[17] One more light

      Сперва — звук.       Точнее, отсутствие звука. Но это не та тишина, к которой можно привыкнуть — уютная, вечерняя, убаюкивающая. Это — полость. Пустота с краями, острыми, как разрез на коже. Зияющая, как сломанная кость, проступающая наружу. Как мраморная статуя с выбитым глазом, который больше не видит, но всё ещё смотрит. Это не отсутствие шума — это присутствие молчания, настолько плотного, что оно отзывается эхом в тех частях меня, о которых я не знала, что они существуют. Или что они ещё есть.       Эта тишина звенит. Высоко, пронзительно, без источника. Она не уходит, не гаснет, а только давит — как тончайшее лезвие, натянутое поперёк всего сознания. При этом оно весит, как бетонная плита — медленно, методично, неотвратимо.       Мне кажется, я слышу свою кровь. Но не её биение — её отсутствие. Внутри всё выгорело. Из меня вытекло ощущение, вытекли эмоции, вытекла плоть. Всё, что я когда-либо чувствовала — любовь, страх, радость, боль — испарилось, как сон, застывший в пустом зеркале.       И всё равно… что-то осталось. Не имя. Не тело. Намерение. Я открываю глаза. Кажется. Но веки не шевелятся. Да и есть ли у меня веки? Глаза? Лицо? Я не уверена. Просто в какой-то момент появляется осознание: я смотрю.       Куда? — не знаю.       На что? — тем более.       Передо мной — ничего. Ни стен. Ни теней. Ни намёка на форму. Ни белого — потому что белый тоже что-то значит. Ни чёрного — потому что чёрный, наоборот, что-то скрывает. Ни света, ни тьмы. Даже отсутствие света — это уже что-то. Но здесь нет ничего. Это даже не белизна больничного потолка и не чернота закрытых глаз. Это — не-цвет. Не-пространство. Не-состояние. Как если бы сама ткань мира перестала быть натянутой, а реальность свернулась, забыв свои очертания. Кто-то стер не только контуры, но и сам замысел. И вместе с ней — забыл меня.       И я — в этой забытости. Без формы. Без времени. Без «я».       Я тянусь. Или думаю, что тянусь. Пальцы не ощущаются. Нет плеч, нет спины. Я вынута из человеческого тела, как рукопись, выдранная из обложки, и забытая на полке, где пыль не оседает, потому что даже время здесь не течёт.       Я — точка. Маленькая, колеблющаяся вспышка где-то внутри самого края небытия.       Я — мысль. Обрывок. Вопрос. Моргание. Дрожание. Тень слова, которое никто не сказал.       Где я?       А кто я?       Имя всплывает, как бумага на чёрной воде, но тут же распадается на слоги. Слишком чужое. Слишком живое для этого места. Может быть, я больше не она. Может быть, я — только тень того, кто остался. Последнее послевкусие дыхания. Последняя искра перед тем, как лампа погаснет.       Тишина шевелится. Не звук, не ветер — именно движение. Сама пустота потянулась во сне, скользнув по внутренним краям моего не-существования. Где-то глубоко, в самом сердце тишины, пробегает что-то. Холод? Тепло? Это не распознать. Но это — живое. Настоящее. Как чей-то невидимый, несмелый жест коснулся меня. Не кожи — её, кажется, больше нет. А того, что осталось. Той тонкой, звенящей струны, которую я всё ещё называю собой.       И по этой струне проходит эхо. Эхо-вздох — лёгкий, как дыхание того, кто только что вспомнил, каково это — быть. В плоскости, где не было ничего, вдруг появляется перелив. Сначала едва уловимый — пустота меняет наклон, и в ней плещется свет. Мягкий. Ласковый. Розоватый. Тепло-персиковый. Похоже на ткань занавески, к которой прикоснулось утреннее солнце. Тот самый оттенок, что бывает на щеках после сна. Или в детской памяти — когда ты ещё веришь, что дом стоит вечно. И вместе с цветом — запах. Цветочный шампунь. Запеканка, подрумяненная на углах. Руки, влажные от мыла. Пахнущие мятой, старым кремом для рук. Они ложатся мне на макушку — осторожно, с лаской, которой не надо учиться, потому что она была всегда.       — Ты опять всё в себе держишь.       Он звучит сквозь воду, стекло. Мягко, глухо, с тем искажением, которое бывает в снах. Но узнавание — мгновенное. Голос, знакомый до ломоты в груди. Мамин. И мир… вспыхивает. Не разгорается — вспыхивает. Кто-то включил свет в комнате, где давно никто не жил, и всё вдруг наполнилось: звуками, цветами, дыханием. Я вижу кухню. Мою кухню. Плитка с потёртыми швами. Мягкий, рассеянный свет, не солнечный — домашний. Фарфоровая кружка с тонким паром. Сломанная ручка — та самая, которую мы всё собирались починить, но не спешили. Потому что она наша.       И мама. Всё при ней: старый халат, резинка на запястье, а волосы собраны небрежно. Она стоит у плиты, что-то мешает в кастрюле. Поворачивается ко мне и протягивает ложку.       — Попробуй. Горячо. Только осторожно.       У меня в горле стоит ком — тугой, как узел на горле. Я не знаю, могу ли здесь плакать. Не знаю, есть ли у меня вообще лицо, глаза, ресницы. Но чувствую: мир дрожит. Ткань этой странной, невесомой реальности не выдерживает напора памяти. Думается, само пространство трескается, потому что оно не создано, чтобы вмещать такое тёплое.       И вот я снова — девочка. Маленькая. С поцарапанными коленками. Рубашкой наизнанку. Волосами, которые мама расчёсывает чуть дольше, чем нужно, просто чтобы подольше держать рядом. Она говорит, что всё будет хорошо. Даже если я не могу вдохнуть. Даже если внутри — обломки. Даже если я сама себя не помню. Она прижимает меня к груди. Ладонь ложится мне на затылок. Ведёт по спине — легко, с нажимом, как в детстве.       И в этом движении — дом. Имя. Я.       Но тепло гаснет, как лампа, у которой дрогнул контакт. Как дыхание, которое уходит в ночь. Как руки, которые ещё ощущаешь на коже, даже когда их больше нет. Мамин голос тает, уходит в глубину, в толщу воды. И остаётся после себя только лёгкий след в воздухе. Как пар от чашки чая, оставленной на подоконнике. Как запах на воротнике рубашки, которую никто больше не будет носить.       И вот — снова тишина. Слепая. Без края. Без времени. Я падаю, но не вниз — в внутрь себя. Туда, где уже нет имени, но есть ощущение. Оно пульсирует где-то за гранью: что-то ждёт меня. Кто-то. Или я — жду сама себя.       — Николь.       Имя звучит, как камень в колодец, но отзывается в каждой клетке. Если бы у меня были клетки. Я больше не уверена, где кончается мысль и начинается чувство. Пустота не глуха — она наблюдает, и здесь есть кто-то ещё. Существо без тела, сознание без лица. Может быть, это и есть смерть. Может быть, это я.       Я пробую дышать — и не понимаю, чем. Пошевелиться — и ощущаю только тень движения. И всё же, несмотря на это небытие, что-то внутри стучит. Боль? Или зов? Нечто пульсирует рваным, сбитым мигающим маяком в бурю. И с каждым вспышкой — новый цвет.       Золотистый. Жёлто-белый. Как свет, медленно просачивающийся сквозь полусонное сознание, тёплый и нежный, почти неосязаемый. Это не сияние, а воспоминание о нём — как если бы я когда-то держала в ладонях солнце, и его тепло осталось под кожей. Лёгкий свет струится сквозь пальцы, как тончайшая пыльца, золотая, рассыпающаяся при каждом движении мысли. А вместе с ним — смех. Чей-то. Рядом. Не громкий, не разборчивый, но тёплый, как дыхание на щеке. В нём нет конкретного смысла, нет слов — только ощущение, будто кто-то смеётся не над чем-то, а для меня. Как будто я важна. Как будто я — живая.       