[3] Déjà vu

      Итак, «déjà vu». Это когда ты чувствуешь, что уже был в этой ситуации, в этом месте или моменте, хотя точно не можешь вспомнить — когда и при каких обстоятельствах. Всё внутри говорит: «Это уже было», но разум не находит этому подтверждения.       У науки есть два типа дежавю. Первый — патологический, чаще всего связан с эпилепсией. Второй — непатологический, он встречается у абсолютно здоровых людей. Почти две трети людей хотя бы раз в жизни испытывали это состояние.       Эпилепсия — точно не про меня. Но всё равно странно. Поэтому я начала копаться глубже. И вот какие теории вообще существуют, чтобы объяснить, что это такое.       Первая теория — расщепление восприятия.       Суть в том, что мозг как бы дважды обрабатывает один и тот же сигнал. В первый раз — мимо сознания: рассеянно, нечетко, будто на фоне. А уже во второй раз информация «доходит», и вот тогда ты ловишь это странное чувство узнавания.       Французский философ Анри Бергсон когда-то сказал, что дежавю — это «воспоминание о настоящем». И это довольно точно описывает ощущение, когда вдруг то, что происходит прямо сейчас, кажется чем-то из прошлого.       Вторая теория — ошибка кодирования.       Она звучит, как строчка из диалога программистов: «сбой в системе». Идея такая — мозг по какой-то причине одновременно записывает один и тот же момент как «настоящее» и как «прошлое». То есть ты видишь, как кто-то наливает чай — и вдруг мозг говорит: «Эй, ты уже это видел». Хотя ты не мог. Просто из-за сбоя кратковременная память сразу уходит в долгосрочную, и момент кажется тебе уже прожитым. В реальности он только что произошёл, но мозг говорит иначе. Вот и появляется это странное ощущение: ты вроде бы в прошлом, но при этом ничего дальше не знаешь. Будущее остаётся закрытым.       Третья теория — сны.       Одна из самых популярных. Некоторые учёные считают, что дежавю связано с тем, что мы видели подобную ситуацию во сне. Иногда — полностью. Иногда — отдельные элементы. Около 20% людей говорили, что при дежавю узнавали во всём происходящем что-то из сна. Ещё 40% — что момент был знаком и по снам, и по неопределённому «воспоминанию». Бывает даже так, что дежавю случается во сне — и это тоже, оказывается, влияет на его частоту в бодрствующем состоянии.       Получается, никто до конца не понимает, как это работает. Но каждый из этих вариантов по-своему логичен. И всё же, когда ты на самом деле видишь то, что точно уже было… Когда ты помнишь, чем закончится сцена, и не просто чувствуешь — знаешь… Это уже не теория. Это реальность, от которой не убежать.       Но если всё это — просто дежавю… Если это ошибка мозга… Если это сон, в котором я просто слишком отчётливо ощущаю воздух, тепло, голос, ткань его рубашки под пальцами, то объясните мне — откуда у меня кольцо?       Тонкое золотое, с внутренней гравировкой. Безымянный палец правой руки. Лёгкое, но весомое, потому что он его выбирал. Не в этой временной точке. Позже. Спустя месяцы после начала старшей школы. Когда мы уже были вместе. Открыто, по-настоящему, без этих невидимых нитей из "почти" и "не говори вслух".       Он выбирал его вместе с Сацуки, мучил Касамацу вопросами о размере, даже советовался с Акаши — у которого, цитата, «безупречный вкус, но нет ни грамма романтики».       Я смеялась. Он злился, что не умеет держать сюрпризы. А потом вручил его, как будто это была глупая игрушка, а не вещь, с которой я потом пройду через его смерть.       Потому что да — я похоронила его.       Плакала на мокром кладбище, не отрывая взгляда от глянцевой таблички, где даты рождения и смерти стояли рядом слишком рано. Ждала его сообщений неделю, даже зная, что не получу. Тянулась рукой к подушке в своей пустой комнате — и чувствовала холод.       