[1] Breathe Me

      — О, Ни-ччи, что это?       Вагон метро покачивается на поворотах, почти пустой, как и всё утро вокруг. За окном мелькают серые тоннели, прорезаемые вспышками солнечного света — тёплыми, слишком яркими, как будто день не знает, что мне хочется спрятаться от него в темноту.       В груди — странная тяжесть, как после дурного сна, из которого не сразу понимаешь: проснулся ты или всё ещё тонешь в нём.       Тот сон…       Где Рёта умер.       Всё выглядело слишком реально — боль в теле, пересохшее горло, хриплый голос, тишина в доме, чёрное платье на вешалке. Если я чувствую всё это даже здесь, значит, не тот сон был сном, а, возможно, этот.       Парадокс.       После таких ночей обычно просыпаешься в липком поту, с бешено колотящимся сердцем, с ощущением, что всё внутри тебя ушло вглубь, как камень в воду. И с уверенностью: сегодня в школу ты точно не пойдёшь.       — Что?.. — я едва отзываюсь, резко вздрогнув от того, как Рёта касается моей руки. Его ладонь — теплая, знакомая.       — Ну, кольцо! Это тебе бабушка подарила?       Я опускаю взгляд. Золотой ободок тонко блестит на безымянном пальце правой руки. Кольцо.       — А?       — Ни-ччи! — он смеётся, легко сжимая мои пальцы. Его рука — всё такая же, как я помню: тёплая, с огрубевшей кожей, застарелым шрамом у мизинца, слабым синяком на запястье, который он мне показывал по видеосвязи за неделю до начала старшей школы. Тогда он дул на него, как ребёнок, и грозился судиться с судьёй. — Ты точно проснулась? У тебя какой-то вид… как будто привидение увидела.       Я не отвечаю. Не могу. Внутри поднимается холодная волна — не от страха даже, а от несоответствия. От того, что всё не так.       Потому что я знаю это кольцо.       Я знаю его на ощупь. Его вес. Его значение. Его цену — не в йенах, а в словах. Рёта подарил его мне на мой день рождения. Спустя полгода после того, как мы начали встречаться. Он смеялся, когда я спросила:       — Это что, ты мне предложение делаешь?       А потом рассказывал, как выбирал — с консультациями у Шинтаро, Казунари, Сацуки, даже Акаши втянул в процесс. И, конечно, мои родители были в курсе.       А сейчас…       Сейчас это кольцо на моей руке.       Здесь.       Сейчас.       А до того момента, когда он подарит его мне, — ещё восемь месяцев. Восемь. Он не мог его дать. Не мог заказать. Оно не должно существовать.       Я замираю. Воздуха становится слишком мало, как в кабине, где выключили вентиляцию. Сердце срывается с ритма. Это не может быть реальностью. Рёта продолжает что-то говорить, но его голос теряется в звуках. Мир начинает плыть. Искажаться. Как будто кто-то резко включил фильтр размытия.       Я резко встаю, вскакиваю, и в следующую секунду — выпрыгиваю из вагона на перрон. Шаг — и я уже вне.       Паника захлёстывает мгновенно, волна бьёт в грудь.       — Ни-ччи?! — Рёта спрыгивает за мной, догоняя.       Я поворачиваюсь к нему, но черты его лица уже теряются. Цвета начинают сливаться, шум обостряется, а пространство… Пространство ломается, как стекло в витрине — медленно, хрустяще, красиво и ужасающе.       Меня скручивает. Мир трескается на куски. И я падаю вглубь, в калейдоскоп, где вместо страз — воспоминания с Рётой, пока он жив, и фрагменты его похорон.       Дыши, Ника. Просто дыши. Глубокий вдох. Считай до четырёх. Задержи. Выдох.       Пока мои лёгкие ищут хоть каплю воздуха, мы еле как выбираемся с душной станции, и с первыми шагами по перрону под ногами дрожит нагретый асфальт. Тело подкашивается, я почти падаю, но крепкие руки Рёты мягко подхватывают, удерживая.       — Эй-эй, Ни-ччи! Подожди немного, — он ведёт меня к ближайшей скамье и аккуратно усаживает.       Люди бросают короткие взгляды — кто-то сочувственно, кто-то из любопытства, но всё это расплывается где-то на периферии, как запотевшее стекло. Я ничего не чувствую — кроме собственного дыхания, которое пытаюсь поймать, будто оно ушло без меня. Пальцы на автомате крутят кольцо на руке — знакомый жест, который возвращает хоть какую-то стабильность. Память медленно оживает.       Год назад.       Тот же поезд, то же утро. Первый учебный день в Кайджо. Тогда меня тоже укачало от волнения: новая форма, новый этап, и тревога, сжавшаяся где-то под рёбрами.       Внутри кармана — всё те же мелочи, которые я сберегаю, будто они могут удержать время: резинка Рёты, пуговица с моего старого джемпера, мятная жвачка, связка ключей с брелоком в виде золотого снитча. Запасная, предназначенная только ему.       А он — тогда и сейчас — несёт мою сумку, из которой торчат цветные папки: учебные материалы вперемешку с раскадровками для очередной съёмки.       Я сую руку в карман пиджака. Там — два набора ключей. Квартира, которую сняли мне родители рядом со школой: маленькая, но уютная, почти кукольная, как всё в этом городе. Жвачка со вкусом арбуза. Резинка. Всё как было.       Эйдетическая память — дар и проклятие.       Я готова поставить пять тысяч йен, что его волосы сегодня лежат точно так же, как в тот день. Ни на миллиметр иначе.       На запястье тикают стрелки: восемь ноль-ноль. Уроки в Кайджо начинаются в 8:30, но по понедельникам линейка, значит, — без пятнадцати девять. Каждая секунда прокладывает дорожку назад — туда, где всё уже происходило. Пока я пытаюсь прийти в себя, Рёта возвращается с бутылкой прохладной минералки. Открывает, протягивает мне.       — Плохо себя чувствуешь после перелёта?       Точно. Перелёт. В этом времени я только вернулась из России — с каникул у бабушки и дедушки. Рейс задержали из-за непогоды. Вылет был третьего апреля. Память вновь врезается, как волна: всё это уже было. Один в один.       — Угу, — киваю, чувствуя, что звучу чрезмерно неуверенно. — Честно говоря, никак не могу прийти в себя.       — Может, заскочим к врачу? Хочешь?       — Всё нормально. Пройдёмся пешком?       И тогда — в той реальности — мы тоже шли пешком. Я боялась, что в транспорте станет хуже, и он, как обычно, согласился сразу, без вопросов.       — Тогда пошли, Ни-ччи!       Мы сворачиваем в сторону школы. Над головой колышутся ветви сакуры, сбрасывая лепестки, как мягкий дождь. Навстречу движется толпа — те же лица, те же шаги. И я более чем уверена: эти люди одеты точно так же, как в тот день.       Рёта не унимается:       — Ты уверена, что в порядке?       — Уже лучше. Правда.       — Просто… Я не помню, чтобы у тебя раньше такие приступы были. Ты же летала не раз — и всегда чувствовала себя нормально. А сейчас… ты выглядишь, как умэбоши.       — Ты невероятен, Рёта. Комплимент века.       Он смеётся, а я улыбаюсь — с трудом.       Да, сравнить меня с кислым абрикосом — в духе Кисе.       Позже, когда мы стали встречаться, он заваливал меня маленькими подарками, оставлял записки, придумывал нелепые прозвища, говорил комплименты почти шепотом. Но до этого… До этого между нами всё было проще. Но, возможно, куда честнее.       Мы познакомились с Рётой на последнем году младшей школы. Я плохо говорила по-японски и ещё хуже ориентировалась в людях. Он — яркий, громкий, ослепительно солнечный — появился в моей жизни, как внезапный летний дождь: сначала ты щуришься от капель, а потом вдруг понимаешь, что без них было слишком сухо.       