И вдруг, сквозь это зыбкое сияние, издалека, пробившись сквозь толщу воды или времени, доносится голос. Он не зовёт громко, не тревожит — наоборот, проникает внутрь осторожно, почти с уважением к моей тишине. И всё же — отчётливо. Узнаваемо. Безошибочно.       — Эй, ты где там, Ни-ччи? Возвращайся уже. Я не договорил.       Имя. Прозвище. То самое, которое всегда звучало между нами, как крошечный, невидимый мост. Его голос — обволакивающий, близкий, как домашний запах, как утреннее солнце на одеяле. Сердце дёргается — резко кто-то дотронулся до него изнутри. Рёта. Его голос. Его интонация. Его присутствие. Я хочу удержать его. Хочу схватиться за звук, как за спасательную нить, потянуть — и вынырнуть обратно в жизнь. Но он ускользает, как капля на стекле: скатывается вниз, теряя форму, исчезая. И вместе с ним уходит ощущение устойчивости. Всё вокруг становится мягким, зыбким, обесцвеченным.       Остаётся только дрожь — тонкая, нервная, как эхом отозвавшийся в теле ток. И вместе с ней приходит пугающее, обнажённое знание: меня кто-то зовёт. Там, где-то, далеко — меня ждут. Это не образ, не фантазия, не обман. Это ощущение, настолько ясное, что не подлежит сомнению. Значит, я ещё здесь? Значит, я жива? А если да… то где именно я нахожусь? Что это за пространство, где нет звуков, но есть имена? Где нет цвета, но осталась память? Где всё, что держит меня в сборке — это голос издалека и тёплый отблеск смеха, уже растворившегося в не-воздухе?       Что это за место, где тело перестаёт быть телом, а прошлое звучит громче настоящего? Где каждое воспоминание — якорь, каждое слово — ниточка, удерживающая тебя от распада? Где любовь становится силой гравитации, удерживающей части тебя вместе? Что это — переход? Между? После? До?       Я не знаю. Но знаю одно: он зовёт. И, чёрт возьми, я слышу.       Пустота снова вздыхает. Не шумно — не как ветер, не как дыхание живого существа, а так, как вздыхает что-то бесконечное, слишком древнее, чтобы нуждаться в звуке. Как если бы само ничто отпрянуло на шаг, предоставив мне дорогу. И с этим дыханием открывается следующая дверь. Не буквально, конечно. Здесь нет стен, нет проёмов. Но я чувствую, как что-то меняется. Сдвигается. Ломается ритм, ранее незаметный. К какому воспоминанию я подступаюсь — я не знаю. Но внутри уже закрадывается страх. Лёгкий. Проникающий под кожу, которой у меня больше нет. Потому что я знаю: не все двери ведут к тёплому. Некоторые — к обугленному. К тому, что нельзя трогать без боли.       Сначала — снова пустота.       Не тьма. Тьма была бы утешением, тьма — хоть что-то. А это — ничто. Без цвета, без глубины, без хоть какого-то контекста. Эта белизна не слепит, она стирает. Выедает очертания изнутри. Слишком гладкая, чтобы быть полом. Слишком глухая, чтобы быть воздухом. Нет ощущения, что я где-то стою. Нет ощущения, что я вообще занимаю место. Есть только странная фиксация: я существую, но не как тело. Как мысль. Как завязанный узлом клубок сознания, затерянный в ровной, неощутимой плоскости.       Нет боли. Нет времени. Ни внутреннего тика, ни признаков дыхания, ни тяжести веса — даже мысли о теле не тянут за собой привычных ощущений. Только одна точка. Я. Но уже не совсем. Размытая, как свет, преломлённый под водой.       И тогда я спрашиваю себя.       