[16] Torches

      Мы возвращаемся в Иокогаму почти в девять вечера — уставшие, с подрагивающими от насыщенного дня пальцами, но с улыбками, которые не успевают погаснуть даже на перекрёстках. Воздух прохладнее, чем днём, и пахнет мокрым асфальтом, морем и уличным дымком. Город встречает нас светом витрин, а наш подъезд — залипшей кнопкой домофона и спящей кошкой на ступеньке у двери.       В квартире царит тот уютный, но хаотичный беспорядок, что возникает, когда живёшь на бегу. Мы перекидываемся взглядами, не сговариваясь: я иду в душ, а Рёта разбирает рюкзаки, включает стирку и по пути подбирает с пола футболку, которую вчера не дотащили до корзины. Слышен шум воды, булькающая стиральная машина и тихое урчание пылесоса — Рёта наводит порядок в зале, заодно вычищая из пространства весь дневной шум.       На кухне тепло, пахнет поджаренным луком, чесноком и свежим рисом. Я в шортах и футболке, босиком, нарезаю овощи, ставлю бульон для супа, параллельно собираю завтраки. Работа руками немного успокаивает — ритм ножа по досточке, плеск воды, щелчок включённой плиты.       Завтра у нас пресс-день.       Сегодня, ровно в полночь, в сеть выложат каст-лист «Нулевого протокола». Наши имена будут рядом с главными ролями, наши лица — на титульных баннерах. Ни Рёта, ни я ещё не говорили об этом родителям — хотим сделать сюрприз. Представить бы их реакцию…       Завтра с утра, пока вся страна будет листать ленты, мы будем с кофе в руках и с глазами в полэкрана — отслеживать, как соцсети сходят с ума. Потому что ажиотаж будет. О да, он будет. Потом нас заберёт Ино-сан. Повезёт к стилистам и визажистам, где за пару часов нас превратят в пару, достойную вечера. Хотя идею с нашими образами он одобряет. Вечера с камерами, вспышками, интервью и первым официальным «добро пожаловать в индустрию».       Я поднимаю глаза от плиты. В дверном проёме появляется Рёта, с полотенцем через шею и взъерошенными волосами. Он устало улыбается, прислоняясь к косяку, а я вдруг ловлю себя на мысли: какой же он настоящий. Настоящий — посреди всего этого безумия.       — Пахнет вкусно, — хрипит он, не до конца очнувшись от дождя и дороги. — Тебе пора в звёзды Мишлен метить, Ни-ччи.       Я не отвлекаюсь от процесса:       — Ещё скажи, что это будет лучший пресс-день в истории.       Он подходит, целует в макушку, тёплой ладонью касается моего плеча.       — Если ты рядом — это уже лучшее, что может случиться.       И почему-то от этих слов становится спокойнее. Как будто завтра — не огромный день, а просто ещё одно утро, которое мы встретим вместе. Странно это, но как есть.

***

      Утро встречает нас мягким светом сквозь жалюзи и запахом кофе, который я успела поставить, пока Рёта полз до кухни в одной майке и с лохматой макушкой. Он подходит ко мне, зевает, щурится в экран телефона. Я — рядом, на подоконнике, тяну к нему руки, обнимаю за шею.       — С днём рождения, — и целую его в уголок губ. — Вечером будет подарок.       Да-а, подарок будет. И пока мы будем в Токио, мама поможет мне организовать одну из его частей — как минимум, ужин, который я заказала заранее, но не смогу всё подготовить, так как вернусь поздно и в одно время с Рётой.       — Ну что, герой, ты готов? — спрашиваю я, поёрзывая. Телефон, кажется, весит целую тонну.       — Как никогда, — невнятно бурчит он и обновляет страницу.       Мы смотрим. И видим. Сеть буквально горит. Пост от официального аккаунта «Нулевого протокола» взорвался:       «Каст объявлен. Добро пожаловать в проект года. ⠀       Рёта Кисе — в роли пилота-ренегата.       Николь Левицкая — в роли аналитика с призрачным прошлым.       Съёмки начнутся в июле. Ждите. И помните: нулевой протокол не прощает ошибок.»       Под этим — десятки тысяч лайков, перепостов и… бесконечные комментарии. Мы с Рётой молча читаем, глотая кофе, и надеемся, что это поможет.       «КИСЕ В ГЛАВНОЙ РОЛИ ААААААА!»       «ФИЛЬМ МЕЧТЫ. Я ЗА ЭТИМ ПРОЕКТОМ ГОД СЛЕЖУ.»       «КАК ЖЕ ОНИ КРАСИВО СМОТРЯТСЯ, ВЫ ПОСМОТРИТЕ НА ЭТО»       «Актриса Левицкая — это она?! Serein?»       «Знаете, что я вижу? Химия. Взрывная химия.»       «Шоу даже не началось, а я уже шипперю.»       «Люди, держитесь. Эти двое нас прикончат.»       — Ого, — тихо выдыхает Рёта.       Он пролистывает дальше.       — Смотри, кто-то уже мемы делает. Нас, значит, в скафандрах, с надписью «Когда твоя симпатия — пилот, а ты аналитик, но вы оба забыли пароль от ядра станции.»       Я хихикаю в ладонь.       — О, вот ещё. Скрин с нашим взглядом с постера и подпись: «Когда понимаете, что один из вас не выживет.»       — Ну, спасибо, — кривится Рёта. — Хорошее начало утра. Уже мёртв внутри.       В ответ только пожимаю плечами. Внутри странное ощущение — смесь паники и восторга. Волнения и… странной, тихой радости. Всё это — реально происходит с нами.       — Ну что, звезда, — я поправляю упавшую на глаза Рёты чёлку, — мы готовы?       — С тобой — ко всему. Даже к адскому пресс-дню.       Соцсети пестрят, как ёлка в канун Нового года. Я скроллю ленту и с каждой секундой чувствую, как экран становится горячее от шквала репостов, лайков, комментариев — и всё это с нашим с Рётой лицом. Я в тактической куртке, волосы собраны в хвост, взгляд — тяжёлый, прямой. Он — в чёрном, с изломанной бровью и подтёком крови у губ. Кадр из тизера, снятый на фоне ржавой переборки. Надпись внизу простая, но весомая: «Project Z: Нулевой протокол. Coming Soon.»       