[13] Ref:rain

      Я просыпаюсь от звука. Не от будильника. Не от машины за окном. А от… звуков битвы. Сначала — звон, затем странный глухой грохот. Потом — звенящая тишина. И через пару секунд в ней звучит торжественный, полный обречённой решимости Рёта:       — Так… так-так-так… что там дальше…       Я натягиваю одеяло до подбородка, кутаясь в него, как в кокон, и собираюсь хотя бы притвориться, что сплю. Судя по слабому свету за окном — время около шести утра. Июньский рассвет только начинает расползаться по небу, окрашивая потолок молочным полутоном, как будто кто-то разбавил ночь водой.       В комнате прохладно — из окна тянет сыростью и шорохом ещё спящего города. Где-то вдали урчит мотор, скрипит чей-то велосипед, а в нашем углу мира пахнет… войной. Настоящей, без драмы, но с характерным привкусом пригорелого масла и чего-то тревожно белкового. Воздух дрожит от перегретой плиты, из кухни доносится неуверенное шкворчание, напоминающее последние секунды перед кулинарным крахом.       Я морщу нос, и мне становится искренне жаль ту сковородку, которая, видимо, снова пошла в бой за завтраком и явно проигрывает. Как и яйца. Особенно яйца. Запах отдаёт чем-то тревожным — смесью амбиций и забытой соли. Где-то там, за стенкой, Рёта, видимо, снова решил проявить инициативу, и это пугает больше, чем радует. Я зарываюсь в одеяло глубже, как в щит, надеясь, что утро решит обойтись без жертв.       Минут через десять дверь в мою комнату приоткрывается со скрипом, как в фильмах, где за порогом обязательно кто-то стоит с судьбоносным заявлением. И правда — на пороге возникает Рёта. С видом человека, пережившего огонь, масло, возможно, мини-пожар и как минимум три неудачные попытки включить вытяжку. Волосы у него взъерошены, футболка в пятне, которое лучше не идентифицировать, а в глазах — одновременно гордость и осторожность, как у ребёнка, впервые принесшего маме рисунок.       — С добрым утром, — он улыбается с ноткой вины. — У меня… эм… сюрприз.       Он входит аккуратно и выглядит так, что он боится взрыва подноса прямо в руках. Держит его на вытянутых, чуть дрожащих руках, как реликвию. На подносе — яичница. Ну… технически яичница. Что-то жёлто-белое, лежащее на тарелке в форме, которая… может быть сердцем. С очень большим воображением. Если смотреть под определённым углом. И прищуриться. И забыть, как выглядят настоящие сердца.       Пахнет… странно. В этом запахе есть любовь, паника и изрядная доза пригоревшего масла. Сама сковородка явно пыталась бороться, но сдалась под натиском романтических намерений.       — Ты сжёг плиту? — осторожно спрашиваю я, принимая поднос с благоговением, как хрупкое произведение абсурдистского искусства.       — Не сжёг. Просто… слегка напугал. Теперь она знает, кто в доме главный.       Я смеюсь. Потому что это он. Рёта. Во всей своей нелепой, обожаемой красоте. С этой своей трогательной упрямостью и сумасбродной нежностью. С мужественной борьбой с тефлоновым покрытием. С готовностью встать в шесть утра ради одной фразы:       — Теперь мы официально вместе. И ты заслуживаешь завтраков в постель. Хоть иногда. Даже если потом придётся выбросить всю посуду.       Он садится рядом, с шумом опускаясь на край кровати, кладёт подбородок на подушку, почти вровень с моим плечом, и смотрит, как я ем. В глазах у него — ожидание, как у шеф-повара на премьере блюда жизни. Я пробую. На вкус яичница… ну… Скажем так: чувства, с которыми она была приготовлена, настолько сильные, что перебивают всё остальное. Даже соль. Даже подозрительно хрустящую кромку. Но мне нравится. Потому что это он и потому что это для меня.       Я чищу зубы, уткнувшись взглядом в зеркало, расфокусированным, как утро за окном. Свет лениво просачивается сквозь жалюзи, ложится на плитку полосами, как зебра из чужого сна. Под ногами прохладный кафель, пахнет шампунем с лавандой, с кухни тянет тёплым запахом — подгоревшие тосты, масло, немного ванили, видимо, он снова попытался что-то испечь. Воздух в ванной ещё влажный после душа, и моё отражение смотрит на меня без особого интереса: волосы в беспорядке, домашняя рубашка съехала на плечо, пена на губах. Я чуть наклоняюсь, сплёвываю пасту, полощу рот — и в этот самый момент чувствую, как кто-то подходит сзади. Просто встаёт вплотную, и его тепло — живое, лёгкое — касается меня. Рёта кладёт подбородок мне на плечо, наклоняя голову, и теперь в зеркале — не только я. Мы. Как пазл, что наконец совпал. Его руки по бокам, его дыхание тихо касается моей ключицы. Всё происходит очень мягко. Так, как будто так было всегда.       