Тогда мне было одиноко: новый язык, другая страна, странные школьные правила, которые никто толком не объяснял. Родители переехали в Японию, потому что хотели быть ближе к тем, с кем когда-то делили лучшие годы молодости. И работа, конечно же. Они познакомились ещё студентами — во времена обмена в Аките. Говорят, в их группе были дружные ребята, и среди них — один парень с ясным взглядом и спокойной улыбкой. Сейчас я зову его Садао-сан. А тогда… он был просто тем, кто давал моим родителям перевести дух на другой стороне света. Теперь он — отец Кисе Рёты.       Это странное совпадение — думается, судьба бережно сшила наши жизни задолго до того, как мы впервые заговорили друг с другом.       Мы с Рётой встретились сразу после нашего переезда. Он был на полгода старше, выше меня на голову, громкий, озорной, всё время нёсся куда-то, как комета с криво зашнурованными кедами. Я сначала сторонилась его — он был слишком яркий для меня. Слишком японский. Слишком живой.       Но однажды он подбежал ко мне после уроков и, едва отдышавшись, сунул в руки клубничную конфету:       — Ты же из России? Это типа… сладкий холод, как у вас. Не знаю, правда, что это значит.       С тех пор мы начали дружить. Без официальностей. Без разговоров «давай будем друзьями». Просто — вместе. То он помогал мне списывать по японской истории, то я объясняла ему английские времена. Вместе смотрели аниме на английском, ели мороженое зимой и спорили, можно ли в плейлист ставить и рэп, и классику.       А потом — Тейко. Средняя школа.       Я стала менеджером баскетбольного клуба, потому что хотела быть ближе к чему-то живому. И это оказалось командой с оранжевым мячом и вечными синяками на коленях. А Рёта пришёл в клуб только на втором году.       Он появился, как всегда, внезапно — с широкой улыбкой, тетрадкой с автографами и заявлением, что «теперь он тоже здесь». Ну как — сначала получил мячиком по голове. Случайно, просто Аомине не удержал. Я помню, как тогда смотрела на него исподтишка — он быстро осваивался, спорил, шутил, как будто вырос прямо посреди зала.       Но он работал до седьмого пота. Оставался после всех. Срывал голос. Повторял движения, пока не получалось. И за этим блеском модели, за фальшивыми позами, за его идеальной внешностью — было настоящее упорство.       — Ни-ччи, — говорил он, лёжа посреди пола, распластав руки. — Когда-нибудь я стану лучше всех.       Я тогда лишь усмехнулась и шлёпнула его по лбу полотенцем.       Он называл меня «Ни-ччи» почти с самого начала. Не «Ника-тян», не «менеджер-сан». Просто — как будто всегда знал меня. Будто это имя придумал сам.       Теперь я сижу на скамейке, жму в руках холодную бутылку, и он стоит передо мной — старый, знакомый, живой. Его волосы растрепаны точно так же, как в тот апрель. Галстук — криво завязан, конечно. Он никогда не умел. И в этом моменте всё ужасающе правильно. И от этого — страшно до дрожи. Я вижу его иначе. Потому что я помню, как он потом умрёт.       Мы идём до школы привычным маршрутом. Дорога петляет через жилой район, где вишни сбрасывают лепестки на асфальт, как будто и не весна, а затянувшаяся открытка. Я иду чуть медленнее обычного — ноги всё ещё ватные, как после долгого сна, и в груди сердце — тревожное и тяжёлое.       Рёта подстраивается под мой шаг, не спешит. Не делает вид, что всё нормально. Просто рядом. Иногда посматривает на меня, но не навязчиво, а с тем выражением, которое в прошлом я назвала «не хочешь говори — не надо, я просто буду рядом».       — Держи, — он вынимает из кармана свой шарф и протягивает мне. — На тебе опять нет шарфа. Ты вечно забываешь его весной, когда холод уже не в воздухе, но всё ещё в тенях.       — Ты всё помнишь, да?       Он смеётся с лёгкой застенчивостью.       — Ну, может быть. Я вообще гениальный парень, если что.       Я молча принимаю шарф. Он пахнет стиральным порошком, ненавязчивым одеколоном, кожей, чем-то уютным. Пахнет домом. Мы пересекаем перекрёсток, идущие мимо ученики улыбаются ему, кто-то машет. Он машет в ответ — рассеянно, не отрывая от меня взгляда.       — Уверена, что хочешь идти пешком? — тихо спрашивает он. — Если станет плохо — скажи. Я понесу. Серьёзно. У меня выносливость, как у носорога.       — Сомнительный комплимент, но я запомню.       Это было бы смешно, если бы не тошно так. Если бы я не знала, что не успела ему сказать… всё. Что это был мой единственный шанс — и он сгорел. Но не теперь. Теперь я вернулась. Значит, могу всё изменить. Или хотя бы попытаться.       Мы подходим к школьным воротам. Люди проходят мимо, смеются, обсуждают расписание, а в воздухе висит запах гари и свежего хлеба — кто-то продаёт булочки у забора. Всё так же, как год назад. Всё…       Кроме меня.       В ту первую неделю в старшей школе я отказалась от должности менеджера баскетбольного клуба. Захотелось чего-то своего — свободы, движения. Я пошла в клуб тхэквондо, переодевалась в раздевалке, училась правильно падать, заносить ногу для удара, получала синяки на коленях и распухшие запястья. Это было неплохо. Но было мимо.       Я не пошла в зал после уроков. Не считала броски. Не держала в руках полотенца, пока он тренировался до седьмого пота. Не увидела — как он стал капитаном после ухода Юкио. Не была рядом, когда он впервые сломал палец на тренировке и отказывался показывать боль.       Я выбрала быть подальше. И теперь… я отказываюсь от этого выбора.       Мир не меняется сразу. Он меняется с шагов. С фраз. С решений, о которых никто не узнает. Я изменила мнение. Я буду менеджером. Снова. Пусть это даже кажется бессмысленным — я не позволю судьбе идти по тому же маршруту.       — Ни-ччи? — Рёта наклоняется ко мне, заглядывает в лицо. — Всё в порядке?       — Да, — выдыхаю. — Просто думаю, как много я хочу сделать в этом году.       Он сияет белозубой улыбкой — ярко, искренне, так, как умеет только он.       — Начнём с того, что ты не забудешь про подачу заявления в клуб. И, пожалуйста, останься в баскетбольном. Там без тебя даже полотенца будут лежать скучно.       Я смотрю на него. И медленно киваю.       — Останусь.       В этот раз — до конца.       В Кайджо всё покрыто тонким слоем дежавю. Даже линейка в спортзале — точно такая же: немного затянутая, с пафосной речью директора, со спящими на задних рядах учениками и аплодисментами, которые звучат как по расписанию. Я стою рядом с Рётой, держу сумку обеими руками и думаю только об одном: «Не шаг в сторону. Ни на миллиметр.»       Линейка, беглое знакомство с новым расписанием, раздачи клубных брошюр и полусонного классного часа — всё, как по кругу. Мы выходим из класса, и я почти механически сворачиваю направо, к раздевалкам и спортивному корпусу.       — Ни-ччи? Куда это ты? — Рёта дёргает меня за рукав. — У тебя же вроде… подожди, я сам вспомню! Ты хотела… э… тхэквондо?       Я останавливаюсь. Сердце сжимается, но голос звучит спокойно:       — Нет. Я подам заявление в баскетбольный клуб. Сказала же.       — Ого! — глаза у него округляются. — Так ты и правда остаёшься?       — Считай, да.       — Вот это поворот! Мы теперь в одной команде. Ну, почти, — он улыбается так ярко, как будто только что подписал контракт с NBA. Он так не улыбался даже после победы над Джаббервок…       В клубе — чуть прохладнее. В коридоре пахнет резиной от кроссовок и спортивным гелем. На стенде развешаны списки будущих матчей, фотографии, записи с результатами. Мне всё это знакомо. Чертовски знакомо.       Но всё же по-новому щемит в груди.       Я подхожу к двери. На табличке — «Баскетбольный клуб. Кайджо.» Вот и всё. С этого шага начнётся новая временная линия. Я вдыхаю, толкаю дверь. И… …мгновенно сбиваю с ног одного из парней, который как раз выходил с подносом, уставленным бутылками воды. Хлопок, хруст, звон.       Минеральная вода брызжет на пол, поднос с грохотом катится к лавке, а я — с ног до головы мокрая, как участник летнего фестиваля.       Парень — высокий, с чёлкой, залезшей в глаза, — испуганно поднимается:       — Ч-что?! Ты жива?!       — А ты?! — фыркаю я, вытирая лицо рукавом.       есь клуб на секунду замирает. Потом раздаётся чей-то сдержанный смешок.       — Это… менеджер? — кто-то спрашивает.       — Не знаю, но начало впечатляющее, — шепчет другой.       Рёта вбегает следом и тут же начинает извиняться:       — Всё нормально! Это… это моя подруга. Она… ну, эм… просто эффектно появляется! Как супергерой. Только наоборот.       Капитан выходит из кабинета и окидывает сцену взглядом. Он делает вдох, смотрит на меня… и кивает.       — Принята.       — Эм… что?       — Нам нужна решительная. Раз проломилась с ноги — уже с характером.       Знакомые слова. Рёта смеётся. Я вспыхиваю.       — Это было не специально!       — Тем более. Впишешься. Кстати, вас уже внесли в список первокурсников, можешь расписаться в журнале. А потом — разберёмся, где у нас тряпки.       Я медленно подхожу к столу, расписываюсь в графе «менеджер» и только потом понимаю: всё. Я действительно сделала это. Переписала путь. Случайно утопила кого-то в минералке, но зато вошла. Вошла по-настоящему. И никто — никто — не знает, что это второй шанс. И что я не позволю ему закончиться так же, как в прошлый раз.       В зале уже собираются игроки. Кто-то бросает мяч в кольцо, кто-то растягивается на полу. Я замечаю знакомые лица:       Юкио Касамацу — капитан команды, разыгрывающий защитник. Серьёзный, с короткими тёмными волосами и проницательным взглядом. Он замечает нас и подходит. Кстати, в прошлом мы были отличными друзьями. Тогда я звала его Юки или Ю-ччи.       Йошитака Морияма — атакующий защитник, известный своим флиртом и нестандартной техникой броска. Он подмигивает мне, вызывая у меня лёгкое смущение. Рёта, стоящий рядом, недовольно морщит нос.       Митсухиро Хаякава — энергичный форвард, всегда полный энтузиазма. Он машет мне рукой, улыбаясь во весь рот.       Коджи Кобори — центровой, высокий и спокойный. Он кивает мне в знак приветствия. Спокойствие во плоти. Ладно, разве что, после Ю-ччи.       Тренировка начинается через пятнадцать минут. Я уже успела познакомиться с игроками, вписаться в список, вытереть с пола остатки воды (и стыда), и теперь сижу на краю зала с блокнотом в руках. Чистая страница. Новый отсчёт.       На вид — всё по-прежнему. Команда делится на пары, выполняя разминочные передачи. Чей-то голос считает темп (Юкио). Кто-то смеётся (Морияма). Хаякава носится по залу с таким азартом, будто мы играем не между собой, а с Сейрин. Рёта уже в форме (и смеётся вместе с Мориямой). Бросает кофту, закатывает и без того короткие рукава на белой футболке, торопливо завязывает кроссовки (кстати, он отвратительно завязывает шнурки). И, конечно, полотенце всё ещё висит сбоку, как ленивый аксессуар на манекене.       