи.       Я сжимаю зубы едва ли не до скрипа. Щёки горят, как и моё желание сохранить спокойствие, но в груди уже накопилось столько всего, что просто-напросто это не вмещается ни в одно молчание.       — Это мой шанс, — продолжает Рёта. — Ты же понимаешь, насколько он важен?       Резко разворачиваюсь на пятках.       — Конечно, понимаю. Я же не идиотка.       Рёта делает шаг ближе, явно намереваясь уменьшить расстояние между нами. Как будто бы не он сам его и выстроил.       — Тогда в чём, чёрт возьми, проблема?       Мне хочется не то рассмеяться, не то расплакаться. Если уж и смеяться, то громко, зло и в лицо. Но не могу — горло сухо, звуки ломаются, как хворост.       — В том, что ты ушёл. До того, как собрался улететь!       Он замирает, и на миг мне кажется, что мы снова оказываемся в том моменте, где мы ещё друг друга понимаем и поддерживаем. Но нет, последние два месяца главными спутниками в наших отношениях являются недопонимания, ссоры и нежелание услышать друг друга. Вернее, он не слышит меня.       — Это же всего на полтора месяца, Ни-ччи. Это не навсегда. Всего до второго триместра. Я вернусь в конце августа.       — Ой, да плевать! — я срываюсь на злость, но внутри не могу понять, почему мы ссоримся и как мы вообще дошли до этого. — Плевать, сколько! Потому что ты исчез уже сейчас! Когда мне, чёрт побери, больше всего нужен был Рёта, ты выбрал себя!       — Потому что я не могу отказаться от этого, Ни-ччи! Это не просто контракт — это… это…       — Это твоя мечта. Да. Знаю. Ты тысячу раз это говорил. Только вот я почему-то в твоих мечтах не поместилась, да?       Он моргает. Один раз. Два. Кажется, не понимает, откуда во мне всё это. Может, стоит сказать, что дело в неожиданности всего этого? Когда о полёте по контракту я узнаю не в момент получения контракта, а за день до вылета. Аргумент Рёты: «Ой, Ни-ччи, я забыл тебе сказать заранее, прости-прости!».       Я просто не вывожу уже. С момента получения предложений происходит только это: ссоры, примирения, обещания так не делать, ссоры. И по кругу. Мы перестали работать вместе пару месяцев назад, и всё, между нами стала пропасть. Зато окружение Рёты пополняется красотками и кучей влюблённых фанаток. Делёжка одной профессии — вроде бы, не так уж и просто. Но одно дело, когда вы разделяете её, другое — когда один отстраивает огромные стены. Рёта как раз-таки «строитель».       — Почему ты мне не сказала раньше, что тебе нужна моя помощь? — шелестит голос Рёты в тишине раздевалки. Мы уже давно остались вдвоём здесь, отпустив остальную команду в кафе.       — Потому что надоело. Потому что каждый раз, когда я начинала тебе что-то говорить, ты был где-то ещё. Ты был в форме, под вспышками, на экране. А я — в тени. Всё время в тени, Рёта. И я уже даже не знаю, нужна ли я тебе, если тебя не снимают. Вот ты помнишь, сколько раз за последние два месяца мы проводили время вдвоём? Вот просто вдвоём: гуляли, ходили в кафе или кино?       Он бледнеет, осознавая реальность: одна встреча вне школы раз в неделю, и то из-за того, что мама зовёт его на ужин каждое воскресенье. Несмотря на наши забитые графики, мы раньше всегда находили время на нас. Теперь сложно сказать, что осталось от отношений. Теперь есть только он и я. Но не мы.       — Это нечестно…       — А мне — больно. Знаешь, каково это? Когда твой человек уходит? Не ногами. Сердцем. Постепенно. День за днём. А ты улыбаешься, делаешь вид, что всё нормально. Чтобы не мешать, не давить, не быть «слишком эмоциональной». Конечно, откуда тебе знать? Это же я для тебя всегда рядом! «Ни-ччи, мне грустно» — и Ника приезжает. «Ни-ччи, Мидорима-ччи опять сказал, чтобы я сдох» — и Ника бросает все свои дела! «Ни-ччи», «Ни-ччи», «Ни-ччи»! Хватит! Надоело!       Он молчит, понурив голову. С не до конца высушенных волос срывается капля воды и стекает по лицу. На мгновение мне кажется, что я слишком сильно давлю на Рёту, но наши отношения терпят такой крах, что я не могу сдерживаться. Ведь если бы я не хотела сохранить их, я бы просто промолчала.       — У меня самолёт в три часа дня, — невпопад говорит Рёта, а я давлюсь слишком глубоким вдохом.       — Лети.       — Ты не приедешь меня проводить?       Мне хочется закричать: «Да, да, приеду, конечно!». Потому что мне действительно хочется проводить Рёту перед такой долгой разлукой. И мне до слёз обидно, что наш последний вечер проходит в ссоре.       — Нет.       Он стоит ещё секунду, всматриваясь в моё лицо. Я не двигаюсь и не отвожу взгляд. А потом уходит, принимая моё решение. И только тогда я понимаю, что всё это время не дышала.       