Это не может быть сном. Я слишком хорошо помню запах его духов в коридоре. Треск пленки на фотографии, которую я тогда уронила. Глухой голос его мамы, когда она сказала: «Он не дышал уже в машине.» Сны так не ранят. Ошибки памяти не оставляют вмятину в сердце.       И вот теперь — у меня на руке кольцо. Кольцо из другого времени. Из той реальности, где он умер. Из той, где я всё ещё хожу по его комнате и жду, что он войдёт и скажет: «Ни-ччи, не плачь. Я просто заснул на остановке, ты как всегда паникуешь.» А он не входит.       И значит — я действительно здесь во второй раз. Значит, это не иллюзия.       Не бред. Это шанс. Или… пытка, растянутая на дни. Петля, которую мне предстоит прожить до конца, зная, что однажды он не проснётся. Но если у меня всё ещё есть это кольцо… значит, что-то перешло со мной. Что-то не забылось. И значит… я не должна забывать.       Рёта выздоровел к понедельнику. Да, все выходные он демонстративно страдал, лёжа на моём диване, но я не возражала.       Во вторник, после уроков, мы заходим на территорию Сейрин. Просто так — посмотреть. У нас сегодня выходной от клуба, и, по его словам, «нельзя упускать возможность проверить, не стал ли Куроко-ччи на пару сантиметров выше».       Сейрин встречает нас, как и полагается настоящей школе: шум, звон, баскетбольные мячи, бегущие первогодки и обязательная охрана с суровым взглядом. Но не успеваем мы пересечь главный коридор, как начинается настоящее безумие.       — ККККЯЯЯЯ!! Это же… это же Кисе Рёта?!       — Он живой!!       — Он настоящий! Это не фотошоп!       Девчонки — будто рой пчёл. Кто-то вскрикивает так, что стекло дрожит. Одна вытаскивает блокнот, вторая — обложку журнала, третья достаёт телефон и зачем-то держит его как реликвию.       — Кисе-куун, подпиши прямо тут, на лбу можно?!!       — Ни-ччи… — шепчет Рёта, улыбаясь фальшиво-блестяще. — Помоги.       Я встаю рядом, криво усмехаясь.       — Ты сам сюда пришёл. Твоя популярность — это, знаешь ли, квест с побочными эффектами.       — А-а-аригато! — он ставит автограф на тетради, осторожно отклоняется от телефона, нацеленного на его ухо, и делает три фотографии подряд с какими-то учащимися. Всё с той же фирменной улыбкой, но я — я вижу: плечи напряжены. А особенно — когда несколько парней из старших классов подбегают ко мне.       — Извините, вы… Serein, да? Та самая?       — Ты снималась для “Urban Wings”, верно?!       — Можно тоже автограф? И, эм… селфи?       — А? Я?.. — слегка теряюсь, но всё же достаю ручку. — Эм, давайте по очереди.       И в этот момент замечаю, как Рёта делает вид, что рассматривает расписание на стене. Слишком пристально. Слишком напряжённо. Внутри него начинается нечто очень знакомое — та его молчаливая ревность, которую он всегда пытался маскировать под "ничего-не-происходит".       Он не поднимает взгляда, но я вижу, как плечи сдвигаются, как ладонь медленно, почти машинально сжимается в кулак. На лице — безмятежная улыбка, почти как в рекламе лосьона для лица. Только я — из всех — знаю, что она слишком выверена.       Я заканчиваю подпись на блокноте — и в этот момент он резко, но мягко дёргает меня за руку. Почти детски. Почти весело.       — Ни-ччи — протягивает с улыбкой, наклоняясь ближе. — Команда Сейрин, кстати, ещё в зале. И Куроко-ччи, наверное, тоже. Пошли поздороваемся?       Тон у него нарочито лёгкий. Почти певучий. Но пальцы на моём запястье — тёплые и напряжённые. Не держат, но и не отпускают сразу. Я слышу в этой фразе не приглашение — напоминание. О нас. О том, где он стоит, и что я — рядом.       — Ага, давай. Только отпусти руку. А то подумают, что ты сейчас отведёшь меня в тёмный угол и спрячешь от мира.       Он усмехается — и, не разжимая пальцев, ещё раз кивает.       — Не прячу. Просто беру с собой.       И мы идём. Сквозь взгляды. Сквозь шёпот. Сквозь вопросы, которые звучат шепотом — «Это точно была Serein?» — и становятся фоном. Я слышу только шаги Рёты рядом. Его дыхание. И его короткое, почти выдохом:       — Не люблю делиться, Ни-ччи.       Я не отвечаю.       На подходе к залу толпа девочек визжит так, будто на территорию Сейрин высадился целый бой-бэнд.       — Это же он! Это же Кисе Рёта! Настоящий!!       — Кисе-кууун, посмотри сюда! Ещё один автограф, пожалуйста!       — Он даже красивее вживую… это вообще законно?!       Рёта в мгновение ока оказывается в центре этой звуковой воронки, улыбаясь так, как умеет только он – кокетливо, с приподнятым подбородком и глазами, будто сошедшими с глянца. Автографы, фото, фразы на память – он легко работает на публику. Его фигура среди этой толпы сияет, блин, как витрина «Best Jeans Award».       — Это что, Serein рядом с ним?!       — О боже! Я же говорила, что они не просто так снялись вместе!       — Кья! Они пара?!       Вдох. Выдох. Как там учил Куроко? Техника методичного сваливания — бесследного растворения в пейзаже, где тебя перестают замечать даже собаки. Сейчас она работает на ура. Столько внимания я просто не вынесу. Не сейчас. У меня и так психоэмоциональное состояние нестабильное из-за этой долбанной хронофантастики.       Я юркаю в спортзал, как тень. Сливаюсь с толпой фанаток. Это не так уж сложно, учитывая, что с опущенной головой я вполне сливаюсь с общей массой японских старшеклассниц: длинные прямые волосы, стандартная чёрная юбка, простой тёмный джемпер. Никаких знаков, никаких опознавательных деталей. Кофта Кайджо — в сумке. Знала ведь, что так будет. Прям чувствовала кожей, как резко пахнет вниманием и ревностью.       Прикрыв лицо волосами, я остаюсь у стены у входа и прислоняюсь к ней спиной. Холод бетонной кладки приятно остужает. Я наблюдаю за залом.       Нет смысла делать заметки. Каждое движение этих ребят я уже видела раньше — на экране, на площадке, в записях матчей и вживую. Изуки и Фукуда бегают по периметру, неуклюже шутят. Фурихата уже дважды споткнулся на ровном месте. Рико напряжённо сжимает папку — стандартное её состояние. Коганей говорит слишком громко, как будто боится, что его не услышат на другом конце зала. А Куроко… Куроко просто есть. Как дыхание. Едва уловимый, но ощутимый. Главное, что я его вижу.       Нет нужды изучать их. Я и так знаю, кто, когда и как промахнётся. Кто получит травму, кто нарастит мощь к зиме, а кто сломается под давлением. И это — знание, от которого не становится легче.       «Вдруг ты изменила слишком много?       Вдруг — наоборот — слишком мало?»       Я думала, что знание даёт силу. А оно — скорее, вес. Груз. Эффект бабочки никто не отменял.       Даже если я пока только шевельнула крылышками в одном месте, — где-то, в другом, уже может рушиться буря. И, может, я просто обманываю себя, думая, что «мелкие изменения» не ведут к глобальным последствиям. Что можно снова пройти этот путь… и просто «не дать ему умереть».       Но вдруг, если я спасу Рёту —       …Куроко не выйдет в финал Зимнего Кубка?       …Кагами не вырастет в игрока, который изменит Дайки?       …Момои так и не научится отпускать?       …И, может, я просто должна была остаться там. В той линии. В той версии себя, где я держала за руку мёртвое тепло, а не вот это — живое, но хрупкое, почти бумажное настоящее.       