Я смотрю на него сквозь неуловимое чувство дежавю. Это та же сцена. Тот же угол света. Та же сетка, провисающая сбоку. И… та же скамейка.       В прошлый раз, в первой временной линии, когда пришла посмотреть на тренировку, я села именно туда — на самую крайнюю лавку у стены. Тогда она казалась мне стабильной. Уютной. Я только начинала адаптироваться, думала: «Вот оно, моё место». А потом… дощечка под бедром отломалась. Я, как в плохом ситкоме, рухнула на пол, поймав на себе кучу полотенец и недовольный взгляд Касамацу.       Сейчас я не сажусь туда. Я делаю шаг в сторону. Выбираю вторую лавку. Рядом с аптечкой и ящиком с мячами. Внутри разливается странное, тихое чувство победы: «Вот. Я сделала иначе. Всё будет иначе.»       Я открываю блокнот, делаю первые пометки:       Морияма: правый локоть уходит вбок при дальнем броске.       Кобори: при игре в защите немного запаздывает с разворотом.       Рёта: агрессивен в проходах, но слишком расслаблен на периметре.       Пальцы двигаются автоматически. Память подсказывает, как всё было раньше, но я ищу, чем теперь всё отличается. И в этот момент мне прилетает баскетбольный мяч в лицо.       Звонкий удар. Мгновенная вспышка боли. Нос. Чёрт. Слёзы подступают от рефлекса, а не от эмоций. Всё плывёт.       — Ни-ччи?! — Рёта уже рядом. Он хватает меня за плечи. — Я… это не я! Честно, это Морияма промахнулся! Я хотел поймать, правда!       Я морщусь, прижимаю салфетку к носу, которую кто-то протягивает из-за плеча. Пульс в голове стучит в такт с тревожными мыслями.       — Ты в порядке?.. — Рёта на грани паники. — Господи, ну почему в тебя всегда что-то летит?!       Я хрипло смеюсь сквозь слёзы.       — Ну… Я просто выбрала другую скамейку. Судьба, видимо, это заметила.       Он замолкает, не понимая, о чём я. А я понимаю слишком хорошо.       Я не упала на той самой лавке. Я изменила ход истории на два метра влево. Но всё равно получила по лицу. В другом месте, другим способом, от другого человека.       Судьба — не линия. Это не тропинка, которую можно просто обойти. Она — вода. Меняет форму, но всё равно течёт в сторону боли, если ей так нужно. И всё же… Я сижу, держу ледышку к носу и думаю, что всё равно вернусь сюда завтра. С этим блокнотом. С новой отметкой. С новым шрамом, может быть. Но уже — с пониманием: я здесь, чтобы сражаться. Даже если судьба кидается мячами. Она это любит.       Кровь окончательно останавливается через десять минут, но ноющая пульсация в носу остаётся. Я сижу на той же скамейке — с левой стороны от той, что помнила из прошлого. И смотрю, как Рёта тренируется. Смех Мориямы, окрик Касамацу, чёткий удар мяча о паркет. Всё как тогда. И всё немного не так.       В пальцах — холодное полотенце. Во лбу — нарастающее давление. А в голове — шум.       Мысленный, внутренний, тот, от которого невозможно укрыться.       Может, судьба — это не цепь причин и следствий. А что-то живое. Что-то, что умеет адаптироваться к твоим попыткам её обойти. Я не села на сломанную лавку. Это была мелочь. В прошлом — неловкость, синяк, вспышка смеха. Сейчас — избегнутая глупость. Но мяч всё равно нашёл меня. Другой случай. Другой угол. Тот же результат.       Что, если каждый шаг в сторону от прежнего сценария просто вызывает новый удар? Не отменяет боль, а лишь смещает её?       Раньше я верила, что если знать наперёд, можно изменить всё. Как в уравнении: достаточно заменить один элемент — и результат не тот. Но что, если это не уравнение? Что, если это музыкальная партитура, где мелодия найдёт выход через другую ноту?       