[14] You are the scars

      Центральный спортзал Иокогамы утопает в гуле и вспышках света, как арена перед боем — напряжённая, раскалённая, почти живая. Гул толпы накрывает, как прибой, — не громкий, но всё нарастающий, срывающийся в волны свиста, смеха и перешёптываний. Воздух плотный, пропитан всем сразу: лаком для паркета, пудрой магнезии, сладковатым запахом энергетиков и возбуждённым нетерпением. Но всё это — фоном. Расфокус. Потому что я иду — не спеша, мне это не нужно.       На мне — лёгкое платье с цветочным принтом, невесомое, как утренний сон, из той ткани, что движется от малейшего ветра и оставляет за собой шлейф покоя среди суеты. Оно скользит по ногам мягкими волнами, почти неощутимо. Каблуки звонко отзываются по плитке. Каждый шаг отмерен точно, как счёт в такте: красиво, ровно, громко. Слишком громко. Слишком уверенно, чтобы быть естественным, но когда ты ниже своего парня на двадцать два сантиметра, приходится подниматься — буквально и метафорически.       Я иду не как менеджер. Не в форме. Не с блокнотом, не с расписанием, не с сумкой с десяткой бутылкой на плече. Я не часть команды. Я не часть игры. Я просто… пришла посмотреть.       Коридор перед раздевалками гудит, как зал перед выходом симфонического оркестра — каждый готовится по-своему, настраивает себя. И вот — они. Команда Кайджо. Почти шеренга, прямо как армия, во главе которой стоит несгибаемый Касамацу Юкио. Кто-то болтает вполголоса, отводя напряжение смехом. Кто-то идёт молча, сосредоточенный, погружённый в свою игру. Кто-то щёлкает шеей, плечами, разминаясь прямо на ходу. Ритм их шагов сбит, но цель — общая. Они не замечают никого.       Я вижу их первой — потому что всегда замечаю. А они… они замечают меня через секунду. И это — как щелчок в воздухе. Как движение камеры, резко наведённой на один кадр.       — Ника-чан?! — Хаякава заглушает всё остальное, он машет мне, как миражу, в который невозможно поверить. Похоже, в его глазах я почти как Куроко. — У нас галлюцинации?! Ты что, правда здесь?!       Морияма издаёт восторженный стон:       — Богиня… моя муза… ты спустилась с небес, чтобы благословить эту игру своим ароматом духов и видом коленей!       — Не обольщайся, Морияма, — сухо бросает Касамацу, но, проходя мимо, всё же кивает мне. Одобрительно. И это много значит.       Потом я ловлю его взгляд — того, ради кого вообще пришла. Рёта останавливается последним. Его глаза прищурены, в уголках — тень улыбки. Внимание с ног до головы. Секунда паузы — и он говорит с той своей ленивой, провокационной теплотой:       — Ни-ччи… ты знала, что на тебе нельзя такой красивой появляться в общественных местах?       — Ага. Именно поэтому и пришла, — я одёргиваю край платья. — На удачу.       — Ну тогда… — он делает полшага ближе, склоняется к моему уху и добавляет: — …я точно выиграю.       Я смущённо отвожу взгляд, но внутри уже разгорается пожар — тихий, ясный, как утреннее пламя, от которого не хочется спасаться. Это моя маленькая, нескромная, невозможная победа: быть рядом в его самый важный момент. Не как тень. Не как удобная тыловая фигура с блокнотом в руке и готовыми словами поддержки. А как кто-то, кто любит. Кто верит. Без условий. Без роли. Просто — рядом.       Сегодня я не хочу ничего, кроме одного — видеть, как он сияет.       Коридор постепенно опустевает. Шаги команды растворяются за поворотом, уносятся ветром. Голоса гаснут до шороха, как эхо далёкой сцены, на которой спектакль ещё не начался. Пространство вокруг замерло, вырезанное из времени. Рёта стоит напротив. Волосы падают на лоб, как всегда — небрежно, он только что смахнул их ладонью. В глазах — всё то же невыносимо тёплое, ясное чувство, от которого внутри сжимается всё. Он не говорит. Не двигается. Просто смотрит. И ждёт. Не торопит, не давит. Просто позволяет быть рядом — так, как умеет только он.       Я вдыхаю — глубоко, чтобы не задохнуться от собственной смелости, и опускаю взгляд. Достаю из сумочки маленький свёрток, завёрнутый в тонкую ткань с золотыми нитями. Он кажется почти невесомым, как всё это утро. Как моё сердце в этот момент.       — Это тебе. Омамори. От травм. И… ну, вообще, — я дрожу больше, чем хотелось бы, но не прячусь. Просто кладу в его ладонь тёплый и шершавый кусочек заботы. — Я утром была в храме. Подумала… если вдруг поможет.       Он смотрит на мою руку, потом — прямо на меня. И в этой тишине улыбка появляется на его губах. Не торопливая, не ослепительная, а мягкая, медленная, как солнечный луч, впервые пробившийся сквозь облака после долгой пасмурной недели.       — Ни-ччи, — голос у него хрипловат от сдержанных эмоций. Он сжимает омамори в кулаке. — Ты даже не представляешь, насколько это важно.       Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, он делает шаг вперёд — резкий, почти внезапный — и обнимает. Руки обвиваются вокруг меня с неожиданной уверенностью, как будто ему тоже не хватало этого прикосновения. Его грудь тёплая, почти обжигающая сквозь тонкую ткань платья, плотную олимпийку Кайджо, сердце бьётся быстро — так близко, что я чувствую каждый удар, его пульс передаётся мне. И всё это — этот момент, этот жар, этот стук — становится только моим. Целиком. Без остатка.       — Спасибо, Ни-ччи. Обещаю, что сегодня выложусь на максимум.       И я прижимаюсь щекой к его плечу, как к якорю. На одну короткую секунду позволяю себе поверить, что всё это происходит по-настоящему. Что это сейчас, здесь, вживую. Что он — не сон, не память, не фантом. Что того прошлого, где он умер, просто… не было. Что оно больше не может до нас дотянуться. Рёта отстраняется медленно, неохотно. Его пальцы легко касаются моего лица, смахивая прядь волос с щеки. Он подмигивает — не дерзко, а так, как делают только свои. Те, кто вернутся. Те, кто всегда возвращаются.       — Ну всё, побегу. А то Касамацу-сан устроит мне взбучку прямо на глазах у богини удачи.       — Удачи, Рёта, — говорю я ему в спину, когда он уже разворачивается и убегает прочь, ловко, чуть в развалочку, вскидывая руку с зажатым в кулаке омамори.       