***

      Злость внутри меня вскипает волнами. Первая волна: Рёта просто полный раздолбай, который не мог сказать о контракте заранее. Вторая волна: это его мечта, и мне стоит порадоваться за него и поддержать. Третья: но Рёта мог предупредить, и тогда бы не было проблем сейчас. Четвёртая: я знаю, что забывчивость — одна из главных черт его характера, но как такое можно забыть? Пятая: Рёта стал всё меньше времени проводить со мной, предпочитая херову тучу автограф-сессий, количество которых увеличилось в несколько раз за последние десять недель.       Возвращаюсь домой поздним вечером. Я долго не могу уснуть, ворочаюсь в кровати, три раза за час встаю попить воды и даже один раз выхожу на улицу, где во дворе сидит отец в беседке. Мои родители живут в пригороде Иокогамы, и я езжу к ним на выходных, в течении недели обитая в съемной квартире неподалёку от школы.       Когда простыни жгут тело, заставляя меня плавиться от жары, я спихиваю с себя одеяло и ложусь на пол. Лето в Иокогаме жаркое, дождливое, удушающе-влажное.       Стук в дверь тихий и осторожный.       — Можно?       — Конечно, — я приподнимаюсь на локтях. — Я не сплю.       Мама заходит в комнату в своём старом сером халате и с чашкой в руках. От неё пахнет ромашкой и чем-то родным, тёплым, неуловимо ребяческим.       — Я сделала тебе чай. Будешь?       — Спасибо, мама.       Я принимаю кружку с яркими солнцами в качестве принта, которую получила в подарок от Рёты на день рождения. Мама садится слева, не спрашивая и не давя. Просто она есть рядом, как всегда. Я опускаю голову на её плечо — как в детстве, когда казалось, что любое горе можно пережить, если просто быть рядом.       — Мы с ним сильно поссорились, — шепчу я, устраиваюсь поуютнее. — Очень. По-настоящему. Без возврата, кажется.       Мама молчит, но её рука гладит меня по спине. Так она обычно выказывает свою поддержку и желание показать, что она со мной.       — Он улетает, — я продолжаю, отпив чай. — А мне… мне было важно, чтобы он остался. Хотя бы на день. На вечер. Просто чтобы быть.       Мама тихо вздыхает:       — Ты ему сказала?       — Не совсем. Я не смогла. Кричала. Обвиняла. А в голове одно — «останься». Но слова будто не находили выхода.       — Потому что ты любишь его, — мягко говорит мама, поправляя мои волосы. — А когда любишь, то иногда так бывает: страшно бывает быть слабой.       Я киваю, хотя в носу щиплет от невысказанных слов, глаза заливают непрошенные слёзы.       — Я не хочу терять его. Но я устала всё тащить на себе. Устала быть той, кто понимает, кто ждёт, кто молчит, чтобы не мешать мечте.       — Знаю, милая. Но иногда… нужно не только молчать, но и говорить. Даже если страшно. Даже если может ранить. Потому что молчание — это тоже выбор. И иногда — самый разрушительный.       Я вдыхаю запах травяного чая. Ноздри щекочет аромат мыла от маминой одежды, и это дарует мне странное ощущение облегчения.       — А если уже поздно?       Мама приобнимает меня, целует в макушку.       — Утро — это всегда шанс. Отдохни. А завтра поезжай к нему. Посмотри ему в глаза. Скажи правду. Не стоит расставаться вот так. На обидах. На боли. На гордости.       — Но если он не захочет говорить?       — Значит, ты хотя бы будешь знать, что попыталась.       Я киваю. Грудь ещё болит от накопленного, но мне становится немного легче.       — Спасибо, мама.       — Всегда, — она целует меня в висок и забирает пустую кружку. — А теперь — спать. Завтра будет сложно. Но ты справишься.       Она встаёт и уходит, прикрыв дверь. А я остаюсь лежать в полумраке, глядя в потолок. Всё ещё не дыша полной грудью, но уже зная, что утром сделаю первый шаг. Даже если будет страшно.