Комменты идут один за другим, как пулемётная очередь:       @kuroko_simp:       «ЭТО НИКА?! РЕАЛЬНО НИКА?! ААААААА!!!»       @basketbabe89:       «Кисе в главной роли в боевике — мечты сбываются, спасибо продюсерам!»       @modelwatcher4life:       «Ника-сан шикарна, как всегда… но этот взгляд? Чёрт. Страшно и прекрасно одновременно.»       @nekofanboy99:       «Так вот зачем они катались на остров кошек?! Метод погружения?! XD»       @aomine_dreamer:       «Может, теперь хотя бы Нику не будут спрашивать, встречается ли она с Кисе. Очевидно же (ಥ﹏ಥ)»       Рёта явно не ожидал такой волны — видно по глазам. Мой телефон пиликает от новых сообщений. Первая пишет Сацуки.       «Ни-чаааан!!! Поздравляю! Я знала, что ты взорвёшь экраны, но вот так сразу?! И вы с Ки-чаном такие… ух! Надеюсь, на пресс-дне вы оба будете сиять так же, как на фотках! Обнимаю-обнимаю-обнимаю! Мы с Дай-чаном обязательно придём на конференцию!»       Я только успеваю отправить ей сердечко в ответ, как тут же всплывает следующее уведомление, но уже от Дайки.       «мда, даже в кино с этим идиотом. пострелять дадут? поздравляю, короче. выглядишь круто.»       Я закатываю глаза и печатаю в ответ:       «Ты просто ревнуешь. И да, стреляю в трейлере первой. Так что не злись, старый ворчун.»       Ещё одно сообщение появляется на экране. Короткое, но мгновенно узнаваемое. Сейджуро.       «Восхитительно. Очень горжусь. Постарайся не забыть, кто ты есть, даже в образе. Впрочем… ты никогда не забывала. Удачи на пресс-дне, Ника.»       Я замираю, вчитываясь. Почти слышу его: ровный, холодный тон, но с оттенком одобрения, которое он выражает только избранным.       — Ну что, — потягивается Рёта. — Чувствуешь себя знаменитостью?       — Чувствую, что от нервов у меня сейчас живот скрутит, — мрачно говорю я, откидывая телефон в сторону. — Ты же знаешь, я вживую — как сжатая пружина.       Мой телефон снова вибрирует — на этот раз не сообщение, а звонок. На экране — «Мама». Я сжимаю губы, бросаю взгляд на Рёту — он в этот же момент поднимает бровь, а у него как раз загорается экран: «Папа».       — Похоже, синхронизация с родителями завершена.       Он улыбается и отвечает жестом «одновременно», тоже нажимая «принять».       — Алло, мам, — осторожно говорю я.       — Ника?! — в трубке сразу голос на повышенных тонах, с той интонацией, когда мама и гордится, и вот-вот расплачется. — Я тут в интернете, просто хотела рецепт для супа найти, а там ты! Ты! В фильме! В боевике! С оружием! С Рётой! Что это такое вообще?!       — Мам… ну, сюрприз, — я неловко улыбаюсь и отворачиваюсь к окну. — Мы хотели вам сказать на выходных…       Рядом, за столом, Рёта слегка смущённо хмыкает и отворачивается в другую сторону.       — Да, пап… да… это я на фото. Да, с оружием… Нет, не настоящее, конечно… Да не будет он стрелять, ну ты что… — он закатывает глаза, но слышна лёгкая растерянность. — Да, она потрясающая. Знаю. Я серьёзно, пап, ты это сто раз говорил. Не надо — опять.       — …Это просто актёрская работа, мам, ну не волнуйся ты так. Всё под контролем.       — Ты хоть спишь, дочь моя? Ты себе как всегда всё на плечи…       — Мам… мам, ну хватит, я же взрослая уже, ты чего… всё хорошо. Честно. Рядом со мной очень надёжный человек.       Слышу, как мама делает тот самый вдох, где у неё слёзы на подходе.       — Ну хорошо… Просто знай, мы тобой гордимся. И… ты выглядишь очень… красиво. И по-настоящему. Как взрослая. Только аккуратней с этими каскадёрскими штуками, ладно?       — Ладно, мам. Спасибо.       Сбрасываю вызов и оборачиваюсь к Рёте, который сидит с тем самым выражением лица «мой отец только что сказал мне, что я должен взять у тебя автограф». Мы переглядываемся — и оба одновременно взрываемся смехом.       — Ну что, — он подаётся вперёд. — Готова покорять прессу?       — Да. Но сначала… кофе. Очень, очень крепкий.       Завтрак в этот день скорее ритуал, чем необходимость — ни у меня, ни у Рёты толком нет аппетита. Мы молча глотаем кофе в надежде, что кофеин поможет пережить то, что ждёт нас впереди. На столе — овсянка с ягодами, поджаренные тосты, яичница. Всё вкусное, но вкус почти не ощущается — мысли то и дело срываются к уведомлениям, вспыхивающим на экране телефона.       — Мне кажется, если я ещё раз услышу слово «сенсация», я начну чесаться.       — А я вот думал, что в таких случаях звёзды едят смузи с авокадо и листьями малины, — отзывается Рёта и берет ещё тост. — У нас пока всё слишком по-человечески.       — Ну извини, господин звезда, к смузи я ещё не доросла. Но могу предложить полтора глотка энергетика из вчерашней бутылки. Хочешь?       — Только если ты первая отравишься, Ни-ччи. Помирать — так с музыкой.       Через час мы уже в такси, оба — в тёмных очках и худи с натянутыми капюшонами. Настоящие, блин, ниндзя.       — Если мы так будем ездить на каждую встречу, нас точно начнут подозревать в двойной шпионской жизни, — шепчет Рёта, когда мы проезжаем мимо автобусной остановки, где двое школьников с телефонами явно узнали его. Один уже судорожно тычет в экран, второй — открывает рот от удивления.       — Отлично. Теперь ты и в янг-эдалт-сетях засветился. Не забудь моргнуть в следующем кадре.       