Он не оборачивается, но поднимает большой палец вверх — «я выиграю». И в этом жесте столько жизни, столько веры, что я вдруг понимаю: да. Он и правда выиграет.       Я выхожу на трибуны, пробираясь сквозь людской гул, запахи мороженого, пластика кресел и чьей-то слишком сладкой парфюмерии. Пока иду, думаю: пожалуй, пора начинать называть его «охисама». В этом есть что-то очень правильное. «Солнышко» — это ведь не просто ласковое слово. Это про Рёту. Про тепло от его улыбки, про свет от взгляда, который делает день лучше, даже если он начался в полной темноте. Иногда — обжигает. Но только если подойти слишком близко. А я всегда подхожу. И я - единственная, кому дозволено приблизиться к Солнцу.       Центральный корт встречает привычной прохладой кондиционеров — она ложится на плечи, как невидимый платок, слегка тревожит кожу, охлаждает дыхание. В зале — тот самый гул ожидания, который возникает перед чем-то большим: сдержанный, но заведённый, как нервный ток в воздухе. Паркет внизу сияет, как отполированная сцена. Всё готово к открытию отборочного этапа — не Зимний Кубок, конечно, но всё же: торжественно, с ноткой праздника, от которого невольно учащается пульс.       Вдоль центральной линии стоят флагштоки с эмблемами школ — они слегка колышутся от движения воздуха. На табло, ярко, строго — "Открытие Канагавского Отборочного турнира по баскетболу среди старших школ". Через несколько минут свет в зале начинает гаснуть, зал замирает, дружно берёт вдох. Где-то щёлкают камеры. Люди на трибунах затихают — не потому что надо, а потому что что-то начинается. Что-то, за чем потом будут вспоминать. Или жалеть. Или гордиться.       Из разных сторон к центру выходят команды. Синхронные, выверенные движения — как отрепетированная хореография. Спортивные костюмы строгие, одинаковые, выхватываются светом из полумрака, как наряды героев на старте легенды. Кто-то идёт с улыбкой, ловит взгляды из толпы. Сосредоточённые явно в голове уже прокручивают игру по секундам. Некоторые — с каменными лицами, как бойцы.       Когда объявляют Кайджо, первым на паркет выходит Касамацу. Его шаг резкий, жёсткий, взгляд — как у хищника, скользящий по трибунам, но не задерживающийся ни на ком. Он уже в игре, уже в бою, и этот бой — начинается здесь. Следом появляется Морияма — расслабленный, с ленивой, почти насмешливой улыбкой. Он идёт с видом парнишки, который направляется на вечернюю прогулку, но никак не на спортивный турнир. Даже успевает послать воздушный поцелуй в сторону женской части зала. Его движения — театральны, но отточены. Он играет — с залом, с вниманием, с собой. Третьим выходит Такеда Шинтаро, шестой номер, ниже остальных, но ни на секунду не теряющий в харизме. Его губы сжаты в тонкую линию, а глаза горят тем самым азартом, который не спутать ни с чем. Он хочет забивать. Он живёт этим желанием.       И, наконец, появляется он.       Кисе Рёта.       Спокойный, он не выходит, а буквально скользит по воздуху. Красивый настолько, что хочется щуриться от света. Движется с той самой грацией, что дана от природы и отполирована сотнями часов на подиумах. Плавный, точный, музыкальный — как затяжной аккорд в симфонии, где он — главный солист. Но сейчас он не модель. Сейчас он — игрок.       В середине зала его взгляд поднимается — коротко, быстро. Я знаю: он ищет меня. И он находит. В эту секунду всё замирает. Весь зал, шум, люди, свет — всё перестаёт существовать.       Охисама, — думаю я, не сводя с него глаз. Моё солнце. Сегодня ты светишь ярче всех.       И всё же внутри, где-то под плетёной оболочкой спокойствия, оживает старая мысль — та, что грызёт уже давно. Мысль об Икаре. Он тоже тянулся к солнцу. Летел, слепо, вдохновлённо, с разогретыми крыльями, пока воск не растаял. Пока всё не закончилось падением — резким, безмолвным, когда небо отвернулось. И в какой-то мере я понимаю его. Потому что после того лета, когда Рёта погиб, я тоже летела слишком высоко. На любви, на вере, на его смехе. А потом… крылья обуглились. Я падала долго. Молча. Почти никто этого не заметил, но я умерла. По-своему. Тихо, где-то внутри.       С тех пор я часто думаю: может, Икар не ошибался? Может, даже краткий полёт к солнцу стоит всей последующей тьмы?       А если он — моё солнце, то я? Его Икар?       И всё же я снова здесь. Снова смотрю на него снизу вверх. Я сама выбрала повторить путь. Пусть даже боль снова настигнет. Пусть даже обожгусь. Потому что что-то внутри меня шепчет: на этот раз ты полетишь дольше.       Я выскальзываю с трибун почти не касаясь ступенями — легко, плавно, с той естественной невидимостью, которая приходит, когда умеешь быть частью толпы, но не её центром. Пальцы скользят по экрану — быстро, уверенно, по памяти:       «Рёта~ я сбегаю к дальним автоматам, хочу чего-нибудь вкусного. Не скучай, охисама»       Щелчок — «отправить». В этот момент я уже поворачиваю за угол.       Коридор встречает тишиной. Прохладной, спокойной, отгороженной от всей той арены, где кипят страсти. Здесь пахнет металлическим корпусом труб, спортзалом и чем-то пластиковым — старым, но привычным. Свет тусклый, холодный. Лампы на потолке потрескивают, то ли от усталости, то ли в желании нарушить тишину, и разбрасывают бликовые пятна по сероватому кафелю. Платье мягко шуршит по коже, как крылья бабочки, скользя по бёдрам. Каблуки отбивают ровный ритм — тук-тук, тук-тук — как маршевая дробь для побега от суеты.       Я почти добираюсь до автоматов, когда за спиной вдруг звучит голос — резкий, липкий, чужой:       — Оо, глянь, точно она. Моделька. Serein, да?       — Это не та ли, которая уделала челика из Тейко?       Моё тело замирает, как мышца перед судорогой. По позвоночнику прокатывается холод — тонкий, режущий, как игла. Я оборачиваюсь. Зря. Двое. Старшеклассники в школьной форме чужой школы. Один — пониже, лицо будто вырезано с обложки журнала, но глаза блестят голодно, как у кота, который увидел добычу. Второй — выше, сутулый, с руками в карманах, ленивый, но взгляд — оценивающий, опасный. В нём нет интереса. Только расчёт.       — Ну, ничего себе, — тянет первый, подходя ближе. — Такие красотки реально ходят по залу без охраны?       — Пойдём с нами, отдохнёшь получше, чем на трибуне.       