И это чувство — родное, до боли знакомое — вдруг срывает с меня весь кислород. Пар от душа ещё не успел рассеяться, и всё вокруг кажется расплывчатым, как в затянутом фильтре. Я стою посреди этого тумана, призрак в своей же ванной — с раздавленным дыханием, размытым сознанием и звоном в ушах, который будто бы пронёсся сквозь года.       — Ни-ччи?       Всё глохнет. Звук уходит куда-то в глубину, я нырнула слишком глубоко — туда, где уже не различить, где верх, а где низ. Перед глазами — вспышки. Мелькают образы: телефон с разблокированной фоткой, чьё-то имя на экране, белые простыни, ихай, капли дождя по крышке гроба. Нанако-сан не хотела кремировать тело сына, как это принято в Японии… Моё горло сжимается, чувство похоже на то, как кто-то сдавил его рукой. Лёгкие не слушаются. Сердце бьётся не ритмом, а молотом.       — Эй, эй… — шепчет Рёта ниже шороха, — я тут. Дыши.       Он не хватает меня, не стискивает — только осторожно касается моих запястий, как держит лепесток, который боится помять. Его пальцы — якорь. Его дыхание — ориентир. Я чувствую, как земля возвращается под ноги. Как сквозь шум возвращается воздух. Я всхлипываю, вцепляюсь в его футболку — он тёплый, живой, настоящий. Колени дрожат, и я опускаюсь на край ванны, мои кости стали ватными. Он опускается рядом, не отпуская.       Несколько минут — только дыхание. Общее, синхронное. Он прямо дышит за меня, показывая, как надо, чтобы успокоиться.       — Прости… — слова царапаются о горло, — я… я не до конца привыкла. К прикосновениям.       Слова звучат глупо, наивно, неправдоподобно. Но это правда.       — Мне нужно время.       В школу мы приходим с интервалом в семь минут. Я захожу первой, спрятавшись под кепкой и накинув капюшон, прячусь от весеннего солнца, а на самом деле — от чужих глаз. Рёта появляется позже, с фирменной полуулыбкой и рукой, небрежно закинутой на лямку рюкзака. Мы делаем вид, что ничего не изменилось. Что ничего не случилось. Что между нами по-прежнему — только дружба, мимолётные перепалки и школьные коридоры.       Это решение было моим. Я попросила, а он согласился. Без вопросов, без обид. Просто кивнул, с тем самым чуть грустным, чуть понимающим взглядом.       «Хочешь так — будет так. Главное, чтобы ты рядом».       Но внутри всё скребёт. Прятаться — непривычно. Прятать — ещё труднее. Особенно, когда школа всё ещё гудит, как улей.       — Это ж было вообще безумие, — переговариваются ученики у шкафчиков.       — Видели, как она его обвела?! — восторженно пищит кто-то из третьекурсников.       — Говорят, это не первый раз, когда она так играет, просто раньше никто не снимал…       Комментарии сыпятся, как град. Всюду взгляды. Скрытые снимки, слитые видео, клипы с наложенной музыкой и эффектами, где я обвожу Рёту с разными фразочками типа «Queen behavior». Я стараюсь идти, не сбиваясь с шага, но меня окружают девочки из баскетбольного клуба. Пятеро. Форменные костюмы, одинаковые причёски, азарт в глазах, будто только что вышли с тактического совета.       — Велицкая-сан!       — Пожалуйста, вступай в клуб!       — У нас межшкольные на носу, а с тобой… с тобой мы точно выйдем в финал!       Они сияют, говорят разом, хлопают ладошами, уже делят позиции и мечтают о тренировках. Я чувствую, как задыхаюсь от внимания. Шаг назад. Кивок.       — Девочки… я польщена, правда. Но… — я качаю головой. — Мне сейчас даже на кружок «рисования котов» времени не хватит, а вы мне сразу — национальный уровень. Вы что, хотите меня прикончить?       Звенит звонок на урок. Перед тем, как скрыться за дверью кабинета, одна из них бросает напоследок:       — Всё равно подумаем, как тебя заманить. И не думай, что мы отстанем!       В столовой, где обычно шумно и душно от голосов и подносов, сегодня особенно весело — за столом мужской баскетбольной команды Кайджо я почему-то оказываюсь главной темой обсуждения.       — Ника-тян, — протягивает Морияма, мечтательно положив подбородок на руку. — Не знал, что ты ещё и душу украсть можешь, не только мяч. Это ведь… это ведь было красиво. Я буквально почувствовал, как влюбляюсь заново.       — Морияма, хватит, — шипит Касамацу, не отрываясь от риса. — У неё ложка в руке. А у тебя — слишком много фантазий.       — Но ты же видел! — Морияма взмахивает руками. — Как она ушла от Кисе в финте? Там же техника, грация, холодный расчёт… И при этом — такая милота!       Рёта сидит напротив, отстранённо ковыряя в карри. На лице его — улыбка, но слишком ровная. Я чувствую, как он смотрит, иногда — слишком долго. А потом — якобы специально — делает вид, что вообще не замечает меня. Его ревность, хоть и тщательно спрятана, всё равно проступает сквозь каждый напряжённый жест.       — Эй, Кисе, — едва ли не орёт Хаякава, хлопая Рёту по спине. — Это правда, что она играла с Поколением Чудес? Серьёзно? Так, получается, было женское Поколение Чудес? Я ничего не слышал! Или она секретная сестра кого-то из ваших?!       — Эй… — я поднимаю ладони. — Я не играла в команде. Никогда. Просто… с детства люблю стритбол. Смотрела, играла на уличных площадках, иногда в одиночку. И да, как-то так получилось, что большую часть «обучения» я получила от Аомине Дайки и… Кисе Рёты.       Молчание. Кобори аж замирает, держа ложку на полпути ко рту.       — Ты играла с ними? С Аомине и с Кисе?       — Угу. Долго. Много. До синяков и мозолей. И чаще всего проигрывала.       — Ну да, — вставляет Кисе, наконец оживая. — Но выигрывала ты, Ни-ччи, в другом. Ты копируешь не хуже меня. Только ты не думаешь над этим. Просто делаешь. Мышечная память и бешеный темп.       — Копирует? — Накамура смотрит на меня в упор. — Подожди… если ты копируешь, как Кисе, то на какой бы ты позиции играла?       Кобори щурится:       — Учитывая габариты, скорость и координацию — либо второй номер, либо чистый поинт-гард. Она отлично видит поле.       — Не-не-не, — перебивает Хаякава. — Она же забивает! Видели, как она бросает из-под щита? Я бы поставил её на тройку. Такой универсал — мечта любого тренера!       — Или кошмар, — бурчит Касамацу, отодвигая пустой поднос. — Если она в команде против тебя.       Под столом, мимолётным касанием, Рёта задевает мои пальцы своими. Случайно, вроде бы. Только это не случайность. Его рука задерживается. Тепло. Я смотрю в тарелку, стараясь не краснеть.       — Я всё-таки настаиваю, — говорит Касамацу, нахмурив брови, и со стороны может показаться, что спор идёт о выборе боевой тактики перед матчем. — С твоим темпом, точкой старта и работой на периметре ты бы была идеальным лёгким форвардом. Гибкость, обострения, умение врезаться в зону — всё на месте.       — Но ты забываешь про один важный момент, — спокойно возражает Кобори, откинувшись на спинку скамьи и скрестив руки. — Её бросок. Она забивает с хорошей дистанции. Видел, как она вывела мяч через полную опеку от Кисе? Я бы назвал её скорее «бомбардиром». По стилю очень похоже на четвёрку. С такой подачей и массой реакции она могла бы играть даже тяжёлого форварда. Не по росту — по характеру. Она врывается, ломает ритм, тащит на себе.       — Уууф, — выдыхает Хаякава, — тяжёлый форвард, который весит меньше среднего и прыгает, как кенгуру?       — Вот именно! — встревает Морияма с мечтательной интонацией. — Это же как смотреть, как ураган в платье пробивает бетон. Она — богиня из храма уличного баскета! Пластика, злость, риск… Спасибо тебе, Аомине-сан, где бы ты ни был. Спасибо за то, что воспитал эту волшебную разрушительницу.       Я тихо хмыкаю, отводя взгляд к подносу. Спасибо, говоришь? Мгновение — и перед глазами всплывает другое. Вспоминается один конкретный матч. Лето. Пыльный зал. Финал. Кайджо против Тоо. Тогда я стояла на трибуне, сжимая в ладони край сиденья, глядя, как уходит вперёд Дайки — с его чудовищной подачей, дикой скоростью и тем, что он называл «баскетболом для одного». Морияма был подавлен, как никогда. Касамацу кричал до хрипоты, а Рёта — тот Рёта — рухнул в раздевалке, опустошённый, проигравший не игру, а всё, что в нём было.       И что-то внутри меня тогда треснуло. Наверное, в тот момент я впервые поняла, что баскетбол — это не просто красивые трюки и веселье. Это раны. Гордость. Жертвенность. Если бы ты увидел, Морияма, как твой «благодетель» тогда размазал вас по площадке… Сомневаюсь, что поблагодарил бы.       — Ни-ччи? — Рёта наклоняется. — Слушаешь?       — А? Да, конечно. Просто задумалась.       Крыша школы — спасение. Здесь почти всегда безлюдно, только ветер гоняет белёсые облака по небу, да где-то внизу слышно перекличку мячей и свистки физруков. Мы с Рётой сидим на солнце, облокотившись на стену. Он расстелил свою школьную куртку на бетон, чтобы я не замёрзла, хотя сам, как всегда, щеголяет с расстёгнутой рубашкой и растрёпанными волосами. Пахнет мятной жвачкой, сухими листьями и его духами. Я зарываюсь носом в телефон, колеблюсь… и всё же нажимаю «отправить».       «Добрый день, Ино-сан. Я согласна. Спасибо за терпение.»       Через минуту — вибрация. Ответ лаконичный, как всегда:       «Великолепно, Велицкая-сан! Я горжусь вами. Фотосессия — в пятницу, 16:00. Мы будем снимать первые кадры промо и фото для объявлений, студия «Канада». Вам уже подбирают костюмы. А в субботу в 10:30 — встреча с режиссёром. Не опаздывайте. Он… своеобразный человек, но настоящий художник. И он вас очень ждёт.»       — Ну, ты только что подписала себе приговор, — лениво тянет Рёта, заглядывая в мой экран через плечо. — Добро пожаловать в клуб «Глотай пыль съёмочных павильонов».       — Лучше, чем клуб «Выпади из сюжета и умри», — фыркаю я. — Там ты уже был, спасибо.       Он закатывает глаза и откидывается на локти, запрокидывая голову к солнцу.       — Значит, в пятницу — промо?       — Ага. Нас фоткают, вылизывают, мажут тоналкой и пускают в сеть с подписью «наши звёздочки».       — Ты к этому «наши» относишься с подозрением, — ухмыляется он, щурясь.       — Потому что знаю, как потом это аукнется. Комментарии, сплетни, «а вы правда встречаетесь?»… — я пожимаю плечами. — Вот почему мы с тобой — инкогнито.       — Хмпф. Инкогнито.       — А как долго, как думаешь, у нас получится скрываться?       Я всё ещё держу телефон, но экран давно погас. Смотрю не на него, а на свою тень, вытянутую по бетонной плите крыши.       — Пока ты не скажешь: «Хватит», — отвечает он просто. — Хочешь месяц — будет месяц. Хочешь год — пусть будет год.       Я перевожу взгляд на него. Он сидит с полуприкрытыми глазами, ветер растрепал чёлку, на губах — лёгкая, почти ласковая улыбка. Такая, от которой становится теплее под рёбрами.       — А если кто-нибудь узнает раньше?       — Ну… — Рёта лениво тянется, закидывая руки за голову. — Тогда будем делать вид, что это совпадение. Что мы просто… очень синхронные друзья. Которые почему-то идут в школу с интервалом в три минуты. И обедают в одном углу крыши. И смеются над одними и теми же мемами.       — Потрясающее прикрытие.       Он смотрит на небо.       — Правда в том, Ни-ччи, что я бы уже сейчас рассказал всем. Вот прям пошёл бы в зал, встал на трибуну, крикнул: «Ребята, у меня лучшая девушка во всей Японии!» — и поймал бы тапок от Мориямы.       — Или микрофон от Касамацу.       — Или свисток от Касамацу, — с хохотом поправляет Рёта. — Но я не скажу. Потому что ты просила. А твоё спокойствие для меня важнее, чем чьё-то одобрение.       Я поджимаю губы, отворачиваясь к перилам. И делаю вид, что мне просто солнце в глаза. А не потому, что внутри всё сжимается от этой честности.       — Я скажу, когда буду готова.       — Я знаю, — откликается он уверенно. — Я подожду столько, сколько нужно.       И какое-то время мы просто сидим молча, бок о бок. Так тихо, что слышно, как ветер перелистывает страницы забытой на парапете книги.       — А как у вас с подготовкой к Интерхаю? — спрашиваю спустя паузу, когда ветер утихает. Я смотрю на скомканный фантик от леденца у своих ног, делая вид, что это случайный вопрос. Но, на самом деле, мне жутко хочется знать.       — Скучно без тебя, Ни-ччи.       — Ой, брось.       — Серьёзно, — он опирается локтями на колени, глядя теперь куда-то под ноги. — Ты была как вспышка на площадке. После твоего дриблинга у Мориямы глаза светятся сильнее, чем у всей фан-зоны, — усмехается, потом вздыхает. — Но да. Мы тренируемся. Касамацу-сан зверствует. Даже Хаякава стал серьёзным, представляешь?       — Не представляю, — фыркаю. — Он ведь говорил, что ты «тот, кто сияет, как ками»?       — И добавлял, что мой удар «громоподобен», — смеётся Рёта. — Но теперь он просто ходит с полотенцем на голове и орёт про «дисциплину» каждые пять минут. Касамацу копирует просто.       Я улыбаюсь, представляя это.       — Когда у вас отборочные?       — Уже в это воскресенье. Первый матч. Играем с сильной командой. Нервничают даже старшие.       — А ты?       Он склоняет голову.       — Я всегда нервничаю перед началом. Просто не показываю. Особенно сейчас, когда… когда многое хочется доказать. И себе. И им. И тебе.       Я чувствую, как по коже пробегает тепло, солнечный луч скользнул под ворот кофты.       — У тебя получится, — говорю я, не в силах сдержать уверенности. — У тебя всегда получалось.