Рядом кто-то толкает меня плечом.       — Извини, — быстро бормочет девочка в ярком свитшоте. — Просто хотела посмотреть поближе. Он такой красивый… прямо сияет…       Она имеет в виду Рёту. Конечно. Он как раз стоит у центра зала, чуть приподняв подбородок, смотрит на Куроко, при этом его взгляд всё равно скользит… в мою сторону.       Он не видит меня, но ощущает.       — Э-э… — первым замечает чужого в зале Коганей. — А это что ещё за золотистая голограмма?       Все поворачиваются одновременно. Фукуда аж теряет мяч. Изуки замирает с открытым ртом. Даже Рико делает шаг назад, будто от вспышки камеры.       — Это же… Кисе Рёта?! — кто-то почти шепчет.       — НАСТОЯЩИЙ Кисе?!       — Тот самый?! Из Кайджо?! Модель?!       — Он пришёл сюда…? ЗАЧЕМ?!       Рёта, будто бы случайно, поворачивается лицом к команде. Улыбается. Широко. Лучезарно. Почти с рекламным бликом на зубах.       — О, вы и есть команда Сейрин? Рад встрече! Куроко-ччи много не говорил, но я ожидал кого-то более… ну… зрелого.       — Слышали?! Он нас унизил, но с вежливостью!       Кагами отрывается от тренировочного мяча. Он хмурится. Куроко спокойно встаёт рядом. Рёта делает пару шагов вперёд.       — Куроко-ччи… давно не виделись. Ты так изменился… нет, подожди — ты не изменился вообще.       — Привет, Кисе-кун, — отвечает Куроко с прежним спокойствием. — Ты выглядишь уставшим.       — Что?! — фальшиво возмущается Рёта. — Я сияю, как никогда! Но неважно. Я пришёл, чтобы позвать тебя. В Кайджо. Нам нужен кто-то, как ты.       — Я уже дал обещание Кагами-куну. Я останусь в Сейрин.       Рёта моргает.       — Кагами?       Куроко указывает на красного, у которого на лбу явно пульсирует жилка.       — Ха… — хмыкает Рёта. — Значит, вот с кем ты теперь работаешь.       Он чуть прищуривается, оценивающе. Кагами не выдерживает такой наглости.       — Есть проблема?       — Пока нет, — с мягкой угрозой говорит Кисе. — Но я предлагаю проверить это прямо сейчас. Один на один.       Бам. Гул по залу. Кисе. Кагами. Один на один. Слово в слово как в прошлый раз. Как… в той линии. Я крепче обхватываю себя за плечи. Всё повторяется. Даже интонации. А потом…       — Ника-сан.       Это Куроко. Прямо в гулкой тени спортзала, в толпе девчонок, в фоне флюоресцентного света — он поворачивает голову и смотрит точно на меня.       Я только устало улыбаюсь. Конечно. Конечно, он меня найдёт. Он всегда находит. Даже если я поменяю имя, страну и цвет волос. Даже если стою в тени, в форме, как у всех, с опущенными глазами и волосами на лице. Куроко не «видит». Он, блин, нутром чует.       — Куроко?! — команда в панике.       — Ты что, и с ней знаком?! С Serein?!       — Погодите… это уже вторая модель за день!!       — Она была вторым менеджером в Тейко, — объясняет Куроко буднично. — Вместе с Момои-сан.       — ДА ВЫ ИЗДЕВАЕТЕСЬ?!       Рико опускает руки, теряя последние остатки самооценки.       — Сначала одна модель, потом вторая, а я что — просто приложение к мячу?!       Я улыбаюсь криво. Здесь, в новой линии, я вижу, как всё повторяется — и не знаю, радоваться или дрожать изнутри. На площадке Рёта уже закатывает рукава. Кагами раскручивает мяч.       — Ника-сан, — говорит Куроко, не глядя, — если хочешь, можешь остаться и посмотреть. Но… не вмешивайся.       Я поворачиваюсь к нему.       — Я знаю, как закончится.       — А если нет?       …И вот это — единственный новый вопрос, который я пока не знаю, как решить.       Мяч летит в воздух — почти невинно. Кагами ловит его одной рукой и резко отступает назад, словно рысь, готовая к прыжку. Глаза горят. Он давно хотел показать себя перед кем-то из «Поколения чудес». И вот он — шанс. На кончиках пальцев и в выдохах, отдающих жаром.       