Их слова звучат, как наждачная бумага по коже. Я отступаю:       — Нет, спасибо. Я за Кайджо.       Но они не слушают. Шаг вперёд. Пространство сжимается. Воздух становится гуще. Один — тот с ленивым взглядом — кладёт ладонь мне на плечо. Легко, но слишком уверенно. В их глазах, видимо, я не человек, а реквизит. Вешалка. Трофей. Но мама родила меня не для того, чтобы я была чьей-то подставкой.       — Я сказала: не трогай.       Он усмехается. Пальцы сжимаются. Последняя капля. Как в старом спортзале, где татами и кровь. Перехватываю его за запястье, шаг в сторону — и бросаю через бедро. Его тело с глухим стуком встречается с кафелем. Падает коряво, как кукла, у которой перерезали нитки. Второй замирает — но слишком поздно. Мой локоть находит цель — солнечное сплетение, точно, отточенно. Воздух вырывается у него из груди со свистом, он кашляет, сжимается. Хватается за живот, и только сейчас понимает, что это не игра.       Я выпрямляюсь. Убираю выбившуюся прядь. Сердце стучит в висках, но в теле — стальной покой.       — Я не декорация. И не слабее, чем кажусь.       Шаги. Быстрые. Наполненные ветром и гневом.       — Ои! — доносится знакомо.       Я не оборачиваюсь. Мне не нужно. Я уже знаю эту интонацию. Рёта срывается на бег, чтобы через секунду оказаться в полуметре. Его глаза сверкают, дыхание рваное, челюсть сжата, как стальной капкан. Он смотрит на меня — и на них — так, что становится жаль тех, кто не понял, с кем связался.       — Они к тебе…       — Я справилась, — перебиваю его и дёргаю за локоть, пока он не сорвался на первое безрассудное движение. — Всё под контролем.       Он останавливается, но тело его всё ещё натянуто, как тетива. Мышцы под футболкой ходят ходуном, взгляд мечется от одного поверженного парня к другому, и я почти слышу, как скрипит его самообладание.       — Ни-ччи…       — Я им уже всё объяснила, — спокойно говорю я, удерживая его взгляд. — Если ты врежешь — дисквалификация, ясно? А я хочу видеть, как ты выигрываешь этот турнир.       И разворачиваюсь, волоча его за собой в глубину коридора, туда, где воздух прохладнее, где меньше взглядов, где мы — только мы. Пальцы на его руке дрожат от напряжения, но он идёт — молча, доверяя. За спиной остаются раздавленные стоны и тяжёлое дыхание, но у меня внутри — почти штиль.       Он никогда не видел, как я даю отпор. Он знал — да. Чувствовал. Замечал, что я не такая уж покладистая, как выгляжу на фотографиях. Что под мягкостью — углы. Что я не всегда та, кто согласится, скромно кивнув. Но видеть — это другое. Он никогда не видел меня такой: собранной, точной, удар за ударом, без крика, без страха. И, может быть, это даже не отпор. Не месть. А просто инстинкт. Холодный, тихий, как нож, который не сверкает — просто режет.       — Но ты можешь вернуть должок. В матче, — говорю, оборачиваясь через плечо. — Ты же никогда не забываешь о возвратке. Так? А эти ребята из школы Нансё.       Он усмехается, и в этом звуке — что-то опасное, живое. Это самое "что-то" становится ниже, глуше, и приобретает тот оттенк, от которого у меня всегда бегут мурашки по спине. И в прошлом меня тоже пугали эти интонации.       — О, я не забуду, — говорит он. — Ни за что.       Он уже делает шаг назад, разворачиваясь, но я ловлю его за рукав. Лёгко тяну к себе. На этот раз — не чтобы остановить, а чтобы сказать главное.       — Удачи, охисама. Я буду смотреть. И болеть. Только за тебя.       Он вдруг осматривается, прищуривается — и, убедившись, что коридор абсолютно пуст — резко сокращает расстояние между нами. Спина касается прохладной стены. Его ладони — по бокам от моего лица. А потом он наклоняется и целует. Это не робкий, не «первый» поцелуй. Это тот, в котором слышно «не отпущу». Губы тёплые, дыхание неровное, сердце гремит, как мяч по паркету. И когда он отстраняется — всего на сантиметр — я уже не могу не усмехнуться.       — Ого, — выдыхаю я, медленно распахивая глаза, только отходя от сладкого, но немного запретного сна. — Так ты, значит, не такой уж и стеснительный пай-мальчик, каким прикидываешься.       Его смех выходит хриплым, потому что сорвался слишком быстро. Он отводит взгляд, и на щеках сразу вспыхивает румянец — густой, яркий, внутренний огонь добрался до кожи. А я улыбаюсь — медленно, зная, что именно это и хотела увидеть. Он прячется, а я не могу не продолжить.       — Интересно… а каким ты ещё можешь оказаться, Рёта?       Слова стекают с языка мёдом с лёгкой остринкой, и я вижу, как у него замирает грудь. Взгляд мечется — то к моим глазам, то к губам. И всё же он держится. Почти. В нём — беспомощная нежность, разлитая по тону, как утренний свет:       — Ни-ччи…       И я почти таю от этого звука. От того, как он произносит моё имя — с этой дрожью, с этой привязанностью, от которой внутри всё становится теплее.       — Ладно, — я выныриваю из-под его руки, — не буду поднимать тебе температуру перед матчем. Но скажу одно: если вы сегодня выиграете… будет сюрприз.       Он мгновенно оживляется, выпрямляется. Хах, только что получил внутреннюю команду "готовность номер один", видимо.       — Какой? — спрашивает он, подозрительно прищурившись, но глаза у него уже горят — как у мальчишки, которому пообещали подарок за хорошее поведение. Или за очень плохое.       — Это же сюрприз, — отвечаю, поднимая палец и почти касаясь им его губ. — Но… тебе он точно понравится.       Он шумно втягивает воздух, понимая, что поставлено на кон.       — Всё, теперь я просто обязан победить.       — Я на это рассчитываю, охисама, — шепчу и ухожу первой, легко касаясь его руки кончиками пальцев. Едва, как бы случайно, но он знает, что это не случайность.       Я возвращаюсь на трибуны, сжимая в ладони холодный йогуртовый напиток. Пластик прохладой прикасается к пальцам, обжигает кожу — и я цепляюсь за это ощущение, чтобы заземлиться. Стараюсь не смотреть в сторону того самого коридора. Не вспоминать, как быстро бежало сердце. Как дрожали мышцы, когда всё уже закончилось, но тело ещё не верило.       Всё обошлось.       Всё под контролем.       