***

      На съёмочной площадке царит холодный, металлический свет — отражённый от панелей, собранных под стилизацию орбитального шлюза. Воздух пахнет пластиком и гримом, всё стерильно, точно на реальной станции. Реквизит чётко вписывается в атмосферу: стены с вывернутыми люками (по сюжету, их ломает Рёта, как мне объясняют), иллюминаторы с голографическим фоном планеты, пролетающей в отдалении. Всё — выдрано из сна или кошмара, где у выживших нет времени даже на то, чтобы отдышаться.       Меня затягивают в костюм технического аналитика: чёрный комбинезон с глянцевыми вставками, сенсоры на виске, неоновая подсветка вдоль позвоночника. Он сидит по фигуре, стягивая движения. Сбоку крепится планшет, по которому мигают ненастоящие, но пугающе правдоподобные системы жизнеобеспечения.       Рёта рядом — в костюме десантника-пилота: бронированный, с оплавленными краями, следами выстрелов и вмятинами, словно он прошёл сквозь десяток боёв и всё ещё идёт. Ему закрепляют дыхательную маску на шлеме, оставляя стеклянный купол открытым. Он выглядывает из него с ехидной улыбкой.       — Выглядим, как в очень дорогой симуляции, — шепчет он, перегибаясь ко мне. — Только ты — слишком красивая для орбитальной катастрофы.       — А ты слишком бодрый, чтобы быть мятежным пилотом.       — Переигрываю?       — Пока нет. Но ещё есть шанс. Всё впереди, как говорит моя мама.       Первая сцена — постановочное фото. Мы стоим спина к спине, как отражения друг друга. Позади — панель с красной надписью: «ОБНУЛЕНИЕ АКТИВИРОВАНО». Свет выхватывает капли влаги на виске, у Рёты разбитый визор в правом углу, у меня — лопнувший экран на наручном устройстве.       Режиссёр указывает:       — Больше напряжения. Вы знаете, что один из вас не вернётся после нажатия кнопки. Николь-сан, ты сделаешь выбор, не зная о его последствиях заранее. Потому что точка невозврата — это не всегда смерть.       Следующая сцена — нас запирают в отсек, камера медленно скользит к лицам через отражение в металлической стене. Я сижу на полу, согнувшись, и слушаю, как протекает кислород. Рёта стоит у двери, одна рука опущена, другая — держит винтовку. Он охраняет меня. Защитник, блин.       В какой-то момент нам велят замереть — камера подходит в упор.       — Оставьте только её дыхание, — звукорежиссёр щёлкает языком из-за своей дурной привычки. — А Кисе-сана не должно быть слышно.       На фотосессии сменяются стилизованные кадры — как будто сцены из фильма, который мы ещё не сняли, но уже прожили:       Я тянусь к панели с пометкой ZERO — ладонь нависает над кнопкой, пальцы дрожат. В лицо бьёт резкий свет сирены, алые всполохи режут тени на коже. Взгляд сосредоточен, как у человека, принявшего решение, от которого нет дороги назад.       Рёта держит меня на руках — его лицо наполовину скрыто в тени, но на губе алым пятном блестит кровь. Он стиснутый, но не сломленный. Поза защитника — будто даже камера не имеет права к нам приближаться.       Следующий кадр — сквозь клубы густого, холодного дыма проступают силуэты: мы целуемся. Нечётко, почти неразличимо — как будто любовь эта принадлежит не телу, а памяти. В этом поцелуе — всё, что осталось от мира.       Очередной снимок — крупный план. Мы смотрим друг на друга. В его глазах — огонь. Не гнев, не страх, а что-то глубже: прощание, прощение, принятый выбор, решимость. Он уже отпустил. А я — стою перед этим, с дрожащими ресницами, с комом в горле, которого не видно, но который ощущается в каждом кадре. Между нами — лёгкое касание рук, разделённых тонкой плёнкой голографического интерфейса. Близость на расстоянии — почти касание, почти прощание.       После щелчка затвора — мгновенная тишина.       — Сцена из трейлера, — я прямо вижу, как у ассистентки бегут мурашки по коже. — Она всех убьёт.       — Ну, как минимум — обнулит, — добавляет Рёта.       Съёмочный процесс продолжается с безумной скоростью. Фотограф меняет объективы, ассистенты подгоняют свет, стилист поправляет мне прядь, выскользнувшую из-за уха. За кулисами гудит техника — и в этом всём гуле я всё равно слышу, как Рёта хихикает где-то в стороне.       — Не смей, — бросаю я, даже не глядя.       — А я что? Я молчу! Просто любуюсь своей напарницей по апокалипсису, — тянет он, подходя ближе, чуть пригибаясь, чтобы быть на уровне моего уха. — Ноль шансов, что мы это скроем.       — Я тебе скафандр в зубы засуну, если не прекратишь.       Следующий сет — зловещий: длинный коридор с мигающим светом, где я, раненая, прижимаюсь к стене, а Рёта держит лазерное оружие, вглядываясь в темноту. Мы в шаге от конца, но всё ещё держимся вместе.       — Готова? — спрашивает он вполголоса перед дублем.       — А у меня есть выбор?       — Нет. Но я бы всё равно взял тебя с собой в любой апокалипсис.       Камера щёлкает. Снова и снова.       