Офис Ино-сана встречает нас резким запахом терпкого зелёного чая. На входе — два администратора, один из которых узнаёт Рёту мгновенно и срывается на сдавленное «Кисе-сан?!». В воздухе повисает предвкушение.       — А вот и вы, наконец-то, — слышу Ино-сана, который выходит из-за стеклянной перегородки. — Проходите. И… поздравляю. С того момента, как каст был опубликован, телефон разрывается. Ваш дуэт официально — новая золотая пара года. И это только утро.       Мы переглядываемся с Рётой — одновременно вдох-выдох. Начинается.       Такси снова покидает пределы Иокогамы, и мы мчимся по шоссе в сторону Токио, где шумнее, ярче, и где нас уже ждут софиты, объективы и микрофоны. В машине играет что-то фоновое — радиостанция вполголоса делится новостями, но я не вслушиваюсь. Мы с Рётой сидим рядом, но каждый уткнулся в телефон — проверяем обновления, отвечаем на сообщения, пытаемся сохранять спокойствие. Почти получается.       Новое уведомление — сообщение от Касамацу-семпая.       «Ника-сан. Я, конечно, ожидал, что ты далеко пойдёшь, но чтоб вот так. Поздравляю.»       Я не сдерживаю смешок. Рёта бросает взгляд с интересом, приподнимая бровь.       — Семпай? — спрашивает он.       — Угу, — киваю, печатая в ответ.       «Спасибо, семпай. Обещаю: никаких заборов. Только искусство, боль и немного роботов.»       Ответ приходит почти сразу.       «Надеюсь, «немного роботов» не значит, что ты сама будешь этим самым роботом. Удачи, Ника-сан.»       — Он милый, — замечает Рёта, всё же заглянув в экран.       — Милый, если не считать, как он тебя пинает на тренировках. Хотя, может, я с ним согласна.       — Предательница, — хмыкает Рёта, кладёт подбородок мне на плечо и выдыхает. — Мы правда едем сейчас на свою первую прессуху?       — Правда, — шепчу в ответ, чувствуя, как его дыхание касается моей шеи. — И даже не на автобусе. Вот это прогресс.       Он усмехается, а Токио уже маячит впереди — стеклянный, блистающий, как декорация к фильму, в который нас с ним, кажется, и вписали.       Въезжаем на территорию студии через боковой въезд — машины со светотехникой уже выстроены в линию, где-то слышны обрывки переговоров по гарнитурам, хлопки ладоней, хлопки папок и носки по бетону. Внутри всё дышит ритмом предстоящего шоу — никто не бежит, но каждый точно знает, куда идёт. Нас встречают ассистенты Ино-сана, и вскоре начинается — не пресс-день, а настоящий марафон преображений.       — Велицкая-сан, за мной, пожалуйста. Кисе-сан, вас в другой гримёрке ждут.       — Какой такой «другой»? — Рёта возмущённо бросает мне взгляд. — Я хотел сидеть рядом!       — Там просто фон другой, Рёта, ха-ха. И, возможно, у тебя будет макияж посложнее. Ты же у нас главный герой.       — Нет, это ты у нас главная, — бурчит он, но следует за своим ассистентом, одарив меня последним взглядом, в котором чуть больше, чем просто «удачи».       Моя гримёрка пахнет тональным кремом, лаком для волос и лёгкой тревогой. Стилист улыбается — молодая девушка с ярко-синим платком на голове и цепким взглядом. Она тут же разглядывает мои волосы, щёлкает расческой, и даёт отмашку визажисту.       — У тебя очень выразительные черты, — подмечает она. — Их не нужно перекрывать. Только подчеркнуть.       Мне наносят лёгкий тон, тушь, блеск на губы — натурально, как я люблю. Потом подбирают одежду: белоснежную рубашку, серую структурированную жилетку, штаны со стрелками. На запястье — тонкий браслет, похожий на цифровой, с логотипом фильма.       — Это ваш «геройский аксессуар», — подмигивает костюмер. — На пресс-дне все будут в образе.       Проходит час. Потом второй. Я вижу Рёту мельком в коридоре — его уже причесали, волосы чуть взъерошены нарочно, и он одет в чёрную водолазку и серый жилет с металлическими пряжками. Выглядит… ну, по-настоящему по-боевому. Он поднимает большой палец, и я киваю в ответ. Делаем вид, что это всё в порядке вещей. На самом деле — не верится до сих пор.       Нас фотографируют в разных позах: по отдельности, вместе, в динамике и в тени, под резкий свет, под мягкий рассеянный, на фоне логотипа и в студийной зоне. Оператор по свету каждый раз сверяется с планшетом, выстраивает линии, а стилист тихо поправляет воротнички и рукава. Мы молчим. Дышим. Входим в кадр.       — У вас есть ещё тридцать минут, — говорит менеджер, заглянув в гримёрку, куда нас только отпустили. — Постарайтесь не размазать макияж и не помять костюмы. И, пожалуйста, не засыпайте где попало, ладно?       Он уходит, не дождавшись ответа.       Мы с Рётой переглядываемся — и одновременно разворачиваемся к двери гримёрки. Я закрываю её, проверяю, что ручка защёлкнулась, а потом буквально падаю на диван, раскинув руки и ноги, как после марафона.       — Я устала уже в миллион раз больше, чем на съёмках. А ведь пресс-конференция даже не началась…       Рёта плюхается рядом, касаясь моей ноги.       — Не знала, что быть звездой так тяжело?       — Знала. Просто надеялась, что у меня будет больше времени привыкнуть, — я закрываю глаза и кладу ладонь на лоб. — Полчаса. Можно я просто полежу и сделаю вид, что я обычная девочка из Иокогамы, а не героиня киберпанкового блокбастера?       Он молча откидывается на спинку дивана и его рука ложится поверх моей.       — Если ты обычная, то я тогда вообще не знаю, кто ты. Ни одна «обычная» девочка не утащила бы меня на остров кошек. И уж точно не тащила б с собой полчемодана еды после съёмок, потому что «наверняка ты проголодаешься ночью, Рёта».       