Даже если колени всё ещё слегка подрагивают, даже если щёки всё ещё хранят отпечаток — не пальцев, нет. Тёплого, дерзкого, немного отчаянного поцелуя, который он оставил перед игрой, как подпись на моём дыхании. Я делаю глоток напитка, чувствую кисло-сладкий вкус и холод на языке. Выдыхаю медленно, как будто этим дыханием можно вытолкнуть волнение.       Сейчас не время думать о сердце. Сейчас — баскетбол.       Через сорок минут зал оживает. Воздух сгущается, наполняется ожиданием. Освещение становится ярче, кто-то повернул невидимую ручку громкости мира. Голос диктора рвётся из динамиков — звонко, с паузами, с напором. Звучит старт: начинается первый матч Кайджо.       На паркет выходят знакомые силуэты. Сначала — Касамацу. Его лицо — маска из воли и контроля. Он уже ведёт за собой, даже до начала матча. Следом Морияма, стреляющий глазками. За ним — Хаякава, взъерошенный до такой степени, что люди вокруг спокойно могут подумать, а не выбрался ли он только что из урагана, но глаза горят, а движения излучают чистый адреналин. Кобори — крепкий щит. Накамура — как тень, готовая вынырнуть с точным броском. И потом — он. Кисе Рёта.       Он идёт не просто уверенно — он идёт, всем своим видом показывает, что паркет принадлежит ему. Шаги — широкие, выверенные, с той самой лёгкой грацией, которая делает его похожим не на игрока, а на солиста балета. Или на модель, вышедшую на подиум, где вместо вспышек — прожекторы спортивного зала. Его лицо спокойно, но глаза... Я вижу в них блеск. Тот самый. Азарт. Хищный, живой, острый, как лезвие. Он чувствует игру уже до первого паса. До того, как свисток коснётся воздуха.       Матч начинается резко. Противник — школа Нансё. В рейтингах — не фавориты, но с выученной защитой, цепкой и агрессивной. Первые минуты — напряжённый паритет. Обе стороны промахиваются, проверяя друг друга на прочность. Заслоны, отборы, короткие серии. Один удачный трёхочковый, и снова — борьба.       Но стоит Рёте поймать ритм, как всё меняется.       Он начинает двигаться по-другому. Распахивается. Кажется, что воздух расступается перед ним. Его дриблинг — танец на лезвии. Мяч — не снаряд, а продолжение руки. Один ложный финт — и соперник делает шаг в сторону. Второй — и он теряет равновесие. Публика гудит, кто-то вскакивает с места. Рёта, как молния, обходит двух защитников и с разворота закладывает мяч точно в кольцо. И это не просто красивый момент. Это — заявка. Это — «я здесь».       — Вот это скорость, — выдыхает кто-то позади меня, почти благоговейно. — Это ж только начало игры!       А я улыбаюсь. Потому что знаю: для него это — только разминка. Потому что сегодня у него есть нечто большее, чем просто мотивация. У него есть я.       Морияма выкладывает пару забавных финтов — с избыточными паузами, театральными движениями и неизменной ухмылкой. Кто-то с трибун смеётся, кто-то аплодирует. Он играет на публику, как опытный актёр, ловит её внимание и питается этим вниманием — но за всей лёгкостью нет и намёка на расфокус. Он по-прежнему точен, подвижен, цепкий. И в этой команде, где все — бойцы, он остаётся артистом, но артистом с железной хваткой. Хотя главная звезда - не он, увы.       Тем временем защитная линия Кайджо работает безупречно. Стены. Пружины. Механизм. И в этом механизме Рёта — ключевая шестерёнка. Его движения на грани интуиции, он не просто читает игру — он чувствует её пульс. В середине второго тайма внезапно демонстрирует финт, от которого у меня по спине пробегает ледяная искра: точно как у Дайки. На долю секунды я замираю, почти привстаю с места. Те же резкие шаги, та же подача корпуса, то же напряжение перед броском — это слишком знакомо, слишком личное.       И если бы я не знала, что это за движение, не прожила то, что было в прошлом, — я бы сказала, что это Поток или Идеальное копирование. Но я знаю. И потому вижу: это — не подражание. Это признание. Влияние. Отголосок одного великого игрока — в теле другого.       Смотрю на табло. Счёт растёт — не скачком, но упорно. +12 в пользу Кайджо. В зале царит сосредоточенный шум — люди всё ещё кричат, но уже внимательнее. Не просто болеют, а следят. Третий тайм — самый напряжённый. Нансё не собираются сдаваться. Они меняют тактику, усиливают давление, пытаются перехватить инициативу. И тогда Рёта устремляется в нападение — в один момент весь зал наклоняется вперёд. Его партнёры — слаженный механизм, отдают мяч, зная, кому. Он закладывает данк с такой силой, что кольцо дрожит, как струна. Воздух в зале разрывается: гул, визг, свист. Кто-то вскрикивает в восторге. Кто-то в шоке. А он — оглядывается.       И его взгляд находит меня.       Во время тайм-аута он пьёт воду, тяжело дышит, волосы взъерошены. И вдруг — поднимает скамейку, достаёт оттуда что-то маленькое, розовое. Я моргаю — и узнаю. Омамори.       Чёртов засранец.       Знает, как растрогать. Как ударить без оружия. Как обезоружить не силой, не словами — вот этим. Простым, почти мимолётным жестом. Как говорит: я не забыл. Я всё ещё держу это в ладони. Я держу и тебя.       Я отвожу взгляд, пртому что чувствую, как в горле предательски щекочет, как глаза начинают стеклянеть. Дурацкая сентиментальность. Не к лицу человеку, который всего час назад укладывал незнакомцев на лопатки. Но это и есть Рёта — он всегда умел делать меня уязвимой. Не ломая, не давя. Просто — вспоминая. Просто — веря, что я рядом.       На площадке начинается финальный рывок. Счёт — 76:61. До конца — меньше четырёх минут. Соперники бросаются ва-банк, но Накамура вытаскивает сложный мяч, Кобори мгновенно подаёт — и мяч влетает к Рёте, как по нитке. Он несётся по площадке. Один, второй — уходит от защитников так. Вернее, проходит сквозь них. Воздух под ним не сопротивляется, он не бежит — он плывёт. Резкий разворот, замах — и снова финт.       Но это уже не Дайки. Не копия. Не тень.       Это — он сам.       Новый, уникальный, целый. Он не повторяет — он трансформирует. Преобразует. Становится собой.       Толпа взрывается в унисон, когда он, не сбавляя темпа, уходит в сторону, переходит в бросок — и закладывает финальный данк.       