На фото:       Мы стоим, уставившись в разрушенную панель. Я с ободранными руками, в порванной форме, волосы выбились из прически. Он — с горящей решимостью, его пальцы сжимают моё запястье, и я уверена, что он ни за что не отпустит.       Я держу обесточенный кабель, тянусь к панели активации, а он держит меня за талию, готовый оттащить, если что-то пойдёт не так. Свет бьёт снизу, высвечивая наши лица.       Нас накрывает искусственный дождь: капли падают с потолка — и в кадре мы почти целуемся под ним, но напряжённо, обречённо, как последняя надежда.       Последний снимок — чёрно-белый. Мы лежим на полу станции, руки наши соприкасаются. На фоне — экран с мигающей надписью: «SYSTEM RESET: IN PROGRESS.»       Когда всё заканчивается, я сажусь на пластиковый кейс от света, сбрасывая с себя перчатки. Рёта плюхается рядом, стягивает шлем, волосы растрепаны, щека в пятне от тоналки, но глаза светятся.       — Это было чертовски круто! Особенно сцена, где ты меня спасла. Эпично. Как поцелуй в стиле «мы умрём, но красиво».       — Не переигрывай, пилот, — бросаю я, но щёки опять предают, вспыхивая.       Он вытаскивает из внутреннего кармана планшет.       — Кстати… Ино-сан прислала мокапы с тизерного постера. Хочешь увидеть?       Я наклоняюсь ближе. На экране: два силуэта — мой и его, видимо, стоящие на фоне звёзд порознь. Между нами — гигантская надпись: «「ゼロ・プロトコル」/ Zero Protocol.       — Они сделают промо-акцию через неделю, — поясняет Рёта. — Официальное объявление актёрского состава. Видео-тизер и эти фотки. Ну, и… будет пресс-день.       Я чувствую, как замирает грудь. Это будет его день. 18 июня. День рождения Рёты Кисе.       Следующее утро начинается с жары. Влажной, липкой, настоящей июньской духоты, от которой асфальт плавится, а волосы мгновенно теряют форму. Мы с Рётой приезжаем к студии почти одновременно — но, как договаривались, из разных такси. Он в светлой льняной рубашке с закатанными рукавами и кепке, я — в струящемся платье и с поднятыми волосами с надеждой, что это хоть как-то поможет не свариться.       — Ну что, нас ждёт тот самый человек, который, по слухам, рвал волосы от радости, когда узнал, что мы оба согласились.       — Надеюсь, не свои, — я поправляю солнцезащитные очки. — Иначе в какой он будет форме к концу съёмок?       Проходим через стеклянные двери — в прохладный холл с мраморными плитами и запахом кофе. Охрана проверяет бейджи, а потом нас сопровождает молодая ассистентка — в идеально отутюженной рубашке и с планшетом в руках.       — Режиссёр Асаки-сан уже ждёт, — она делает лёгкий поклон. — Он очень рад встрече.       Комната для переговоров — прохладная, с работающим на полную катушку кондиционером и видом на порт Иокогамы. Сквозь широкие окна видны грузовые краны и тихо покачивающиеся корабли. За столом — он. Асаки Томоюки. Строгий, поджарый, в белой футболке и с сединой, придающей лицу резкие, почти скульптурные черты. Он встаёт, когда мы заходим.       — Велицкая-сан. Кисе-сан. Рад видеть вас лично. Скажу прямо: вы не просто симпатичные. Вы — химия. И это даёт шанс. Вы — моя идеальная пара. Я бился за вас. На студии были другие варианты, но когда увидел вашу химию во время съемок «Красота не умирает» — я уже не сомневался.       Мы переглядываемся. Я опускаю голову в кивке.       — Спасибо за доверие.       — Не за что. Оно авансом. Вам придётся его оправдать. «Нулевой протокол» — не очередной боевик в космосе. Это история на выживание. История про страх. Про близость. Про выбор. Вы двое — центр этой гравитации. Если вы не потянете — всё рассыплется. Фильм держится не на графике. Не на спецэффектах. Он держится на доверии между двумя актёрами. Если вы не убедите зрителя, что готовы умереть друг за друга, мы провалимся.       — А если мы действительно готовы?       Режиссёр улыбается. Широко, с искренним интересом.       — Тогда, возможно, мы сделаем нечто большее, чем фильм.       Он делает жест, и ассистентка включает экран: медленно проступает логотип фильма, над чёрным звёздным фоном.       ZERO PROTOCOL.       — Начинаем тренировки через неделю. У вас будет хореограф, специалист по боевым сценам и консультант по космической технике. Учитесь обращаться с оружием, двигаться в скафандрах, учитесь молчать, но говорить глазами. Это фильм про тех, кто разучился говорить. И про тех, кто научился слышать сердцем. Зритель должен поверить, что вы и правда задыхаетесь в этой капсуле. Что вы и правда готовы стереть себя — ради другого.       Он смотрит прямо на нас.       — Финал ещё не утверждён, но главное вы должны знать сейчас: в финале один из вас умирает.       Рёта сжимает губы, а потом поворачивает голову ко мне — его профиль в полутьме мягкий, сосредоточенный.       — Кто?       Асаки медлит.       — Иногда история сама выбирает, кого оставить.