Я фыркаю, не открывая глаз.       — Это называется забота. Или инстинкт самосохранения. Никто не хочет видеть тебя голодным.       — Да, а ещё никто не хочет видеть меня на пресс-конференции с помятым пиджаком, — он легонько щёлкает меня по носу, заставляя открыть глаза. — Давай. Встанем за минут пять до выхода. Отдохнём. Побудем нормальными. Пока ещё можно.       — Хочешь сказать, потом уже не получится?       Он смотрит на меня с той редкой для него серьёзностью, в которой больше понимания, чем страха.       — Думаю, всё только начинается, Ни-ччи.       Рёта обходит гримёрку, неугомонно исследуя всё вокруг — как всегда, когда хочет хоть чем-то занять руки. Он заглядывает на столик с косметикой, перебирает кисти и маленькие баночки, приподнимает прозрачные колбы с пометками от визажиста.       — Эй, — говорю я, приподнимаясь на локтях. — Там есть блеск для губ, которым меня красили?       — Сейчас… — поднимает один флакончик, затем другой. — Этот? Такой… слегка розоватый?       — Ага, он.       — И зачем тебе?       Я встаю с дивана, обхожу его со спины, а потом мягко, но уверенно тяну его к себе за ворот пиджака:       — Для этого, — шепчу я почти в губы, прежде чем поцеловать его.       Губы Рёты тёплые, растерянные в начале — как всегда, когда я перехватываю инициативу. Но через секунду он перестаёт дышать. Его пальцы всё ещё держат тот самый флакончик, и я чувствую, как дрогнула его рука, когда я прижалась ближе.       — Ммм, — выдыхает он, когда мы отстраняемся. — Ты уверена, что визажист нас простит?       — Неа, но оно того стоило.       Он всё ещё смотрит на меня с этим ошарашенным выражением, словно между нами не первый поцелуй, а какой-то безумный прыжок в неизвестность.       — Ну всё, — Рёта приходит в себя неохотно. — Теперь пресс-день будет пыткой.       — Ага. Но зато ты будешь с «тем самым» блеском для губ на губах.       — Ты… Ни-ччи, ты меня когда-нибудь с ума сведёшь.       Он нависает над диваном, опускается ниже, и наши губы сливаются в поцелуе — глубже, тише, нежнее, но с той напряжённой сосредоточенностью, от которой у меня закладывает уши. Его ладони ложатся по обе стороны от моего лица, и в его глазах я читаю, что он держит что-то слишком ценное, чтобы отпустить. Сначала я улыбаюсь сквозь поцелуй, но потом пальцы сминают край его пиджака, и я притягиваю его ближе, как бы в попытке этим обнять всё — эту комнату, момент, всё, что между нами. Рёта отвечает с той же силой, его дыхание становится прерывистым. А потом — нежный, почти невесомый поцелуй в висок, и ещё один, уже ниже, в линию шеи. Он скользит по моей коже — не только губами, но и мыслями, памятью, привязанностью. Я чувствую, как его рука ложится на мою талию, тёплая, надёжная. В груди — странная, сладкая боль. Столько времени прошло, прежде чем мы снова вот так — вместе.       — Ни-ччи… — шепчет он в точку у основания шеи, и от одного этого тихого звука у меня дрожит дыхание.       Он проводит языком — медленно, что-то запоминает, а потом осторожно прикусывает. Я резко вдыхаю, инстинктивно прижимаю его голову к себе, и не сдерживаю тихого, нечаянного стона. Удар электричества проходит по позвоночнику.       — Рёта… — только и успеваю выдохнуть, прежде чем снова прижимаюсь к нему.       Когда он чуть отстраняется, чтобы посмотреть на меня, я замечаю его взгляд — удовлетворённый и, кажется, немного гордый. Тянусь к зеркалу на стене — и вижу, что у меня на шее теперь красуется тёпло-розовый след. След от его зубов.       — Серьёзно? — приподнимаю бровь.       — Ммм, случайно, — отвечает он слишком невинно, чтобы это было правдой.       — Рёта, чёрт, блин, — фыркаю, отталкиваю его в плечо, но не по-настоящему. — Ты вообще осознаёшь, что нас сейчас будут снимать на весь японский интернет?       Поворачиваюсь к зеркалу и резко наклоняюсь ближе.       — Нет-нет-нет… это же прямо посередине… Рёта! Оно ещё и темнеет!       Я почти в панике шарю по гримёрному столику — открываю ящики, роюсь среди кистей, тюбиков и спонжей. Нащупываю маленький бежевый флакон с плотным консилером. Вытаскиваю и срываю крышку.       — Найду тональник — и замажу, пока ты живой. Потом убью. Потом опять оживлю и ещё раз убью.       Рёта смеётся за спиной. Такой довольный, зараза.       — Не надо, мне нравится. Очень красивый след получился, художественный. Как автограф.       — Хочешь автограф — я тебе шлёпну под глазом! Будет тебе и художественно, и драматургично.       Он подходит, берёт спонж и тянется к моему подбородку:       — Дай я помогу.       — Ты уже «помог», спасибо. Ещё одна такая помощь — и я в монастырь.       Но сажусь, позволяю ему нанести слой консилера — с его лёгким, почти невесомым прикосновением. Пальцы щекочут мне кожу. Я смотрю на него снизу вверх, он сосредоточен, и почему-то у меня всё равно щекотно внутри.       — Ну?       Он выдыхает.       — Вроде замазали. Хотя мне всё равно жалко.       — Жалко?       — Ну да. Это же был красивый укус.       — Ты — кошмар во плоти, Кисе Рёта.       Мы выходим из гримёрки.       — …и ты называешь это «случайно»? — бурчу, пока мы идём по коридору за кулисы. Я держу в руках маленькое зеркальце и раз в несколько секунд проверяю, не проступил ли снова этот его «автограф».       — Ну извини, вдохновение накрыло, — Рёта потирает затылок, скрывая довольную ухмылку. — Художник не думает, он чувствует.       — Ещё одно слово про «чувствует», и я тебя почувствую стулом по лбу.       Он хмыкает, поправляет рукава пиджака. Оба уже переодеты, собраны, почти безупречны с виду — если не считать нервного блеска в глазах и слишком быстрой походки. Я всё ещё на него ворчу, но уже не с настоящей злостью. Просто, чтоб не отпустить совсем.       За кулисами полумрак. Шум толпы нарастает, сливаясь с музыкой. Мы останавливаемся у боковой стены, как и велел менеджер. За занавесом слышен ведущий:       — …и теперь мы рады представить наш новый научно-фантастический проект — «Нулевой протокол». Уникальный взгляд на борьбу с искусственным интеллектом, запертым в орбитальной станции, полномасштабная драма, где на кону стоит не только выживание, но и…       Я выдыхаю, немного поёживаюсь. Рёта замечает это — берёт за руку. Я киваю, мол, всё хорошо. И правда, вроде бы ничего страшного. И всё-таки в горле вяжет. Всё происходящее — слишком большое, чтобы уместиться в нас.       — …режиссёром проекта стал Куросава Асаки, известный по фильмам «Пепел на орбите» и «Сигнал Садако». Над сценарием работали лучшие авторы и консультанты, включая представителей JAXA и специалистов в области нейросетей…       Я невольно сжимаю его пальцы.       — Представляешь? Это реально. Мы тут. Мы — часть этого.       — Ни-ччи, это только начало.       — А теперь… — голос ведущего набирает торжественную силу, — встречайте исполнителей главных ролей в фильме «Нулевой протокол» — Велицкая Николь и Кисе Рёта!       На секунду всё замирает.       А потом — взрыв аплодисментов. Свет ударяет в глаза. Вспышки — десятки, сотни. Море лиц, вспыхивающих экранов, объективов, хлопающих рук. Просторный зал, который казался сценой только в теории, вдруг становится реальным, слишком осязаемым, слишком ярким.       Я делаю шаг вперёд — и едва не оступаюсь. Внутри короткое замыкание: горло пересохло, сердце колотится в ушах. Всё слишком. Слишком много. Слишком громко. Я… теряюсь. Но выпрямляюсь, поднимаю подбородок, как учили на съёмках, и вместе с ним выхожу к сцене. Мы кланяемся, как положено — коротко, уверенно, с выученной синхронностью. Я чувствую, как с каждым шагом внутрь зала моё лицо возвращает привычную маску. Я — актриса. Я — часть главного проекта года. Я — не одна.       Мы садимся на отведённые кресла на сцене. У каждого из нас перед микрофоном — маленькая табличка с именем. Я невольно скольжу пальцами по своей: Nikole Velitskaya. Прямо по буквам. Прямо по новой реальности.       Интервьюер с фирменной улыбкой, идеально подогнанной под формат телевидения, смотрит на нас с нескрываемым интересом.       — Итак, Нулевой протокол — один из самых ожидаемых проектов следующего сезона, и, судя по ажиотажу, публика более чем готова. Велицкая-сан, Кисе-сан, прежде всего — поздравляю вас. Сказать, что это взрыв — ничего не сказать. Как ощущения?       Я усмехаюсь, приглаживая полы пиджака, чтобы не мять ткань.       — Честно? Я до сих пор не уверена, что это не один из моих снов. Или кошмаров, — добавляю с лёгкой иронией, — потому что вспышки, как минимум, как в страшилке.       Смех из зала. Рядом со мной Рёта легко хмыкает и берёт слово:       — А я до сих пор не знаю, как оказался здесь. Правда. Один момент — ты играешь баскетбол, а в другой уже учишь текст на двадцать страниц и пытаешься не забыть, куда ставить ударение. Это… очень новое, — он поворачивает голову ко мне: — Но с Ни-ччи проще. Она умеет вытаскивать даже если ты тонешь.       Интервьюер довольно улыбается:       — Вы, кажется, действительно сработались. Можно ли сказать, что ваше партнёрство выходит за пределы съёмочной площадки?       Я поджимаю губы, чтобы не рассмеяться:       — Если вы имеете в виду то, что Рёта — моя моральная поддержка с момента, как я научилась завязывать шнурки, то да, выходит, что так. Мы давно знаем друг друга. И, честно говоря, работать с кем-то, кто знает, когда ты на пределе — это огромное везение.       — Значит, съёмки стартуют уже в июле. Какие чувства вы испытываете, стоя буквально на пороге этой новой главы?       Я вытягиваю спину, кидая быстрый взгляд на Рёту:       — Ну… скорее смесь благоговейного ужаса и восторга, — признаюсь с весельем. — Это что-то вроде: «Ура! Меня утвердили!» и одновременно: «Господи, они правда меня утвердили?!» — смешок из зала. — Но если серьёзно, я никогда не играла в полнометражном проекте. Для меня это не просто шаг — это прыжок с вершины.       Интервьюер обращается к Рёте:       — А вы, Кисе-сан? Это ведь тоже ваш первый большой фильм?       Он кивает:       — Первый. И очень волнительный. Но я рад, что мы идём в это вдвоём. Это звучит банально, но… если бы мне сказали, что я буду сниматься в научной фантастике с Ни-ччи, я бы подумал, что это сон.       — Кстати, о названии. «Нулевой протокол» звучит таинственно. Вам уже рассказывали, о чём будет фильм?       Я наигранно серьёзно поджимаю губы:       — Строгая конфиденциальность. Почти как у шпионов. Даже сценарий мы пока получили не полностью. Так что мы сами немного в ожидании.       Рёта поддакивает:       — Это как идти по коридору, где все двери закрыты. Но ты знаешь — за одной из них начнётся что-то важное. И… страшно, и круто.       Интервьюер затем снова возвращает своё внимание на меня:       — Николь-сан, ваш образ в фильме, по заявлению режиссёра, один из самых «эмоционально выверенных». Как вы готовитесь к роли?       — Сложный вопрос. Я многое отдаю этой героине. Она неидеальна. Она делает выбор, который сама же потом ненавидит. Мне приходится возвращаться к моментам, когда я чувствовала себя такой же потерянной. И сыграть это так, чтобы не фальшивить ни секунды.       — А вы, Кисе-сан? Ваш персонаж — пожалуй, самая противоречивая фигура всей картины. Внешне — герой, а внутри… много чего тёмного.       — Ну, во-первых, мне приходится… переучиваться. Я ведь привык больше действовать, чем говорить. А здесь нужно чувствовать и держать паузу. И это сложно. Но круто. Наверное, впервые я понимаю, как трудно актёрам быть честными, не открывая всего. Только жестами, только глазами. И я всё ещё учусь.       — И, наконец… вопрос, который волнует всех. Что оказалось самым трудным на этапе подготовки?       Я смотрю на Рёту — он кивает, передавая ход мне.       — Наверное… позволить себе быть уязвимой. Не как актрисе, а как человеку. Это история про доверие. И если ты не доверяешь партнёру — не сыграешь. Я… очень благодарна, что мне повезло.       Зал замирает. А Рёта подливает масла в огонь публики:       — А у меня нет проблем с доверием, потому что я играю вместе с Ни-ччи. Для меня самым трудным было не влюбиться в персонажей. Потому что ты начинаешь видеть в них слишком много настоящего.       И в этот момент становится слишком тихо. И слишком искренне. Интервьюер на секунду теряет нить:       — Ну что ж. В зале — полная уверенность, что вам удастся покорить и этот рубеж. Судя по ажиотажу в сети — зрители уже влюблены в ваш дуэт. Спасибо вам. И удачи на съёмочной площадке этим летом.       И ведущий делает лёгкий жест в сторону аудитории, приглашая к микрофонам:       — А теперь мы откроем сессию вопросов. Не стесняйтесь — любой вопрос, только не просите раскрыть финал сценария!       У микрофона встаёт девушка лет двадцати. На груди — бейдж фанатского блога.       — Здравствуйте! Спасибо вам за невероятную химию на сцене! У меня вопрос к Николь-сан: вы когда-то говорили, что не считаете себя героиней. А теперь вы буквально — героиня научной фантастики. Что изменилось?       Я опускаю плечи:       — Наверное, я всё ещё так думаю. Просто теперь я играю тех, кто сильнее, чем я. Но, может, это и есть рост. Не быть героем, а учиться быть им, даже если внутри всё дрожит.       Аплодисменты, кто-то выкрикивает: «Ты — настоящая!» Я ловлю взгляд Рёты и его одобрительный кивок. Следующий задаёт вопрос парень в очках, будто бы представляющий школьный театр:       — А вы импровизируете на съёмках? Или строго по сценарию?       Рёта отвечает:       — О, если бы! У нас была сцена во время съёмок промо, где мой герой должен был просто смотреть в иллюминатор. А я начал говорить. Долго. Красиво. Душевно. Только потом оказалось, что микрофоны ещё не включили.       Зал принимает эту историю.       — Но да, импровизация бывает. Особенно когда эмоции настолько настоящие, что текст просто отступает. Но только с разрешения режиссёра. И только если это работает.       К микрофону подходит пожилая женщина — её бейдж гласит «Киноакадемия «Критический сектор»:       — Кисе-сан, вы сказали, что для вас тяжело было «быть честным глазами». Но в трейлере вы выглядите так, что трудно поверить в то, что вы делаете это впервые. Как вы этого добились?       Он поначалу смущается, но затем вздыхает с такой тяжестью, с какой выдают самый страшный секрет:       — Я смотрел, как играет Ни-ччи. Иногда просто сидел в углу и слушал, как она репетирует. Мне хотелось быть на том же уровне. И если я чему-то научился, то только потому, что рядом была она.       Шорох в зале. Кто-то замирает. Камеры ловят мою реакцию — я краснею и опускаю глаза, но всё равно улыбаюсь. Ещё вопрос — от подростка с плакатом «Мы верим в вас»:       — А вы не боитесь, что фильм не оправдает ожиданий?       — Боимся. Постоянно. Но, знаете… — я смотрю ему прямо в глаза, — если не бояться, значит, тебе всё равно. А нам — нет.       — Мы сделаем всё, что в наших силах. И, если получится — это будет благодаря всем вам. Кто верил с самого начала.       Следом встаёт молодой парень из интернет-журнала. Он держит в руках смартфон и говорит торопливо:       — Здравствуйте. Меня зовут Юта Накахаши, NextPress Tokyo. Вопрос к вам обоим. В сети уже месяц обсуждают ту самую аварию в метро, где вы оба оказались. Некоторые называют это «моментом, когда дружба превратилась в нечто большее». Как вы сами это видите? Изменила ли та ситуация что-то между вами?       Внутри что-то колет.       — Думаю, она изменила не только нас. Та авария… это был момент, когда всё вокруг исчезло. Остался только человек рядом. Тогда не было времени ни на мысли, ни на чувства. Только инстинкты. И в каком-то смысле — да, мы стали ближе. Потому что ты иначе начинаешь смотреть на человека, который первым схватил тебя за руку, когда всё рушилось.       Рёта не до конца готов говорить об этом, но, тем не менее, продолжает мою мысль:       — Мне не хочется, чтобы из этого делали романтическую сказку. Это был ад, а не чудо. Но да, я держался за неё, потому что иначе — не выдержал бы. И я рад, что мы вышли оттуда вместе.       Камеры щёлкают. Следующий вопрос:       — Спасибо за такую честность. А теперь вопрос на контрасте. Правда ли, что у вас был школьный матч один на один — и Николь Левицкая «вынесла» Кисе-сана?       