Рёта вытягивается в полную стойку. Его поза расслабленная, но я-то знаю — он читает Кагами. От макушки до пяток. От мелких движений запястья до того, как тяжело тот опирается на правую ногу. Он сканирует противника не как баскетболист. Как копировальный механизм. Гладкий, блестящий, коварный.       Первый шаг — за Кагами. Он смещается влево, бросает корпус вперёд, будто собирается врезаться в кольцо. Рёта — следом. Не отстаёт ни на полшага. Его движения слишком точны, слишком зеркальны. Как будто он повторяет не просто ритм, а мысль.       Кагами резко уходит в прыжок — и мяч почти касается кольца. Почти. И тогда Рёта, из воздуха, из инерции, будто из ничего, делает то же самое.       Точно такой же замах. Точно такой же угол кисти. Точно такой же взгляд — дерзкий, настойчивый, с долей безумия. Он не просто повторяет — он крадёт. Почти как Хайзаки.       В зале воцаряется тишина. Мяч — в кольце.       — …что за чертовщина, — шепчет кто-то из Сейрин.       — Это… он… он копирует Кагами?       — Это его способность, — говорит Куроко ровно. — Он может точно повторить любую технику, которую увидел. Вплоть до деталей.       Я стою в тени, не двигаясь. Угол моего рта чуть подрагивает. Всё. Абсолютно всё. Один в один. Как тогда. Когда он сыграл против Кагами — и понял: только копировать недостаточно, когда в тебя не вложено что-то большее.       Но сейчас… его движения — как жидкое золото. Лёгкие, чистые, непостижимо техничные.       Кагами сжимает зубы, бросается в следующий рывок. Рёта снова отвечает зеркально — и это пугает. В нём нет ни капли сопротивления, только великолепная адаптация. Он как вода. Как тень. Как повторяющаяся история, где всё идёт по кругу, а я — просто зритель, застывший снаружи.       Мяч снова в кольце.       — Это ненормально… — выдыхает Хьюга.       — Это Кисе Рёта, — бросает Куроко. — И он не играет в полсилы.       Я слышу эту фразу и мне хочется шагнуть назад.       Всё тело обдает ледяной волной. Не сквозняком, не прохладой спортзала — нет. Это внутренний холод, чужой, несвоевременный. Он проникает под кожу, под ногти, в грудную клетку, будто откуда-то изнутри вытекает всё тепло, оставляя только хрупкий панцирь.       Зал вокруг сжимается. Пространство становится узким, стены надвигаются. В глазах — странное дрожание. Сначала резкость, потом мутный туман. Лица размываются, детали стираются, как на размокшей фотографии. Чьи-то голоса — словно из-под воды, далёкие, неуловимые. А тени от окон… длинные, как тогда.       Точно такие же. Как в тот день, когда мне сказали, что он умер. Когда солнечный свет заливал его комнату в родительском доме, а всё вокруг казалось чужим. Когда мама Рёты не могла говорить — только держала мою руку, не в силах сжать. Когда я смотрела на экран телефона, и там, где раньше были сообщения от него, теперь только тишина.       Потом — похороны.       Белое кимоно. Тонкая нитка золота на пальце. То самое кольцо. Слёзы, которые не хотелось показывать. Крик, который остался в горле. Никто его не слышал — потому что я не из тех, кто кричит наружу. Я кричу внутрь. До онемения. До боли.       Он был мёртв. Он должен был быть мёртв.       Он не должен смотреть на меня так — не живой, не здесь, не сейчас. Не узнавать. Не вспоминать. Сердце сбивается на полудыхание. Сбивчивый, ломаный ритм.       Вдох выходит неуверенным, будто я запнулась, будто наступила на краю ступени и не смогла удержаться. А выдоха нет. Всё внутри стирается — рефлексы, равновесие, логика.       Мне надо выйти. Сейчас.       