***

      Я просыпаюсь от странной тишины. Не от будильника, не от птиц — просто становится так светло, что глаза сами открываются. Потягиваюсь — тело ломит, и чувства отдыха нет от слова совсем. Телефон валяется на полу разряженным, а я не могу вспомнить, как он туда вообще упал. На экране — чёрная тьма, как и в сердце.       Я быстро вскакиваю, проверив время — без двадцать девять. Втыкаю зарядник и, не дожидаясь включения, иду умываться, собираться. Лицо в зеркале кажется чужим — глаза опухшие, волосы спутанные. Как будто вся наша ссора оставила на мне отметины. Но я же обещала. Себе, маме, ему. Я соберусь и скажу. Контрастный душ приводит меня в человеческий вид.       Уже на выходе я останавливаюсь. Тёмно-синий шарф-повязка, которую Рёта когда-то оставил у меня «на время». Я кидаю её на шею. Не как символ, просто… чтобы он был рядом.       По дороге заскакиваю в кондитерскую у станции, где мы частенько проводили время после школы или съёмок. Покупаю две коробки миндальных печений в белой глазури — он любит их так, как другие любят торт. Продавец улыбается, спрашивает, где Рёта — ведь мы всегда заходили вместе. Я только натянуто улыбаюсь и говорю, что он занят на съемках. И даже практически не вру. Руки дрожат.       Потом — кафе на углу. Луковый суп гратен. Сырный, горячий и обжигающий. Я несу его осторожно, в коробке, завёрнутой в тёплую сумку. Он всегда говорит, что это «одна из двух вещей, что может спасти его душу в дождь». Но главная вещь — это я.       Семья Рёты, как и моя, живёт в пригороде. Их дом — через улицу от нас. Я иду к нему с придыханием в груди, как застёжкой. Не знаю, что скажу. Думаю — просто взгляну в глаза. Попрошу прощения за резкую реакцию без слов. Или просто дам ему суп. И он поймёт. Всё поймет. Ведь Рёта всегда понимал меня, даже когда я молчала. И пусть последнее время мы ругались, но все партнёры ссорятся…       Когда я подхожу к воротам, сердце сжимается.       Что-то не так. Сердце пропускает удар, и у меня резко кружится голова.       Калитка не заперта, дверь приоткрыта. У порога — ботинки. Гораздо больше, чем обычно. Родительские. Две пары туфель — видимо, сёстры приехали. Шаги, шёпот, тишина в звуках.       Я нажимаю на звонок, скорее из приличия. Дверь распахивается окончательно, а на пороге — его мама. Она выглядит так, будто вся жизнь вытекла через слёзы. Плечи её дрожат, как и губы, когда она начинает говорить:       — Ника?.. Ты… пришла.       У меня внутри всё сжимается. Невероятно яркая женщина, в которую пошёл Кисе своим характером и внешностью, в миг выглядит потухшей. Сначала мне кажется, что в первые секунды она всё ещё не может понять, что это я, но рука скользит по моему предплечью, сжимает запястье.       — Где он? — спрашиваю я. — Я хотела поговорить, принесла ему…       Я слегка приподнимаю сумку с супом. Меня пробирает крупная дрожь, тело словно уже знает, а сознание отказывается принимать.       Нанако-сан смотрит мне в глаза, и мир вокруг меня становится, как в вакууме. Никаких звуков, никаких слов, кроме:       — Он… не доехал.       — Ч-что? — только и выдавливаю я.       — После игры… — Нанако-сан пытается говорить ровно, но голос всё равно ломается и звучит слишком болезненно. Как чёрно-красный цвет. — Скользко было… на повороте… машина сорвала… и они…       Всё обрывается, и я резко просаживаюсь, колени подгибаются, и если бы не Нанако-сан, я бы так и упала в проёме. В коридоре появляется Аой — одна из двух сестёр Рёты, и она сразу же подходит ко мне, обнимая.       Меня будто выбрасывает из тела. Аой крепко сжимает меня, и её слёзы капают на мой пиджак. Слёзы, которые встают у меня в глазах, но не могут найти выхода. Осознание опаздывает за реальностью, не способное дойти до конца, до моей сути.       — Ни-чан, — всхлипывает Аой, а их одновременный плач с Нанако разрывает моё сердце и всё, что внутри. — Ни-чан, спасибо, что ты пришла…       Пальцы разжимаются, сумка падает. Печенье раскатывается по полу, суп проливается. Запах лука и сыра становится невыносимым. Я ничего не чувствую. Ни веса тела, ни слёз на лице. Ни того, что кто-то ещё подошёл и обнял меня. Наверное, Мизуки. Или Садао-сан. Не знаю. Просто смотрю перед собой, видя, как на кухне в конце коридора сидят незнакомые мне люди. Кто-то рыдает, кто-то держит скорбь на лице. На столе стоит фотография Рёты — та, которую я делала в первый день в старшей школе.       Я опоздала.       Я просто опоздала.