***

      Жара к середине дня становится почти липкой — июньская Иокогама не прощает длинных прогулок. Мы выходим из студии в рассеянный гул улиц, проваливаемся из футуристичного будущего фильма обратно в пыльную, трепещущую от тепла реальность. Я тянусь, подставляя лицо ветру от проезжающего мимо автобуса.       — Завтра у вас отборочные, да? — спрашиваю между делом, когда мы сворачиваем в узкий переулок, где пахнет жареным тофу и мятным лимонадом из ближайшего киоска.       — Ага. В центральном спортзале, с девяти. Первый матч с какой-то ноунейм-командой, но Касамацу-семпай уже собрался выстраивать нас в шеренги и проверять равнение.       — Ты справишься, — мягко говорю я, и тут же добавляю: — Но, наверное, меня не будет.       Он приостанавливается.       — Почему?       — Я… поеду к родителям. Нужно повидаться. Обещала.       Ложь колет прямо под рёбра, но я не моргаю. Он смотрит дольше обычного, что-то считывает, но не находит.       — Понял, — тихо кивает он. — Ничего страшного.       Я представляю, как зайду завтра в спортзал Иокогамы сюрпризом, зная, что его положительный эмоции заведут ещё сильнее, чем обычно.       Мы выходим к тихой улице. Никого вокруг. Только шум проезжающего мопеда да ветер, таскающий обрывки объявлений у витрины.       — Всё равно, — он лёгким движением чмокает меня в нос, — ты пожелай мне удачи, Ни-ччи.       Я не успеваю ничего сказать — только улыбаюсь в ответ, пряча жар в щеках. Он уходит к своей машине. Я — к своей. Едем в одну сторону, но по отдельности. В квартиру возле школы. Где мы будем вместе. Но по-прежнему — втайне.       В квартире душно, даже при открытых окнах. Жар Иокогамы прорывается сквозь жалюзи, липнет к коже, делает воздух вязким, как мёд. Я сбрасываю кроссовки в прихожей, Рёта уже ушёл на кухню — льёт себе что-то холодное. Полдня, проведённые под кондиционерами студии, не считаются, мы всё равно взмокли и перегрелись.       — Окей, — я хлопаю в ладони. — У нас через неделю пресс-день. И у кого-то… — я тяну паузу, прищуриваясь, — у кого-то, не будем показывать пальцем — будут именины.       Из кухни доносится приглушённый смех:       — Угу. У кого-то, кто будет стоять под вспышками в костюме, а не в купальнике.       — Значит, нужно выглядеть при параде… — я театрально открываю шкаф. — Но не затмить звезду дня.       Он появляется в дверном проёме, уже с холодным чаем в руке, и прислоняется к косяку, явно в намерении наблюдать за представлением.       — Я серьёзно, Рёта. Нужен наряд. Летний. Умный. С намёком на невинность, но не слишком вызывающий. Чтобы было: «О, она, наверное, актриса, но какая же скромная».       — Звучит как вызов, Ни-ччи, — он делает глоток. — Поехали.       И начинается.       Я примеряю один за другим все свои летние наряды — от струящихся платьев с цветочным принтом до строгих белых рубашек с шортами, в которых едва ли можно дышать. Каждый выход — с подпрыгиванием из-за ширмы и поворотом на каблуке. Иногда с комментариями.       — Ну, как это? — спрашиваю, закусив губу, в зелёном комбинезоне с открытыми плечами.       Рёта медленно поднимает взгляд от чашки.       — Это слишком «я подаю коктейли на крыше дорогого отеля».       — Окей, — скидываю одежду обратно на вешалку. — А вот это?       Следующее — синее платье с квадратным вырезом. Он одобрительно кивает.       — А вот это… слишком хорошо. Придётся уволить всех фотографов, чтобы никто не украл тебя с обложки.       — Рёта!       — Я честен! — смеётся он. — И вот это я точно запомню. Особенно сзади.       Я краснею, швыряю в него подушкой и исчезаю за дверью, чтобы переодеться снова.       — Ну что ж… — слышу его ближе, — пока ты не решила, просто знай: в чём бы ты ни пришла — для меня ты уже выглядишь, как главная звезда.       Я почти роняю вешалку от этих слов, но вовремя прижимаю к груди ещё один наряд. И улыбаюсь — так, чтобы никто не видел. Даже он.       Следующий наряд я берегла напоследок — платье, про которое сама себе говорила: «Слишком». Слишком нежное. Слишком приталенное. Слишком воздушное для того, кто ещё только учится ходить по красной дорожке, не спотыкаясь о собственные сомнения. Но когда ткань ложится на плечи, струится по телу, как вода, и ловит мягкие отблески закатного света, я понимаю: оно — в точку. Платье цвета светлого ириса, с тонкими шлейками, чуть открытой спиной и юбкой, расходящейся полукругом. Оно светится. Не вычурно — по-летнему. Не я его выбрала, а оно — меня. Я выхожу из спальни босиком, прикрывшись лишь слегка дверью.       — Ты готов к финальному раунду, Рёта?       Он стоит у окна, проверяет что-то на телефоне, и в первую секунду даже не поднимает глаза.       — Давай, Ни-ччи, но предупреждаю: конкуренция серьёзная. Вон то синее платье было опасным.       Я перешагиваю порог и молча разворачиваюсь в луче света.       — …Я… — он поднимает взгляд.       И замолкает. Молчит секунд десять.       — О… — он выдыхает, будто ему только что врезали мячом по солнечному сплетению. — Я… прости… я забыл, как дышать.       — Прямо настолько хорошо? — я приподнимаю бровь и медленно прохожусь по комнате, как на подиуме, слегка покачивая бёдрами. — Или просто хочется пускать сердечки из глаз, как в аниме?       