Второй матч дня проходит с меньшим накалом — противник не из сильнейших, но расслабляться команда не может: турнир есть турнир. Касамацу держит темп, гонит вперёд, каждое очко для него — вопрос жизни и смерти. Морияма шутит меньше, но забрасывает больше, Кобори забирает почти всё под кольцом. Рёта буквально летает — быстрый, собранный, сосредоточенный. Иногда даже чересчур. Он почти не отпускает мяч, явно желая выложиться до конца. На трибунах царит ритмичный гул поддержки, и, несмотря на усталость, Кайджо доминирует по всем фронтам. Финальный счёт — 88:59. Уверенная победа. Кто бы мог подумать.       Я сижу на трибуне, прислонившись плечом к холодной металлической перекладине, и ловлю себя на дежавю. Всё — как тогда. Тот же зал. Те же отборочные. Та же лёгкая тревога перед матчем с Тоо. Всё идёт точно по кальке. Даже счёт похожий.       Но теперь всё немного иначе. Тогда я стояла в сторонке, как наблюдатель с трибун. Без права вмешаться. Тогда мы с Рётой были просто друзьями — он звонил по ночам, жаловался на тренировки, я смеялась над его пижамой с ушами. Тогда он ещё только искал себя. А я… я просто старалась быть рядом. Теперь же — он ищет глазами только меня. Улыбается мне, пьёт воду, держит в руке мой омамори. И тогда ко мне никто не приставал в коридорах, и я не уходила с синяком на запястье, спрятанным под рукавом. И я не сидела вот так — с бешено колотящимся сердцем, зная, что теперь у меня есть, что терять. Кого терять.       Значит ли это, что всё всё равно пойдёт по сценарию?       Проигрыш Кайджо на Интерхае тогда был неизбежен. Мы не смогли изменить этого, как бы ни старались. Аомине был непобедимым, недосягаемым. Рёта тогда не дотянулся. Но сейчас он другой. Я вижу это. Он не просто копирует. Он учится. С каждой игрой, с каждым движением он перестаёт быть копией и становится — собой.       Я не знаю, может ли история меняться. Может ли ход времени свернуть с написанного маршрута. Но если кто и может это сделать — то, наверное, он. Моё солнце. Моя звезда. Мой Рёта.

***

      Я как раз дорезаю хлеб, когда в дверь раздаётся негромкий стук. Нет нужды гадать, кто это. Он всегда приходит после игр. После побед. После напряжённых дней. Это ритуал — без слов и договорённостей. Вытираю руки о кухонное полотенце и иду открывать. Он стоит на пороге, растрёпанный, в сине-белой форме Кайджо, с телефоном, прижатым к уху. Сумка через плечо, волосы влажные — наверное, облил себя водой на скамейке в раздевалке.       — Да, мам, мы оба выиграли… — говорит он устало.       Я тянусь вперёд, целуя его в уголок губ. Почти мимолётно, как запятая между фраз. Но он тут же обрывается, взгляд фокусируется на мне. Кажется, только сейчас вспоминает и осознаёт, где находится и кто перед ним.       — А, да… да, мам, всё хорошо, — бормочет он с запозданием. — Я потом напишу. Угу. Пока.       Он убирает телефон и остаётся стоять в дверях, с тем дурацким взглядом, который я вижу всё чаще в последнее время — растерянным, нежным.       — Проходи, — говорю я, разворачиваясь. — Ужин почти готов. Только хлеб осталось обжарить.       И иду обратно на кухню, делая вид, что ничего не произошло.       Он долго не появляется, но потом всё-таки подходит сзади и обнимает. Его ладони ложатся на мою талию так уверенно, будто он всю жизнь знал, где им быть. Его подбородок — у меня на плече, тёплый, тяжёлый, родной. Я чувствую, как он вдыхает запах еды, а потом тихонько вздыхает.       — Слушай, — говорю я, не оборачиваясь, — я, конечно, люблю, когда ты ко мне прижимаешься. Но от тебя пахнет потом. А это не лучший соус к луковому гратену. Марш в душ.       — Даже "привет, солнышко" не будет? — хмыкает он в ответ, но отпускает и послушно уходит в ванную.       Пока он там, я накрываю на стол. Супчик с гренками в керамических тарелках, холодная вода с лимоном, мисочка с клубникой — ну а вдруг?       Когда он возвращается, то садится к столу с таким видом, что он и правда дома. И это приятно. Я ставлю перед ним тарелку, потом, не говоря ни слова, кладу рядом связку ключей. На кольце — маленький брелок в форме Снитча. Позолоченный, с крохотными крылышками, которые едва покачиваются от движения воздуха. Он моргает, берёт ключи, крутит брелок в пальцах:       — Это что?       — Второй комплект. От квартиры, — я делаю вид, что занята скатертью. — Ну… на всякий случай. Или просто потому, что ты давно заслужил.       Он молчит, и я бросаю взгляд через плечо.       — И да, — добавляю, — я помню, как ты в младшей школе мечтал быть ловцом. Снитч — это символ. Ну, вдруг ты кое-что уже поймал.       После ужина мы долго не встаём из-за стола. Смеёмся, перебрасываемся парой воспоминаний о матчах, обсуждаем, кто из команды Мориямы сегодня больше флиртовал с толпой. Но вечер подкрадывается, как тёплое покрывало — мягко, ненавязчиво. Я убираю посуду в раковину, и мы перебираемся в гостиную, укладываясь на диван с ноутбуком, чтобы выбрать что-то из фильмов, которые мы так и не посмотрели.       Рёта устраивается первым, откидывается назад, вытянув ноги. Я плюхаюсь рядом, но он хватает меня за запястье, тянет:       — Не туда. Иди сюда.       — Ау, господин собственничество, — усмехаюсь, но слушаюсь.       Ложусь к нему, укладываясь головой на его грудь. Он проводит ладонью по моему боку, потом опускает руки поперёк живота и притягивает ближе. Теперь я полулежу между его ног, прижимаясь спиной к его груди, а его подбородок — у меня почти на макушке.       — Вот так, — шепчет он. — Ты идеально сюда ложишься. Даже странно говорить это вслух, но… ты прям по размеру.       — Сантиметры сошлись, — хмыкаю я, залипая взглядом в экран. И это "хм" скорее смущённый, нежели безразличный. Ох, эйдетическая память - штука скверная, но избавиться от вида Рёты, нависающего надо мной без футболки, никак не получается.       Мы включаем какой-то лёгкий фильм — на что хватило сил. Я вскоре достаю телефон, машинально листая ленту. И, конечно, меня встречают свежие фотки — я, в сегодняшнем платье, у спортзала. Крупный план, как я иду, как смотрю в сторону. В комментариях — восторги, сердечки, теги. Один особенно "приятный": "Неужели это правда Serein? На школьном турнире? Без макияжа?! Божечки, она такая милашка!"       Я закатываю глаза.       — Что? — Рёта заглядывает через плечо.       — Ага, ну вот. Уже заливают мои фотки в платье. Лента кипит. Слава богу, не как после аварии, но всё равно…       Я провожу пальцем по экрану, пролистывая фото за фото, комментарий за комментарием. Кто-то восхищается, кто-то гадает, не встречаюсь ли я с кем-то из баскетболистов. Один особо одарённый даже отметил аккаунт Кисе. Прелестно.       — Знаешь, утомляет. Даже такие милые снимки… всё равно как вторжение. Сравни с тем, что было после ДТП или после матча — это, конечно, ерунда. Но всё равно не даёт выдохнуть.       — Хочешь — я скажу, что это моё платье? — бормочет мне в ухо, обнимая крепче. — Или что я был на каблуках?       — Ну-у, на тебе бы оно тоже неплохо сидело. Только грудь меньше.       — Ужасно несправедливо, — стонет он. — Всё внимание — тебе. А я просто идеально подходящий аксессуар.       Я обиженно фыркаю, отпускаю телефон и накрываю его ладони своими.       — Зато ты — тот, в чьих руках я идеально ложусь. Это что-то да значит. Так что цени это, Рёта.       Он тихо хмыкает, и я чувствую, как его грудь вздрагивает у меня под щекой.       — Знаешь… — Рёта говорит медленно, удивлённый собственным наблюдением. — Это как-то… не похоже на тебя. Ну, не то чтобы ты когда-то хотела быть в центре, я знаю. Но чтоб вот так — вслух говорить, что всё это надоело… Что-то новенькое.       — Ну, может, я просто устала. Или взрослею. Или и то, и другое, — улыбаюсь я, глядя в окно, где мягкий вечерний свет растекается по стеклу, как акварель. — Я не против внимания, не подумай. Просто… хочется тишины. Немного нормальности. Без вспышек, без чужих слов, без прищуренных взглядов, которые сверяют тебя с фильтрами. Чтобы никто не лез в мою личную жизнь. Хотя… о каком спокойствии я вообще говорю, если впереди — пресс-день? У нас с тобой первый фильм. Новая волна ажиотажа.       — Ну, мы же актёры, — дразняще напоминает Рёта и сжимает мои пальцы — так, что от этого жеста становится теплее, чем от любого пледа. — Это работа.       — Ага. Актёрами ещё не успели стать, а мне уже хочется поработать где-нибудь… не знаю… в кофейне. С фартуком и невидимостью. Прямо как у Куроко.       Внутри — тягуче, глухо, смех скатывается по внутренней стенке, не касаясь сердца. Мысли срываются с поверхности, обрушиваются вниз, в ту самую часть, куда я не слишком люблю заглядывать. Но не могу иначе. Потому что я видела, как всё может закончиться. Я уже была в том времени, где его нет. Где имя Кисе Рёты — не смс-уведомление, не запах пота и побед, не теплота рядом на подушке, а строчка в воспоминаниях. Я уже прожила эту потерю. Я знаю, каково это — смотреть на фотографии, искать в голосах что-то похожее, ловить во сне тот взгляд, что теперь снова — здесь, рядом, живой.       И, может быть, именно поэтому я так остро хочу сейчас — не славы, не признания, не экранных поцелуев и премий. А просто тишины с ним. Маленькой, настоящей жизни, в которой нет вспышек камер, только свет от холодильника ночью. Где мы — не персонажи, не герои, не теги под постами. Где мы — двое на кухне. Он с мокрыми после душа волосами, я в его худи до колен. Где я готовлю ему гратен, ворчу про запах формы после игры, а он отмазывается, смеясь, и снова называет меня «Ни-ччи». Где я могу сказать «охисама» — и он всё ещё краснеет, потому что слышит это впервые.       Мне не нужно больше. Мне нужно только сейчас. Пока оно не стало прошлым. Пока оно не ускользнуло, как всё то, что я уже однажды потеряла.       — Ни-ччи?..       — М?       — Ты правда…       Я поворачиваю голову вбок, и он ловит мой взгляд.       — Не всё. Только модельную. Съёмки — другое. Но… да. Иногда думаю. Особенно когда ты рядом. Особенно сейчас.       — Почему?       — Потому что ты у меня есть. Мне этого хватает. И я бы хотела насладиться этим "вместе", пока… пока мы просто такие: юные, наивные, местами глупые.       Он прижимает меня крепче. Я чувствую, как грудь у него поднимается и опускается. В нём нет притязания, только уверенность: я — самое хрупкое, что он когда-либо держал. Он мягко ставит подбородок мне на голову, и в этом жесте — всё, что я не умею говорить словами. Я лежу, уткнувшись в него носом, и думаю, как же это правильно — лежать вот так. Без борьбы. Без спешки. Просто лежать рядом с тем, кого любишь, когда весь мир снаружи перестаёт иметь значение. Когда ни съёмки, ни графики, ни ожидания других людей не могут пробиться сквозь этот уютный кокон. Так, наверное, чувствуют себя герои старых фильмов, когда вдруг понимают, что нашли своё "дома" — не место, а человека. Того, с кем можно быть неидеальной.       На экране Лео ДиКаприо рыдает под дверью, но я едва его слышу.       — Скажи, — начинаю я спустя несколько минут тишины, — ты злился?       — М-м? Когда?       — Когда все начали шептаться, что у тебя появилась девушка из третьего класса. А я… отдалилась.       Молчание. Я чувствую, как он замирает. Дыхание становится глубже, руки перестают двигаться.       — Я не злился, — говорит он наконец, медленно, подбирая слова. — Не на тебя.       Интересно, это честность — или попытка удержать лицо?       — Обидно было. Сильно. Особенно когда я понял, что ты слышала эти слухи, но не спросила ничего. Не уточнила. Просто… ушла.       Его нос касается моего виска.       — Знаешь, я ведь не сразу понял, почему так больно. Думал — это просто недоразумение. День-два — и всё прояснится. А потом видел тебя, как ты в коридоре с кем-то говоришь, а потом просто мимо меня проходишь. Как будто я стал пустым местом. И каждый раз думал: «А может, правда? Может, я просто был ей удобен, пока не появился кто-то интереснее?»       Я прижимаюсь к нему сильнее, оборачиваюсь наполовину. Его глаза — как всегда, такие яркие, но в этот момент в них больше тени, чем обычно.       — Врёшь, — я щёлкаю его по кончику носа. — Ты злился. И очень злился. Я это видела. Ты отыгрывался на всех в команде, был резким с Касамацу, даже с Мориямой. А помнишь, как отреагировал, когда кто-то в коридоре спросил, правда ли ты теперь с той девушкой? Ты тогда ответил так быстро и зло, что даже прохожие вздрогнули.       Он закатывает глаза и откидывается на подушку, прикрывая лицо рукой.       — Бо-о-о-оже, не напоминай. Хотелось под землю провалиться. Особенно после того, как ты посмотрела на меня так, что я аж поверил, что, блин, я действительно… ушёл от тебя. Хотя мы и не были вместе.       — И это было самым паршивым. Что ты злился, а мы даже формально не были парой. А теперь, знаешь, я думаю: а почему мне тогда было так важно, злишься ли ты?       Он смотрит долго и томительно.       — Потому что ты тогда тоже уже всё чувствовала, Ни-ччи. Просто не разрешала себе в это верить.       Я молчу. А потом вдруг произношу:       — Тогда спасибо этим слухам. Хоть понятно стало, что ты не святой идиот. Ты ревнуешь.       К моему удивлению, Рёта вдруг смущённо смеётся:       — Ну да. Я ревновал. Сильно. Прости.       — Ничего страшного. Но я это запомню.       Рёта прячет лицо у меня в шее, чуть глубже вдыхая — запоминает запах, запечатывает его где-то глубоко внутри, как воспоминание, к которому можно будет вернуться. Его волосы щекочут кожу, и от этого по спине пробегает легкая дрожь. Не от холода — от близости, интимности момента.       — Тогда я рад, что хоть в чём-то оказался не идеальным, Ни-ччи.       — О, поверь, ты вообще не идеален, — фыркаю я, запрокидывая голову, — у тебя, например, однажды была прическа «ёлка на ветру», и это навсегда осталось в архиве моего мозга.       — Боже… не надо, Ни-ччи, я хочу забыть об этом. Мне было четырнадцать. Я был молод, наивен и под влиянием слишком большого количества геля.       — И зеркал, — добавляю я ехидно. — Ты тогда час сидел в раздевалке, вырисовывая себе чёлку на левый глаз. Я помню.       — Ты злопамятная и жестокая. Ты точно не забудешь?       — Никогда, Рёта. Но это тоже часть тебя.       Он смотрит на меня снизу вверх — взгляд почти мальчишки, впервые получившего то, чего давно хотел, но боялся попросить. Я вижу, как губы его дрожат — не от неуверенности, нет. От переполняющего тепла. В этом взгляде — вся его суть: немного света, немного сумбура и всё — на ладони. И в следующую секунду, как по щелчку, я понимаю: всё, момент нежности закончился — пора Рёте быть собой.       Кисе Рёта — генератор идей. Не всегда хороших, но определённо весёлых. Его мысли работают быстрее, чем фильтр здравого смысла. И чаще всего это заканчивается очередным предложением… ну, скажем так: найти приключений на наши прекрасные спортивные задницы. Или хотя бы на ковёр в гостиной. Как итог, через десять минут мы сидим на полу, скрестив ноги, между нами — аккуратно разложенные карты ханафуды. Я поначалу наивно полагала, что это будет расслабляющее дуракаваляние после ужина. Уютно, по-семейному. Как же я ошибалась.       — Это потому что ты осторожничаешь, — самодовольно тянет Рёта, складывая карты и пододвигая к себе фишку за выигранный сет. — Ханафуда любит тех, кто идёт «кой-кой»!       — Идиотов, то есть? — я щурюсь. — Ещё раз.       Я поджимаю губы и тяну жребий. Конечно, снова мне не везёт. Рёта раздаёт, выглядит чересчур довольным собой. Пока он неторопливо мешает карты, я прищуриваюсь:       — На что играем?       Он поднимает взгляд. Глаза у него становятся лукавыми, как у лисёнка.       — На желание?       — Пойдёт.       — Только честное, без "я передумала", — добавляет он, выгибая бровь. — И не забудь: ты уже проигрываешь два сета подряд.       — Это временно. Сейчас удача повернётся ко мне лицом. Или хотя бы боком.       — Тебе нужен не её бок, а её вся… — начинает он, но осекается. — Ладно, забудь. Просто помни: в кой-кой выигрывают те, кто рискует.       — В кой-кой выигрывают те, кому фатально везёт, — отрезаю я. — Твоя комбинация с журавлём и поэзией не повторится!       — Айкью 160, — изрекает с видом древнего мудреца, — не переигрывает удачу. Особенно в азартных играх.       — Давай посмотрим, кто кого, мистер Удача.       Карты ложатся на котацу, я внимательно просматриваю руку и уже прикидываю, с какой стороны лучше зайти. Мозг работает на полных оборотах, но он прав — если не рисковать, мне просто не пробиться.       — Кой-кой, — объявляю я, скидывая карту с неприличной уверенностью.       Рёта смеётся — не громко, но с тем особым выражением лица, которое у него появляется, когда он действительно в восторге.       — Вот она, моя девочка, — говорит он с неприкрытой гордостью. — Так держать.       — Смотри у меня, если опять повезёт, я тебя за эти слова случайно оболью чаем из кружки.       — Случайно? — хихикает он. — Это угроза или соблазн?       Я прищуриваюсь:       — Пока не узнаешь.       Он театрально хватается за сердце:       — Ни-ччи, ты делаешь мои вечера опасными.       — Именно так. Раздавай.       Карты ложатся в аккуратную дугу, я быстро сканирую комбинации. Что-то вроде тактики начинает складываться в голове, но одновременно с этим — азарт, пульсирующий под кожей. Рёта вытягивает карту и с хищной ухмылкой собирает первую комбинацию.       — Цветущая вишня и поэзия, — комментирует он, прищёлкивая языком. — Красота требует жертвы. В данном случае — твоей.       — Жертва с острым локтем, между прочим. Так что осторожнее.       Рёта не слышит угрозу — или слышит и только больше наслаждается.       — Ты теперь и картам угрожать будешь? У тебя талант, Ни-ччи.       — Спасибо, спасибо. Поставлю это в рекомендацию для режиссёра: "умение психологически подавлять соперника в карточной игре".       — Или в анкету для свиданий.       — Думаешь, буду пользоваться? — спрашиваю я, не глядя, кидая карту на стол.       — Не знаю. Лучше не рисковать. А то кто-нибудь подумает, что ты всё ещё в поиске.       Он говорит это слишком буднично. Но уши краснеют. Я, конечно, замечаю.       — А я — не в поиске?       — Ну, вроде как… — он почесывает висок, отводя взгляд. — У тебя же уже есть я. Навсегда.       Он сразу делает вид, что это было сказано шуткой, но, чёрт возьми, у него дрожит голос на последнем слове. Я сбрасываю карту с лотосом.       — Кой-кой, — говорю нарочито небрежно, пытаясь убедить и Рёту, и себя, что это не моё первое "кой-кой" в этой игре, а сто пятое. — Я тебя сейчас по всем фронтам.       — У-у-у! Опасно! — он вытягивает следующую карту, смотрит на неё, фыркает. — Ну вот, спасибо. Это не победа, это насмешка богов.       — Они просто устали смотреть, как ты выигрываешь. Им стало жалко меня.       — Жалость — самое унизительное из чувств.       — Зато очень помогает в стратегиях. О, ещё одна комбинация!       Он откидывается назад, раскинув руки, как побеждённый самурай, и драматично восклицает:       — Ни-ччи, ты безжалостна. Моя честь повержена.       — Честь, может, и повержена, — я подтаскиваю карты к себе, — а я всё ближе к выигрышу. Напоминаю: это раунд на желание.       — И что же будет, если ты выиграешь? — он прищуривается. — Какое жестокое наказание я заслужу?       — Пока не знаю. Под настроение. Может, попрошу носить меня на руках по всей квартире все выходные.       — Это ты и так можешь, даже без выигрыша.       — Не подлизывайся. Мы на поле боя.       — На поле любви, — уточняет он и тут же ловит подушкой в бок.       — Хватит романтики! Карты давай.       Следующие минуты проходят в тихой яростной борьбе — то я подбираю нужные элементы, то он блокирует ходы. Я уже почти вижу финишную прямую. Осталось добрать…       — Кой-кой!       — Что?! — я утыкаюсь в карты. — У тебя комбинация уже есть? Покажи!       — П-пожалуйста, — он скромно выкладывает: журавль, занавес, луна.       — Это… — я почти восхищаюсь, хоть и немного злюсь. — Ну ты и мерзавец. Выиграл.       — Угу, — он тянется и аккуратно берёт мои руки в свои. — Получается, я теперь имею право на желание.       — Ты собираешься этим злоупотреблять?       — Абсолютно, — говорит он, притягивая меня ближе. — Моё желание: пусть это повторится. Не только игра. Всё. Вечер. Мы. Вот так.       Я прижимаюсь лбом к его.       — Повторим. Только в следующий раз ты проиграешь.       — Обещаешь?       — Безжалостно.       — Идеально.       Потом встаю, отряхиваю пижамные шорты и лениво потягиваюсь, делая вид, что просто собираюсь спать.       — Ладно, победитель. Не забудь завтра напомнить, что ты король кой-коя. А я… — я делаю шаг к двери, бросая через плечо: — Просто думала, что ты выберешь что-то более… интересное. Ну, например, поцелуй.       Он поднимает голову, и в его глазах вспыхивает тёплое, немного удивлённое выражение.       — Так я могу и без всяких желаний, — негромко говорит он, — ты же не откажешь мне, да?       Я замираю. Всего на секунду. Тело зависает в воздухе, дыхание — короткий обрыв, не вдох и не выдох. Но этого мгновения хватает. Хватает, чтобы холодок, тонкий как игла, скользнул вдоль позвоночника, пробираясь под кожу. Внутри — гул, что-то огромное, чёрное, встало на цыпочки у самого уха. Я не слышу. Не могу. Мой мозг уже фильтрует реальность иначе. Слова превращаются в эхо, покрытое мраком, как если бы кто-то наложил на звук чужую тень. Всё, что остаётся — страх. Жуткий, липкий, на грани иррациональности. Как наваждение. Как дурной сон, который повторяется вновь.       Он рядом. Слишком рядом. Стоит почти вплотную — и в этом нет угрозы, но есть близость, от которой хочется бежать. Потому что я помню.       Я помню, как уже теряла его. Не пафосно, не трагично — настоящим образом. Как исчезали по швам знакомые жесты, как его голос становился отдалённым, как тёплое присутствие превращалось в звонкую пустоту. Я теряла не просто парня. Не просто друга. Я теряла своё. То, что было частью меня. И пустота после этого была не философской — она была телесной, почти физической. Под кожей вытянули воздух, и дышать стало нечем. А теперь он снова здесь. Смотрит. Ждёт. С той же внимательностью, с которой когда-то слушал, как я ворчу про запах пота после матча или пересказываю чьи-то дурацкие шутки. Его взгляд во мне он вызывает только тревогу. Я не уверена, выдержу ли повтор. Повтор потери.       И меня накрывает.       Волной. Мгновенно. Паника вспыхивает без сигнала, без чёткой причины, как пожар от искры. Необъяснимая, но тотальная. Мышцы сжимаются, готовятся к удару. Горло сжимает, руки слегка подрагивают. Это не просто эмоция — это крик где-то в глубине сознания: "если подойти ближе, будет только боль". Только обрыв. Только пустота после падения. Я отвожу взгляд. Потому что смотреть — значит признать, что всё ещё хочу верить. А верить — страшно.       — Спокойной ночи, Рёта, — слишком быстро говорю я и разворачиваюсь. Шаг. Второй. Прочь из комнаты.       Я не бегу, нет. Я просто ухожу слишком быстро. Закрыв за собой дверь, я прижимаюсь к ней спиной, позволяя дыханию сбиться. Всё хорошо. Он не сделал ничего плохого. Всё было хорошо. Я просто… боюсь. Потому что всё стало слишком по-настоящему.       Ночь кажется слишком тихой. Воздух застыл, что-то затаилось в темноте. Я сплю, но разум на грани — как стекло под давлением. И когда сон подступает, я уже знаю, куда он меня утащит. Сначала — обманчивое тепло. Мокрый песок под ногами, мягкая рябь прибоя. Всё медленное, как старая видеозапись. Волны щекочут кожу. Ветер играет с подолом платья. И он — впереди. Идёт босиком. Рубашка на нём — белая, тонкая, почти просвечивает на солнце. Я помню её до мелочей — рукава закатаны, воротник мят. Та самая, которую он забыл, а я не смогла выбросить. Рёта поворачивается, улыбается — ярко, как в тот день, когда мы впервые увиделись.       — Ни-ччи! Ты пахнешь весной… как в тот момент, когда я понял, что ты останешься. Навсегда.       Я бегу к нему. Смеюсь. Хочу ответить. Но ноги тонут в песке, меня держит что-то невидимое. А он отдаляется. Каждый шаг уносит его дальше, и я не могу догнать.       — Если бы только я только мог… — доносится до меня, — я бы остался. Я бы остался, Ни-ччи!       Он оборачивается. И всё меняется. Глаза — пустые. Лицо — в тени, и только алые капли крови, медленно стекающие по подбородку. На груди — пятно, которое расползается, как цветок, и жизнь уходит прямо сейчас. Я кричу. Протягиваю руки, вырываюсь вперёд.       — Рёта! Пожалуйста! Не надо! Вернись! Не уходи!       Но он растворяется, как мираж. И я остаюсь одна. Даже во сне. Резкий вдох рвёт меня изнутри. Я вырываюсь из зыбкого песка, согнувшись, чтобы хоть как-то уцепиться за возможность выбраться и коснуться его. И в следующую секунду я не выдерживаю. Прямо как ребёнок, потерявшийся в толпе, я кричу:       — РЁТА!