Не голосом — намерением.       Где я? Кто я?       И память… как капля. Тихая. Медленная. Падает на гладь — не воды, не пространства, а того, из чего я теперь сделана. И круги начинают расходиться. Один за другим. Не разрушая, а напоминая. Кто-то кинул в меня воспоминание — и я начала помнить, как быть собой.       Пустота снова встречает меня своей безликой белизной. Она не приветствует и не отталкивает — она есть. Здесь нет направления. Нет движения вперёд или назад. Всё происходит в одном дыхании. Или между дыханиями. Как пауза между снами — такая, что её не замечаешь, пока не проснёшься и не поймёшь, что уже где-то был. Всё застыло. Всё ждет. И только я колышусь в этом ничто — прямо как мысль, застывшая в янтаре.       Кажется, я просто… есть. Не двигаюсь. Не стремлюсь. Я не наблюдаю, потому что нечего. Я просто существую в пределе. Мысль то размыкается, то снова сжимается, как волна, зажатая под толстым льдом.       Воспоминание не падает камнем — оно прорастает. Медленно, но уверенно, из трещины на холодной поверхности пустоты появляется корешок. И вот уже я чувствую не просто свет, а его отражение — мягкое, отражающееся от пола, от посуды, от маминых ресниц. Я снова в комнате. Небольшой, почти камерной, предназначенной для хранения чего-то хрупкого. Свет в ней не просто дневной — он выдохнут кем-то добрым. Тепло ложится на щёки, касается локтей, проникает в ткань, пока она не становится частью этого пространства.       На низком лакированном столике — дыня, разложенная дольками, чай в фарфоровых чашках и простая закуска. Всё чуть небрежно, но с заботой. Коврик под ногами шероховат, с заметно протёртым уголком — то ли временем, то ли кем-то, кто любит сидеть именно там. В воздухе стоит запах — не навязчивый, а домашний: смесь влажной ткани, только что вымытого пола, лёгкого летнего сквозняка, донёсшего с улицы траву и мяту. Я сижу, натянув рукава рубашки, прячу ладони в них — пытаюсь спрятать неуверенность, сделать себя меньше, тише. Рядом мама. Я не вижу её лица, но чувствую, как она дышит — спокойно, медленнее обычного. Значит, волнуется. Папа напротив, проговаривает что-то по-японски. Голос у него мягкий, аккуратный, и он не просто говорит, а подбирает каждое слово, выкладывает его, как крошечный подарок, боясь обидеть.       А за столом — чужие. Семья, в которой я не ориентируюсь. Мужчина с насмешливо-добрыми глазами, что морщатся при каждой фразе. Женщина — слегка сокрытая тенью от занавески, но в голосе у неё такая усталость и тепло, как будто она кого-то долго ждала. И мальчик. Не сидит, конечно. Он не может. Он весь — движение, искра, от которой не скрыться. Сначала он бросается к столу, хватает дольку дыни, потом подбегает к окну, тычет в проходящую кошку, бормочет что-то ей, потом снова срывается и останавливается прямо передо мной. Волосы у него поймали солнце: золотистые пряди, неравномерные, как лучи, пробившиеся сквозь листву.       — Привет. Я Рёта. А ты правда из России? — спрашивает он с интересом. Я киваю, сдержанно, почти испуганно. Рёта щурится. Сначала на меня, потом — на маму, и, кажется, сверяет информацию. — А у вас там правда медведи ходят?       — Нет, э-э, это… сказки, — говорю я, всё ещё с трудом складывая слова в звуки.       Он задумывается. Такое выражение лица… Эта информация нарушила его внутреннюю картину мира? А потом вдруг выдает:       — А у тебя акцент. Прикольный!       