Я не помню, как отрываюсь от стены. Ноги слушаются с трудом, но я заставляю их идти. Толпа всё ещё гудит. Смеются, комментируют игру, кто-то щёлкает камеру, кто-то снова говорит про Рёту, кто-то — про меня. Кто-то зовёт. Имя. Настоящее. Не псевдоним.       Куроко. Он заметил. Конечно. Но я не оборачиваюсь. Я просто иду. Шаг за шагом, почти сквозь дым. Мимо раздевалок, мимо звонкого удара мяча о паркет, мимо голосов, что всё дальше, дальше.       Он не смотрит больше — но я всё ещё чувствую его взгляд. Как вес руки на плече. Как пятно, которое не смыть.       За углом — лестница. Я почти бегу. Каблуки глухо отбивают по ступеням. Воздух. Мне нужен воздух. И только на улице отпускает. Немного.       Грудь будто не может развернуться до конца. Воздуха мало. Горло сдавлено изнутри. Руки трясутся. Пальцы вцеплены в ткань рукава, как якорь, как защита.       Всё внутри кричит. Без звука. Без слов. Протоны паники, разрывающие молчание изнутри. Паника не взрывается — она врастает, как корни.       Я дрожу. Мир распадается. Двойной экспозицией накладывается: здесь — светлое весеннее небо, крики с баскетбольной площадки. А там — дождь. Глина под ногами. Заставшая маска скорби на моём лице, которую невозможно снять. Мир двоится, как память, которую невозможно собрать в цельную картинку.       Я больше не знаю, где я. До его смерти? После? Это сон? Повторение? Хроническая ошибка системы, в которой всё идёт по одному и тому же кругу? Если всё это снова, то где в этот раз будет финал? Где меня настигнет точка, в которой он снова исчезнет? А главное — когда?       Я зажимаю лицо руками, прижимаю ладони к глазам до боли. Потому что на миг — на один короткий миг — мне кажется, что я снова там. На кладбище. У холодного камня. С коленями в грязи. И с ощущением, что весь мир перестал дышать вместе со мной.       Я достаю телефон, пальцы всё ещё дрожат. Моторика возвращается с трудом, но мне хватает сил набрать короткое сообщение Рёте:       «Стало плохо. Уехала домой. Всё в порядке, не переживай.»       Отправлено. Мгновенно прочитано. Никаких уточняющих сообщений от него нет. Пока. И я надеюсь, что так и останется. По крайней мере — сегодня.       Я возвращаюсь в Иокогаму, покупаю в ближайшем комбини кофе, онигири. Беру ещё воду на запас, и ухожу в сторону окраины. Потому что я не поехала домой, не повернула к станции, чтоб поехать к родителям, не пошла в сторону съёмной квартиры и не стала изображать головную боль. Я сделала то, что больше всего на свете хотела бы не делать. Я пошла на наше место.       К морю.       В прошлой линии это место было наше. Оно не было особенным, не туристическим, не "местом силы". Просто пустынный кусок побережья с чуть потрёпанной набережной, где ветер всегда пах солёной пеной и ржавчиной от причала.       Мы случайно забрели туда, когда пропустили последнюю электричку и шли пешком до родителей, уставшие, молча, не зная, чем заполнить тишину. А потом он взял меня за руку и сказал:       «Слушай, Ни-ччи… мне неважно, куда мы идём, если ты рядом. Даже если в темноте. Даже если под дождём.»       Я не ответила тогда. Просто кивнула и сжала его пальцы.       Сейчас я сижу на том же бетонном блоке у воды. Ноги поджаты, телефон в кармане. Солнце садится, воздух свежий, не слишком холодный. Машины почти не слышны. Всё кажется... слишком похожим.       И я думаю. Думаю, что именно я должна изменить, чтобы он выжил. Отказаться от поездки? Предупредить его заранее? Заставить его остаться дома, когда настанет тот день? Но я не знаю, когда именно это произойдёт. Я помню только последствия, не детали. А если я потороплюсь? Если сделаю что-то слишком рано — он подумает, что я странная, что я теряю связь с реальностью. Он может отдалиться. Или — что хуже — начать волноваться.       