Он хлопает ладонью по груди:       — Ты не видишь, что ли? У меня уже ушки выросли, хвост отрос, и вот-вот вылетит розовый пузырь с надписью «уааа!».       — И это ещё я на каблуках не стою, — мурлычу я и останавливаюсь прямо перед ним, кладя ладонь на его плечо. — Так, ну и с чем мы это будем сочетать?       Он показывает костюм, развешанный на спинке стула. И когда он только успел притащить его?! Кремовый пиджак, белая рубашка, чёрные брюки и бархатные лоферы.       — Легенда гласит, — рассказывает он с невозмутимым лицом, — что один очень стильный актёр однажды выбрал этот наряд, потому что знал: его спутница появится в платье, перед которым меркнут даже вспышки.       — Как романтично, — я наклоняюсь ближе. — Надеюсь, этот актёр не оказался разочарован, — добавляю я и медленно выпрямляюсь, чувствуя, как мои пальцы скользят по его плечу вниз, к запястью. — Хотя… если он был хоть вполовину таким же самоуверенным, как ты — шансов на разочарование у него не было.       — Уверенность — это базовая комплектация, — отвечает Рёта хрипло. Он стоит прямо, но я вижу, как у него дрогнул кадык, когда я обвела пальцем его воротник.       — Базовая? — переспрашиваю с ленивой усмешкой. — А как насчёт самоконтроля?       Он вздыхает. Затяжно, показательно. Делает шаг ко мне. Теперь между нами — буквально один вдох.       — В комплект не входил, — и осторожно, почти благоговейно, поднимает мою руку, целует запястье. Губы мягко касаются кожи, и от этого — ток проходит по венам.       Я фыркаю, отдёргиваю руку, но не всерьёз. Рёта смотрит на меня сверху вниз, и глаза у него… яркие. Горящие. Слишком.       — Ты сейчас кокетничаешь или пытаешься довести меня до грани перед отборочным матчем? — шепчет он и подхватывает меня за талию, не давая отступить.       — Кто сказал, что это не одно и то же? — отвечаю невинно, но чувствую, как всё внутри становится горячо.       Он резко, но мягко толкает меня на диван, как бы в шутку, но остаётся нависшим надо мной. Его локти по бокам от моей головы, волосы чуть падают на лоб, и дыхание вырывается уже сбивчиво. Моё — тоже.       — Ни-ччи… — он пытается меня о чём-то предупредить.       Я поднимаю взгляд. И вместо слов просто кладу ладонь ему на шею.       — Я просто решила, что до пресс-дня ты заслуживаешь немного мотивации.       — Если ты не дашь ещё хоть каплю мотивации, я проиграю Интерхай в одну калитку, — хрипота у него всегда была нормой в подобные моменты. Осипший от усталости и желания, Рёта наклоняется ближе, прикусывает уголок моей улыбки — так, как будто она принадлежит ему. — И это будет на твоей совести.       Тени ложатся на его лицо, обостряя скулы, подчёркивая взгляд. От него исходит жар — не поверхностный, не телесный, а внутренний, плотный, живой. Огонь, от которого не обжигает, но в котором можно сгореть. Мы так близко, что, кажется, ещё чуть-чуть — и ресницы соприкоснутся. Мир вокруг исчезает, остаётся только ритм дыхания, сбившийся, и тишина — вязкая, напряжённая, она сама затаила вдох. Я машинально прикусываю нижнюю губу — не в игре, а от растерянности. Учитывая прошлое, я не уверена, как двигаться дальше, куда спрятать это трепетное, подрагивающее внутри чувство. Он замечает.       — Не делай так, Ни-ччи, — его тон становится почти сломанным. — Ты же знаешь, это нечестно.       Я пожимаю плечами:       — А ты всё равно не сдержишься.       Он усмехается — не игриво, а с лёгкой горечью, как человек, проигравший битву, которую изначально не собирался выигрывать. Потом склоняется ближе, но не к губам. Его губы находят кожу под ухом, в том месте, где пульсирует тонкая вена. Прикосновение лёгкое, почти нереальное — пробует, не исчезну ли я. Он задерживается дольше, чем следовало бы, и я чувствую, как сердце в груди срывается с ритма. Каждый его вдох отзывается во мне.       Это я должна бояться, что он исчезнет. Я, а не он…       Следующий поцелуй — ниже, к шее, к ключице. Там, где кожа чувствительна, где любое прикосновение отзывается дрожью. Он осторожно обводит губами линию, и в этот момент изнутри поднимается жар — медленно, с силой, разливающийся по всему телу. Я выдыхаю — резко, срываясь, слишком громко. Звук — как стон, как трещина в выдержке, которую я пыталась удержать.       Он отстраняется, но изучает меня, как грех, от которого не хочешь спасения. Я лежу под ним — с сердцем, которое уже давно выбрало сторону.       — Ни-ччи… если ты ещё раз так выдохнешь — я свихнусь.       Я закрываю лицо ладонями, вся вспыхнувшая от смущения.       — Я… это не специально… это… это было просто… неожиданно.       Он прижимается щекой к моей ключице, всё ещё смеясь. Потом целует туда же, где только что был звук.       — Удивительно, но я тоже не ожидал, — признаётся он. — Ты меня добиваешь.       — И кто из нас актёр? Ты должен уметь держать лицо.       — Мы оба? — его пальцы обхватывают мой подбородок. — А ты попробуй. Когда под тобой лежит человек, которого… который ещё и пахнет ванилью и электростатикой после душа.       — Это звучит… неожиданно поэтично.       — Это звучит как полный провал моего самоконтроля.       Сердце бьётся слишком громко — моё или его, уже не разобрать.       — Я не знаю, что с нами будет дальше. Но, пожалуйста, Рёта. Останься. Просто останься.