***

      В день, когда умер Рёта, стояла солнечная погода. Но сейчас дождь льёт уже второй день.       Дождь бьёт по чёрным зонтам, как будто пытается прорваться сквозь ткань — достать до кожи, обнажить. Он падает на землю, на цветы, на свежую, живую зелень, заставляя её гнуться и ложиться в грязь. Падает так, как будто сам скорбит. Как будто небеса не выдерживают этой правды.       Я стою, рядом стоит моя мама и держит зонт. Я немного поворачиваю голову и вижу отца, стоящего поодаль. Ещё замечаю Мидориму с Такао, Аомине с Сацуки, Куроко, Касамацу и всю команду Кайджо. Даже Акаши Сейджуро собственной персоной.       Передо мной чёрный прямоугольник земли. И кромка белого кимоно, на котором выступают капли — не от дождя.       Нанако-сан стоят рядом, обхватив себя за плечи так сильно, что думается — если она разожмёт руки, то развалится на части. Садао-сан держит её зонт. Молчаливый и каменный. Сёстры — все в слезах. Их лица больше не похожи на них, скорее на тени.       Всё вокруг — как из другого мира. Как кино, в которых мы с Рётой уже успели сняться. Но только это слишком тихое кино. И слишком уж настоящее.       В моих пальцах — маленькая деревянная табличка с его именем. Кисе Рёта. И я не могу её отпустить. Потому что пока я держу её — он ещё рядом. Пока не положу — он всё ещё здесь. Пока я молчу и смотрю под ноги — может быть, он просто ушёл на съёмку. Или в клуб. Или на матч.       Мне хочется кричать, но не выходит. Хочется разрушить всё вокруг, заорать, что это — херовая постановка. Но я стою. Прямо, ровно, расправив плечи, как он учил.       «Модель должна держать осанку даже под дождём».       Господи, какой же ты дурак, Рёта. Какой же ты идиот.       Нанако-сан накрывает мне плечи покрывалом. Я даже не понимаю, когда это случилось.       — Ты продрогнешь, — шепчет она, задерживаясь на моём лице взглядом дольше обычного.       Я киваю. Не в знак согласия, просто… чтобы не упасть.       Когда начинают опускать гроб, я делаю шаг вперёд, выходя из-под зонта. Не по правилам. Не по этикету. Просто не могу не подойти. Не могу не увидеть — последний раз.       Он лежит спокойно. Слишком спокойно. Губы сомкнуты, руки скрещены. Пуговицы застёгнуты наоборот. Белая ткань режет глаза своей безупречностью. Рёта выглядит слишком безупречно для того, кто уже умер.       Меня разрывает на миллионы миллиардов частиц, которые готовы улететь друг от друга на расстояние вселенной, лишь бы не чувствовать эту боль. Весь мир кажется неправильным, вывихнутым, наполненным слишком сильной душевной болью, которую Рёта не может со мной разделить. Всё потому, что он умер, оставив свою семью, меня, друзей, команду, и даже не подумал о том, что будет с нами теперь.       Как хочется разбить стекло между нами. Сказать ему всё, что не успела. Всё, что не успею.       Но только шевелю губами:       — Ты же обещал вернуться.       Меня снова накрывает. Снаружи и внутри.       Я не помню, как заканчивает церемония. Но помню, как мама целует меня в макушку и говорит, что будет стоять со мной столько, сколько нужно. Я прошу её уйти, чтобы ни она, ни папа не видели, как я ломаюсь.       И помню, как стою у его могилы, когда все уже разошлись. Как дождь не жалеет ни землю, ни меня. И как мои ноги, наконец, подгибаются, и я опускаюсь на колени в грязь.       Трясёт.       Не от холода.       От пустоты.