Или… ничего не изменится. И всё снова придёт к тому же. Что, если вся эта история — ловушка? Что, если меня просто забросили в прошлое не за тем, чтобы спасти, а за тем, чтобы наблюдать? Как всё повторяется.       Снова.       Снова.       Снова.       Ветер тянет за волосы. Я прикрываю глаза, вдыхая солёный воздух. Тише, Ника. Тише. Вдох-выдох. Ты должна быть рациональной. Как в бою. Как в поединке. Как тогда, когда считала дыхание, отмеряла удары. Только здесь — цель не победа. Твоя цель — не потерять. И я не могу ошибиться. У меня нет второго «второго шанса» и нет права на поражение.       Сообщение приходит с сильной вибрацией. Я не знаю, сколько я сидела, смотря на бушующую воду.       «Ты точно в порядке? Где ты сейчас?»       Я не отвечаю сразу. Смотрю на экран. Жду, пока тревога схлынет — хотя бы внешне. Слова трудно формулируются. В голове столько шума, что даже "да" не выходит без искажения.       «Не переживай. Немного перегрелась в спортзале. Подышать нужно было.»       Пять минут тишины. Он не верит. Я знаю это.       Потому что спустя ещё мгновение:       «Ты убежала так быстро, что я не успел даже крикнуть. Я не люблю, когда ты так делаешь, Ни-ччи.»       «Иногда нужно просто… выйти. Не на кого. А из чего.»       «Глубоко. Как будто ты сейчас напишешь сборник стихов и уедешь в Киото пить гэммайтя.»       «Заманчиво, но нет. Я на берегу.»       Тут же — три точки. Он пишет. Стирает. Пишет снова.       «Там, где мы были недавно?»       О, ну, конечно. За несколько недель до Кайджо мы и нашли это «место». Да, поехать в центр города, а потом профукать электричку и идти пешком несколько часов… в нашем стиле.       «Ты помнишь?»       «Конечно. Я же сказал — мне не важно, куда идти, если ты рядом. Это я тогда придумал, да? Звучит как я.»       Улыбка дрожит на губах. Да, это его фраза. Он бы её повторил. В другой линии. До смерти. После.       «Иногда мне кажется, что ты всё вспоминаешь.»       «А мне иногда кажется, что ты что-то прячешь. Но, знаешь… если не хочешь говорить, я не заставлю. Я просто побуду рядом. Даже если через экран.»       «Ты и так рядом. Слишком рядом. Это пугает.»       На это он не отвечает сразу. Проходит минута. Потом другая. И только потом:       «Я не уйду, Ни-ччи. Не сейчас. И не потом. Если ты будешь держаться за меня — я не исчезну. Обещаю.»       Я возвращаюсь домой, когда на улице уже начинает темнеть. Сумка тяжёлая, голова — ещё тяжелее. Тело гудит от усталости, словно после тренировки на пределе. А на самом деле — я просто держусь из последних сил.       Сапоги я сбрасываю прямо у порога. Даже не разуваюсь как положено. Сажусь на пол в прихожей, прислонившись к шкафу, и просто сижу так — долго. Комната тихая. Ни шороха. Мой телефон где-то в кармане пиджака, но я не трогаю его. Я не хочу ничего — ни еды, ни воды, ни слов.       Только когда часы в коридоре показывают 19:47, раздаётся стук в дверь. Мягкий. Два коротких, один длинный. Я молча поднимаюсь, подхожу к двери и открываю. Рёта стоит в полутени, без шарфа, волосы чуть растрёпаны, дыхание лёгкое — он явно только недавно выдохнул. В руках — пакет из аптеки и ещё один, уже узнаваемый.       — Мисс Серьёзность, я пришёл наставлять тебя на путь выздоровления, — говорит он, ни секунды не сомневаясь в праве стоять здесь. — А если ты сопротивляешься — то пройду силой. Я вообще-то в форме.       — Я не болею. Просто перегрелась.       — Зато выглядишь так, будто тебе вкололи «усталость» внутримышечно. Разреши войти?       