В зале раздаются смешки. Я прикрываю лицо ладонью:       — Пожалуйста, нет, только не это…       «Пострадавшая сторона» в лице Кисе Рёты сдавленно смеётся, почесав затылок:       — Это правда. И это было больно. Для моего самолюбия, конечно. Она прыгнула, сделала разворот в воздухе, и забила так, что половина нашей команды замолчала секунд на двадцать.       — Это была просто тренировка после школы. Я даже форму нормальную не носила. И да, Рёта поддавался. А я просто играла, и люди случайно это засняли.       Рёта качает головой:       — «Случайно». Ага. Это был удар судьбы.       Кто-то выкрикивает: э       — Дьявол в юбке!       Я фыркаю:       — Спасибо, интернет. Я вас люблю, но перестаньте монтировать это под драматичную музыку.       Интервьюер, сидящий рядом, усмехается, возвращая внимание к сцене:       — Вот за это зрители вас и обожают: искренность, лёгкость, и то, как вы держитесь вместе. Спасибо за ответы.       Следующий журналист встаёт с самодовольной улыбкой и задаёт вопрос, который, кажется, он давно вынашивал:       — Вопрос, который волнует, пожалуй, всех. Простите за прямоту, но… правда ли, что вы, Николь-сан и Кисе-сан, состоите в романтических отношениях? Фанаты уже называют вас новой «парой года».       На долю секунды воздух сгущается, но Рёта первым берёт слово. Он спокоен, но в нём появляется холодная чёткость:       — Я понимаю интерес. Но это, по-моему, довольно бестактный вопрос. Особенно в такой момент, когда мы здесь, чтобы говорить о фильме, о нашей работе. Не о слухах.       И я вдогонку:       — Наши личные жизни — это то, что мы бережём. Не потому что там что-то сенсационное, а потому что любой человек имеет право на неприкосновенность частной жизни.       Несколько человек в зале кивают. Кто-то тихо аплодирует. После короткой паузы встаёт пожилая женщина из известного новостного портала. Она смотрит на меня почти с сочувствием:       — Последний вопрос, Николь-сан. Простите, если он резкий. Но… вы сталкиваетесь с критикой. Иногда жёсткой. Особенно в сетях. Люди говорят, что вы «заняли место рядом с Кисе-саном», которое, по их мнению, должно было остаться пустым для их фантазий. Как вы справляетесь с хейтом?       Я делаю вдох. Чувствую, как Рёта напрягается рядом.       — Это не просто. Особенно, когда тебя сравнивают, принижают или обвиняют в том, что ты просто рядом. Но я уже давно решила: я не обязана быть чьим-то идеалом. Я — это я. Я работаю, стараюсь, ошибаюсь, поднимаюсь. Я не собираюсь извиняться за то, что живу свою жизнь. И, если честно, я вижу гораздо больше поддержки, чем ненависти. И это помогает.       Зал замирает. А потом разражается аплодисментами — искренними, тёплыми, и я осознаю, что только что сказала то, что давно хотелось услышать. Интервьюер поднимается:       — На этой ноте… давайте пожелаем Николь Левицкой и Кисе Рёте удачи в этом большом пути. И помните — неважно, сколько вспышек вокруг, важно, кто держит тебя за руку в темноте.       За кулисами свет гаснет, а потом нас выводят в коридор. Я выдыхаю и только тогда понимаю, как сильно дрожат руки. Щёки горят, колени подгибаются, и я смеюсь — с хрипотцой, почти на грани истерики.       — Ч-что это только что было?.. — я с трудом двигаюсь вперёд, как по зыбкой дорожке во снах.       Рёта догоняет меня, открывает ближайшую дверь и с усилием затягивает внутрь — мы снова в гримёрке. Закрывает за нами, поворачивает ключ, оборачивается… и хохочет тоже. Точнее, ржёт. Прямо от души, взахлёб. Он плюхается рядом со мной на диван, запрокидывает голову.       — Это… было чертовски громко! И жарко. И… чёрт, я думал, у меня заклинит челюсть, когда этот тип спросил про нас.       — Я думала, у меня заклинит мозг, — я вытираю лоб. — Или я скажу что-нибудь вроде «да, он у меня на поводке, как и сямисэн»…       — …и тогда тебя точно бы съели, — фыркает он, опуская взгляд к моим дрожащим пальцам. — Ты в порядке?       Я киваю. На телефоне загорается сообщение от Сацуки:       «Ни-чааан, ты была великолепна!!! Не слушай никого, ты сияла ярче, чем все эти прожекторы! Я чуть не разревелась, когда ты говорила про доверие. И да… ты знаешь, я на твоей стороне. Всегда. <3»       Я улыбаюсь и прижимаю экран к груди, в надежде удержать и это тепло.       — Сацуки смотрела.       — А ты думала, кто-то в Японии не смотрел? — Рёта поднимает одну бровь. — Нас с тобой теперь не отпустят ни на шаг.       — Надеюсь, пресс-тур не начнётся завтра, — хриплю я. — Мне нужен отпуск. Или горячий шоколад. Или обе вещи сразу.       Рёта вытягивает ноги.       — Я предлагаю третье: никуда не идти и просто уснуть здесь. Потому что, если честно, я нервничал сильнее, чем перед отборочными на национальные во втором классе.       — Серьёзно? — поворачиваюсь к нему.       — Ага. Потому что тогда мне не грозила волна фанатского гнева за то, что я стою рядом с тобой. И потому что тогда мне не приходилось держать себя в руках, когда ты выглядишь вот так.       — Вот так — это как?       Он не отвечает. Просто берёт мою руку.       — Именно так.       Минут пятнадцать мы успокаиваемся. А потом огибаем задний выход, выныриваем в тень служебного коридора — и скользим мимо охраны, что-то тихо бурчащей в рации. Всё было как по маслу. Всё — благодаря его врождённому дару убеждения.       — Я не понимаю, как ты это делаешь, — качаю головой, наблюдая, как охранник любезно кивает Рёте.       — Я просто улыбаюсь! Улыбка, уважительный тон и немного магии.       — Магии твоего лица, — фыркает Сацуки, обгоняя нас и делая круговой жест руками. — Как у принца с рекламного плаката. Всё-то тебе сходит с рук, Ки-чан.       — Я не виноват, что ты до сих пор впечатлительна, — парирует он с фальшивым пафосом.       — Фу, у вас свидание? — влезает Дайки с задней линии, таща за собой бумажный пакет с уличной едой. — Можно я тогда поем, пока вы целуетесь?       — Не передёргивай, Аомине-кун, — Сацуки чуть ли не толкает его локтём, но отбирает у него пару тайяки.       Мы располагаемся в моей гримёрке (с разрешения Ино-сана), как старая банда после концерта. На столе — коробки с бэнто, чаями, сладким. Рёта и Дайки, конечно, не могут просто есть. Не в их стиле. А вот устроить словесную войну на тему баскета… точно их призвание.       — Ты всё ещё бросаешь мяч, как будто он тебе что-то сделал, — фыркает Рёта, откусывая от онигири.       — А ты всё ещё считаешься «защитником», хотя тебя обводят даже школьницы, — парирует Дайки, с беззлобным оскалом.       — Это был один раз.       — Но в замедленном повторе это было десять.       Сацуки закатывает глаза и шепчет мне:       — Я скучала по ним, правда. Но иногда у меня возникает желание кинуть их обоих в пруд.       — Согласна. И с прудом тоже.       — А ты… — Сацуки становится собраннее, — правда в порядке?       — Немного перегруз, но… я всё ещё на ногах. Значит, уже неплохо. Не хотелось бы поймать сенсорную перегрузку в такой важный момент.       — Ты не просто стоишь, ты сияешь. Все говорили об этом сегодня.       — Даже Дайки?       Дайки и Рёта обсуждают отборочные и «Кисе, придурок, я тебя размажу на межшкольных», так что им не до нас.       — Даже Дайки. Правда, он добавил «шумная, но ничего». По его меркам — это признание любви.       — Скорее, любви к моему вырезу.       В этот момент появляется Ино-сан — с планшетом, папками и своим вечным телефоном у уха.       — Простите, что прерываю идиллию, но нам пора расходиться. Мне нужно ещё на встречу утром, так что Ника-сан и Кисе-сан поедут сами. Машина уже ждёт у входа. Водитель знает адрес.       Я встаю, собирая остатки еды в коробку.       — Спасибо, Ино-сан. За всё.       — Спасибо, что не убили друг друга, — смотрит на Дайки и Рёту, — я боялся, что придётся вызывать охрану.       Хах, это точно. Хотя баскетбольная война пока не перешла границы площадки.       Вечер в Токио обманчиво тёплый. Воздух дрожит над тротуарами, неся с собой запахи асфальта, уличной еды и старых проводов. Асфальт под ногами мягко отдаёт шаги. Ночь только начинает наползать на город — та самая, токийская, с неоновым светом, тёплыми отблесками от витрин и затаённой жизнью в каждом переулке. Мы выходим из здания, разговариваем. Дайки ворчит на Рёту, Сацуки прикрывает рот ладонью, чтобы не расхохотаться вслух. Смеёмся —день и правда подходит к мягкому финалу. Прощаемся, Сацуки и Дайки отходят чуть вперёд. Метров десять…       И тогда — хруст реальности.       Я не сразу понимаю, что происходит. Я слышу только… звук. Такой, который не должен звучать в мирной жизни. Кто-то пронзил воздух, рванул его. Металл. Быстрый. Царапающий. Хищный. И до того как я успеваю развернуться — резь. Короткий, визгливый шорох сзади, тень, вспышка металла — и боль. Резкая, рвущая. В горле. Вторая вспышка. Что-то острое разрывает мне шею. Я отшатываюсь, пытаясь коснуться горла, но в это мгновение третья вспышка — в руку. Ладонь вспыхивает пламенем изнутри. Что-то тёплое стекает по пальцам. Я даже не кричу — голос застревает в груди, как камень. Всё гаснет.       Мир переворачивается. Я падаю. Мгновенно, как мешок. Как сломанная кукла. Мир переворачивается, и небо оказывается там, где должен быть пол. Асфальт хлещет в лицо. Кровь — во рту. Воздух уходит. Я слышу, как кто-то зовёт моё имя — размыто, как сквозь воду. Сацуки? Рёта?       Где он? Где он?!       Я хочу повернуть голову — но не могу. Я не понимаю. Не верю. Это же… не может быть со мной. Не сейчас. Мир замирает, как фотография. Звук исчезает. Только внутри — глухой, гулкий удар сердца: бах… бах… бах. Всё тело отказывается слушаться. Темнеет. Всё темнеет. Краем зрения вижу, как тень нападавшего мелькает в переулке, но в следующий миг — крик. Лязг. Дайки. Он сбивает напавшего с ног, вдавливает его в стену, как дикое животное. Хрустит металл. Кто-то вскрикивает.       Воздух рвётся сквозь меня, но не находит выхода.       — Скорая! Блять, звони в скорую! — орёт Дайки.       Сацуки наваливается на меня сверху, прижимает что-то к моей шее, но всё — бесполезно.       — Рёта!       Он рядом. Слишком быстро. Он дышит так, что сам сейчас задохнётся. Его руки на моей щеке. Его голос — сквозь сон:       — Ни-ччи! Ни-ччи! Смотри на меня!       Но я уже не могу.       Я больше не чувствую пальцев. Ни боли. Ни воздуха. Всё, что осталось — кровь и гул. Но уже не здесь. Меня тянут вниз. Куда-то глубоко. В вязкую, чёрную воду. Я вижу, как Сацуки трясёт головой, что-то кричит, и кровь — моя кровь — уже на её щеках. Так умирают? Вот так просто? Без эпичности, без шансов? Только улица, слякоть, страх?       Мир сужается в чёрную точку.       И перед тем как всё погружается в полную тьму, я почему-то чувствую, что умираю.