***

      Позже, дома, я не могу снять чёрное платье. Оно врастает в мою кожу, забирается волокнами под неё, оплетает мои мышцы, органы, лёгкие, держит каждую альвеолу так плотно, что я не могу дышать.       Я сижу на краю кровати, рамка под пальцами шершавая, а улыбка Рёты на фотографии кажется слишком фальшивой. На ней он в школьной форме, запечатлённый в момент смеха, глупого, звонкого, солнечного, как всегда.       Фоторамка летит в стену, и разбивается вдребезги, а мне кажется, что это разбивается моё сердце.       Кисе Рёта не исчез, но и не вернулся.       Кисе Рёта мёртв. И всё, что от него осталось — это не матч, не карьера, не титулы. А его слова внутри меня:       «Ты успеешь. Я верю в тебя».       Только я не успела. А он — не вернётся.

***

      Тьма не приходит по ночам. Она теперь живёт здесь постоянно.       Воздух в комнате застоялся, не пахнет ничем. Ни жизнью, ни дождём, ни тем луковым супом, что я так и не отдала. Может, разве что пахнет тишиной, причём такой вязкой и пыльной. Как в запертой кладовке, только это не стены — это я.       Одеяло тяжёлое не от веса, а от того, что под ним больше нет смысла. Ткань под щекой влажная — не то от слёз, не то от того, что я просто перестала замечать границы между собой и постелью. Тело давно не сопротивляется. Оно смирилось, стало недвижимым, как фотография под подушкой. Как он. Шторы закрыты. Свет просачивается через край, но я не смотрю туда. Свет причиняет боль. Может, потому что мой свет навсегда погас.       Мама иногда заходит. Делает это тихо, почти беззвучно. Оставляет что-то на тумбочке. Воду. Суп. Свежую пижаму. Иногда присаживается на край кровати. Иногда касается моих волос. Иногда говорит:       — Прости, что не могу помочь.       — Пожалуйста, поешь хоть немного.       — Я просто посижу, если ты не против.       Слова давно уплыли. Они где-то снаружи, а я — гораздо глубже.       Я знаю, что она плачет, но не здесь, не рядом. За дверью, приглушённо. Не хочу, чтобы она видела меня такой. Потому что и я больше не вижу себя.       Часы на стене тикают. Пищат уведомления на телефоне — я слышу, но не различаю. Всё, что происходит, проходит мимо меня. Моё время кончилось тогда, когда закрылась крышка гроба. До этого я ещё жила, хотела говорить и делать шаги. Сейчас — нет.       Лёгкие связаны нитками, каждый вдох — как шов, наложенный криво. Он расходится, и мне не хочется пробовать снова.       Он не придёт. Он не вернётся. И всё, что я делаю — это не быть. Не двигаться. Не жить. Не мешать боли.

***

      Семь дней — говорят, после них душа уходит.       Но его душа всё ещё здесь. В этой комнате.       И если я вдруг пошевелюсь — вдруг улетит.       А я не готова прощаться ещё раз.