Что, если… я спасу Рёту от смерти — но потеряю кого-то другого? Или он останется жив — но исчезнет как личность, потеряет себя?       Может, я — не редактор чужой судьбы, а слепой пассажир в поезде, который просто проехал остановку.       Может, сама попытка что-то «починить» — уже ошибка?       Но тогда — зачем мне дали вернуться? Почему я снова здесь, среди этих стен, этих людей, этого зала, этого… него? Он смеётся сейчас. Бежит по паркету с мячом, от которого чуть раньше я получила по носу. И в нём — жизнь. Та, которой уже не было. Та, что успела исчезнуть, и теперь вновь передо мной. Что, если всё это — не судьба, а шанс? Не наказание, а проверка? Пока я сижу здесь, весь мир вокруг продолжает дышать, словно ничего не случилось. А я — единственная, кто помнит крик, боль, похороны, ливень. Я — носительница чужой смерти в мире, где он ещё жив. Может, судьба просто хочет посмотреть, что я сделаю с этим грузом.       И если даже всё повторится… Если даже удар всё равно придёт — я хотя бы буду стоять к нему лицом.       Солнце уже почти скрылось за крышами домов, окрашивая небо в дымчато-золотой. Воздух тёплый, с ароматом весны и чего-то сладкого — из соседнего кондитерского киоска доносится запах клубничной моти. Мы идём медленно. Рёта несёт мой рюкзак на одном плече, как обычно, иначе и быть не может.       — Ты уверена, что можешь идти сама? — он косится на меня с явным беспокойством. — Можем взять такси.       — У меня просто разбит нос, не сломана нога. И то… не насмерть.       — Ну, это пока, — он усмехается, но глаза остаются серьёзными. — Если ты упадёшь, я возьму тебя на руки, учти. У меня как раз осталась пара сил.       — Лучше оставь силы на дорогу в пригород.       — Можешь не напоминать, — тянет он, закатывая глаза. — Полтора часа в поезде — звучит как наказание за попытку завязать галстук самостоятельно.        смеюсь, и впервые за день это звучит искренне. Он замечает — и улыбается в ответ. Молча идём дальше.       — У тебя… — он вдруг останавливается. — Сегодня какой-то взгляд был другой.       — Какой?       — Ну… — Рёта чешет затылок. — Как будто ты всё уже знала. И уроки, и кабинеты. И расписание. Даже то, где у Хаякавы будут судороги после растяжки. Это как, предвидение?       Я пожимаю плечами.       — Можешь считать это… интуицией.       — Ага, интуицией из будущего? — он смеётся, но в голосе появляется что-то мягкое. — Ты сегодня была немного… не с этой планеты, но… Мне это понравилось. Ты вообще молодец. Правда. С мячом — так вообще героически выглядела.       — Спасибо. А ты… как всегда.       Он смущается.       — Как всегда — это как?       — Светишься. Всех освещаешь. Всё вокруг легче становится, когда ты рядом.       — Ни-ччи… ты в порядке?       Я сглатываю. Слишком прямой взгляд. Слишком прозрачный. Но я не могу сказать, что не в порядке. Я не имею права.       — Я просто… рада, что мы снова вместе.       — Мы и не переставали, — говорит он просто.       И я отворачиваюсь, потому что слёзы наворачиваются неожиданно. Но он не видит. Или делает вид, что не видит.       Наконец мы доходим до моего дома. Маленький домик в тихом квартале, белые ступеньки, знакомый скрип калитки. Моя квартира на третьем этаже.       — Я… дойду сама, — говорю я. — Спасибо, что проводил.       — Не вопрос. Ты же знаешь — если надо, я приеду хоть ночью.       — Я знаю.       Мы прощаемся быстро. Без объятий. Без долгих взглядов. Но когда я захожу в подъезд и слышу, как его шаги удаляются, у меня внутри — что-то крошится. Потому что я знаю. Однажды он не дойдёт домой. Но это случится не сегодня. И это значит, я ещё могу всё изменить.