Я отхожу в сторону. Он проходит — как дома. Потому что это почти так. Пока я закрываю дверь, он уже снимает куртку, ставит пакеты на стол и начинает разбирать их:       — Жаропонижающее. На всякий случай. Леденцы — потому что ты будешь ворчать, если я не принесу вкус с лимоном. Жевательные витамины — потому что ты не ешь как нормальный человек. И...       Он вытаскивает коробку с клубничным моти, банку газировки с виноградом и пачку соломки с шоколадной глазурью.       — …набор "утешение пострадавшей принцессы" от самого меня. Подписано и одобрено.       Я улыбаюсь. Слабо, устало. Рёта садится на пол, прислонившись к дивану. Не смотрит прямо. Только так — краем глаза, через неловкость, как будто чувствует, что я вся — стекло. Трещины по краям, чуть сильнее нажмёшь — порежешься. Я сажусь рядом, и мы молчим. Не потому что нам нечего сказать. Просто иногда молчание — безопасней. Пока он достаёт соломку и открывает, я смотрю на него — живого, чуть растрёпанного, слишком доброго для этого мира. Слишком яркого, чтобы не обжигать. Слишком моего.       А я боюсь. До дрожи. До судорог. Потому что я знаю, как выглядит его смерть. И я не знаю, как от неё откупиться. Он тянет мне палочку соломки, и я принимаю, не глядя. Он не спрашивает, что со мной. И это — лучшее, что он мог сделать.       Рёта включает телевизор без слов. Просто роется в интерфейсе, находит нужный плеер, открывает файл. И когда знакомый гитарный рифф звучит в комнате, я чувствую, как-то… стало легче.       — Ты серьёзно… «На гребне волны»? — спрашиваю, уже заранее зная ответ.       — Твоя классика. Ты каждый раз говоришь, что он тебя успокаивает, — он откидывается назад на подушку, облокачивается на спинку дивана. — Кроме того, Патрик Суэйзи там настолько вдохновляющий, что я чувствую, как мне самому хочется в серферы.       — Ты не умеешь плавать.       — Не останавливай меня, Ни-ччи. Мечты — это святое.       Подминаю ноги под себя, а он вытягивает одну руку вдоль спинки дивана — нейтрально, не касаясь. Просто… чтобы я знала: опора рядом.       В фильме начинается сцена погони по пляжу, и он что-то комментирует — как всегда, с блеском в голосе, будто впервые смотрит, хотя я знаю: он видел его с десяток раз. Я начинаю уставать. Не телом — головой. Всё внутри гудит, будто перегорело. Голос Рёты убаюкивает. Фильм — как шум прибоя. Всё размывается. Медленно, почти незаметно, я прислоняюсь к его плечу. Он не двигается. Только дышит ровно. Его запах — чистый, знакомый: немного геля для душа, яблочного шампуня, немного мяты и чего-то тёплого, будто оставшегося от солнца.       Я почти сплю. Глаза уже закрылись, но мысли всё ещё шевелятся. Они выползают на поверхность нестройными фразами. И я шепчу — больше себе, чем ему:       — Если бы был только один шанс… ты бы что сделал?       Он молчит пару секунд. Думает, не верит, что я говорю во сне, или боится перебить.       — Один шанс на что?       — На всё. Чтобы изменить… что-то.       — Ты говоришь так, как будто мы в фильме, — Рёта усмехается. Я чувствую это вибрацией в груди под щекой. — Но если бы…       Пауза. Его голос становится тише.       — Я бы, наверное, хотел остаться дольше. Где-то. С кем-то. Знаешь? Просто… дольше. Пока не кончится. Пока не скажут: всё, конец сеанса.       Я киваю. Слишком медленно. Почти неосознанно. Он думает, что я уже не слышу.       — А ты, Ни-ччи?       Я открываю глаза. Слишком мутно. Слишком поздно.       — Я бы… осталась ближе.       И проваливаюсь в сон. Он не двигается. Только укутывает меня в плед, как всегда. Телевизор глушит звук. Экран переливается волнами. Патрик Суэйзи несётся по прибою. А я сплю у него на плече, держась за него, как будто держусь за жизнь.