***

      Дверь скрипит натужно — почти извиняясь за то, что нарушает тишину, ставшую уже слишком плотной. Я не шевелюсь. Лежу на боку, лицом к стене, будто за этой однотонной поверхностью есть выход в другой, спокойный мир.       Я слышу её шаги, слышу, как она присаживается на край кровати, пытаясь не выдать дрожь в голосе.       — Ника, — мама наклоняется ко мне ближе. — Завтра семь дней. Будет церемония. Мы… мы поедем в храм. Я оставлю тебе платье. Если. решишь, что хочешь быть с нами.       Я всё ещё молчу, но не потому, что злюсь или не хочу слышать, просто не знаю, как говорить. Звук голоса внутри такой хрупкий, что разваливается при попытке что-то сказать.       Мама не настаивает, просто берёт мою руку — сухую, холодную — и кладёт свою сверху. Этот жест говорит за неё.       — Он бы хотел, чтобы ты пришла.       Через минуту она осторожно уходит, дверь закрывается, оставляя после себя темноту и невыносимую боль рвущегося наружу плача.       Я не знаю, как долго лежу так. Просто в какой-то момент исчезаю. Вжимаюсь лицом в кофту Рёты, зажмурив глаза.       Хочется закричать на весь чертов мир, чтобы стало легче. Хочется заорать так, чтобы сорвать голос.       Но я вспоминаю, что не могу спать из-за собственных криков. Не могу спать, потому что я слышу саму себя со стороны: мне кажется, что кричу не я. Кажется, что всё это, на самом деле, один огромный затянувшийся кошмар. И от этого становится более тошно. Я по-прежнему в своей кровати, в холодном поту и легким воспоминанием о кошмаре, где Рёта зовёт меня.       Он идёт по берегу океана босиком, улыбаясь лучистому солнцу. Он что-то говорит, но я не разбираю слов, я бегу за ним и пытаюсь схватить за руку. Пытаюсь ухватиться за белую школьную рубашку, выдавливая хриплое: «Рёта».       «Ни-ччи! Ты прямо как Солнышко! А ещё ты пахнешь цветущей сакурой, как в тот самый день, что мы познакомились! Если бы я только мог, я бы остался. Если бы я только мог, я бы остался, Ни-ччи!»       От еле слышимого шепота переходит к крику, который разрывает моё сердце. Я в бреду шепчу его имя, поворачивая к себе лицом. Он улыбается мне, но его глаза пусты, на лице капли крови, а на груди медленно расцветает кровавая роза. Затем кричу я, бросаясь к нему.       Но его нет.       Его нет даже в моих снах.       Я начинаю задыхаться.

***

      Я просыпаюсь резко, что-то вытаскивает меня из глубины. Дыхание рваное. Сердце стучит громко. Комната — странно светлая, неправильная. Занавески распахнуты, на полу лежат школьные носки. На стойке — отпаренная до идеала форма.       Пахнет… яблочным шампунем. И дезодорантом. Его. И почему-то новыми учебниками.       Впервые за неделю я сажусь в кровати сама. Тело не ломит, грудь не сжата. Воздух не колючий и не пыльный.       — Ни-ччи! Вставай же, ну! Мы точно опоздаем, я серьёзно!       Я вздрагиваю и в панике разворачиваюсь к источнику голоса. На пороге комнаты, одетый в серую форму, с расхлябанным галстуком, чёлкой, зализанной до состояния идеальной шторки, стоит Кисе Рёта.       Не в чёрном костюме, не в белом похоронном одеянии, не в памяти. А в школьной форме, с лямкой сумки через плечо и с широкой, заразительной улыбкой.       — Сегодня же первый день в старшей школе! — Рёта вскидывает руки и по-хозяйски проходит ко мне в комнату, как к себе домой. — И мы, между прочим, теперь в Кайджо. У нас с формой прям как в дораме! Ты вообще представляешь, какие там ребята?       Я всё ещё сижу, опираясь на ладони, и чувствую, как простыня под ними начинает намокать от пота.       Он продолжает говорить — с его обычным воодушевлением, с мягкой, немного глупой экспрессией в голосе. Живёт, шевелится, рассказывает так, будто всё в порядке.              А может, так и есть?       — Ни-ччи! — он вдруг смотрит внимательнее. — Ты что, плачешь?       Я вытираю лицо — да, действительно, я плачу. Но разве можно плакать во сне? Или я плачу от сна? От сна, который больше похож на смерть?       — Ни-ччи! Тебя кто-то обидел?       Рёта садится на кровать и всматривается в моё лицо, а я кручу головой по сторонам: за окном вовсю цветёт сакура, на прикроватной тумбе часы и календарь. Четвёртое апреля. Год… прошлый. Год, когда мы пошли в первый класс старшей школы…       Я кусаю себя за губу до крови — и боль яркая, почти ослепляющая, но она даже близко не стоит с той, что мучала меня больше недели.       — Ну, ты вернулась как всегда вовремя! — Рёта тыкает меня в щёку. — Я боялся, что из-за задержки рейса ты вообще не сможешь прилететь вовремя.       Вернулась? Вовремя?       Я не знаю, как.       Я не знаю, зачем.       Но знаю одно — Рёта ещё жив.              И на этот раз… я не опоздаю.