Слова простые, но от них во мне дернулась тонкая струна. Я опускаю взгляд, чувствую, как по внутренностям растекается тревога. Словно меня уже судят. Уже отталкивают. Уже поставили в угол. И в этот миг он достаёт из кармана что-то мелкое — мятую конфетку в блестящей обёртке. Протягивает.       — Это клубника. Говорят, как снег с вареньем. Ну… или что-то такое. Просто попробуй.       И я тянусь. Беру. Его ладонь теплее, чем я ожидала. Обёртка влажная от рук, липковатая, но в этом есть жизнь. Принятие. И в момент, когда конфета оказывается у меня в пальцах — я улыбаюсь. Не ради кого-то. Не чтобы понравиться. Просто потому что…       Я тону в этом молчании, как в замерзшем озере. Ни движения, ни звука — только гул в глубине, который не слышится, но чувствуется всей сутью. И в этом всепоглощающем ничто рождается новая мысль — колкая, как заноза: а что, если это и есть конец? Не драматичный, не пылающий, не обрамлённый последними словами. А тихий. Без подписи. Без финального аккорда. Просто белое полотно, по которому никто больше не напишет. Просто тишина, в которой даже эхо умирает.       Я вспоминаю, как когда-то мечтала, что всё, что я делаю — оставит след. Пусть маленький, пусть только для кого-то одного. Но след. Чтобы было кому вспомнить. Чтобы кто-то, однажды наткнувшись на старую фотографию или заметку в журнале, сказал: "Вот она. Ника. Девочка, которая когда-то хотела просто быть!". И теперь мне кажется, что даже это желание — наивная иллюзия. Что память — не спасение, а песок, высыпающийся сквозь сжатые пальцы.       Я ловлю себя на мысли, что ищу голос. Любой. Родной. Рядом. Но пустота молчит. Как будто весь мир отвернулся, или хуже — никогда и не смотрел. Как будто моя история была ошибкой в наборе текста, удалённой до того, как её успели перечитать. Нет ни прошлого, ни будущего. Есть только обломки того, что я когда-то называла собой. Моя улыбка на обложке. Мои плечи в чужом кадре. Мои слова, которые я писала, надеясь, что кто-то поймёт.       И всё это — больше не моё. Даже воспоминания, кажется, предают. Размываются. Исчезают. Я тянусь к ним, как к спасательной нитке, но она — иллюзия. Рассыпается при прикосновении. Хотелось верить, что любовь делает нас настоящими. Что если кто-то держал тебя за руку, если кто-то когда-то шептал твоё имя — ты не исчезнешь. Но сейчас… даже это кажется выдумкой. Здесь нет ни имён, ни рук. Только белое — без источника, без направления. И я в нём — не актриса, не модель, не чья-то подруга, не дочь, не «Ни-ччи». Я — эхо без звука.       Но где-то в этой тишине, в её самой глубокой точке, всё ещё бьётся одна-единственная мысль. Не громкая. Не героическая. Просто упрямая, как стебель, пробившийся сквозь трещину в бетоне: а вдруг кто-то всё ещё зовёт меня по имени?       Где-то в глубине себя я тянусь к звуку. Не к голосу, нет — к самому факту, что кто-то зовёт. Как если бы в бескрайней тьме вдруг качнулся фонарь — не достаточно яркий, чтобы осветить путь, но достаточно, чтобы понять: путь есть. И я — ещё здесь. Пусть как идея. Как намерение. Как трещина в пустоте. Меня зовут. Не сканер, не прибор — человек. И если человек помнит, значит, я не исчезла полностью. Значит, что-то во мне ещё способно откликнуться. Пусть даже без тела. Пусть даже без голоса. Я чувствую, как мысль пульсирует в этом вакууме — упрямая, как сердце, которое отказывается сдаваться.       Имя обнажает старые раны. Я не просто слышу его — я вспоминаю, как оно звучало в разном тоне. Сухо — от учителя. Ласково — от мамы. Укоризненно — от Сацуки. И тихо, в полусне — от него. От Рёты. В тех моментах, когда всё было по-настоящему. Когда его рука находила мою без слов, когда дыхание становилось синхронным, а мы были одной линией. Я жила не для сцены, не для камер. Я жила, чтобы в его взгляде узнавать себя. Чтобы в его смехе слышать, что я не потеряна.       "Шоковое состояние…"       "Давление падает!"       Но сейчас — никакого смеха. Никаких рук. Только попытка вспомнить, какой была я тогда, когда меня звали по имени, а я — откликалась. Не потому что надо. А потому что верила: кто-то действительно видит. Не образ. Не обёртку. А меня — настоящую. И теперь, в этой безвременной белизне, я внезапно понимаю: я всё ещё хочу быть узнанной. Не как героиня, не как объект восхищения. Как человек. Просто человек, который хочет, чтобы его ждали.       "Она уходит."       "Держим. Вливаем!"       Язык знакомый, но смысл ускользает.       "Реанимацию, живо!"       "…не сдавайся…"       Каждое слово, доносящееся до меня, разрывает плоть этой пустоты. Я не знаю, тело ли ещё живо. Я не знаю, где граница между сознанием и биением сердца. Но я слышу: не сдавайся. И это — не приказ. Это мольба. Это голос, который дрожит, потому что боится потерять. А если кто-то боится потерять меня, значит, я ещё есть. Я — значу. Не для всех. Но для кого-то одного. А этого уже достаточно, чтобы не раствориться.       Я не чувствую слёз — их не может быть здесь, где нет ни глаз, ни щёк. Но ощущение, что они есть, скапливаются внутри, как задержанный в облаках дождь. Мне не больно. Мне тяжело от того, что боль — недоступна. Я не могу даже страдать полноценно. Только ждать и надеяться, что голоса снова пробьют этот стеклянный купол. Что одно слово, брошенное снаружи, отзовётся внутри. Что имя, которое звучит сейчас, станет якорем.       Я хочу сказать, что я здесь. Что я слышу. Что я не ушла. Но у меня нет рта. Нет лёгких. Нет даже шёпота.       "Ника. Слышишь?"       Имя — как звон. Оно больно отдаётся внутри, застревает и ломается, как зазубренный ключ в проржавевшем замке. Принадлежит мне — и одновременно чужое.       Я — это имя?       Или я — всё, что осталось после него?       И вдруг тело начинает возвращаться. Не резко — не в киношном «вдохе». А медленно, мучительно. Каждая клетка прямо кричит от того, что ещё жива. Что-то давит на грудь. Что-то сжимает кисть. Шея… болит. Глухо. Густо.       "Мы её стабилизируем. Не отпускаем."       Но я чувствую — я ухожу. Это чувство отдалённо напоминает мне дни после тренировок, когда ты вспотел на тренировке, пришёл домой и лёг в ванную с тёплой водой, и твои мышцы постепенно расслабляются, и ты скатываешься в сон…       "Николь-сан. Пожалуйста."       Я рассыпаюсь пеплом в небытие, пока эти серые хлопья не окрашиваются в оражнево-золотой цвет. Закатное солнце скользит по баскетбольной площадке Тейко, выделяет глубокие тени в желобах по краям. Кеды натирают пятки. Воздух пахнет пылью, жвачкой и цветущей в школьном сквере азалией. А передо мной — Дайки. Он заливается хохотом, когда сидит на полу. Тейко никогда не скупилась на имидже школы. Я падаю следом за Дайки, приземляюсь на акриловое покрытие и ловлю от него пас, заваливаясь на спину.       — Ха-ха, Нико-чан, ты и вправду думала, что сможешь обыграть меня?       Сердце щемит в груди, и та я, настоящая, семнадцатилетняя, почти плачет от боли. Как же так произошло, что сейчас, когда я смотрю на повзрослевшего Дайки, я шорохаюсь и пытаюсь не пересекаться с ним лишний раз взглядом.       — Я почти тебя поймала! — кричу в ответ, и мой голос срывается от азартного злого восторга.       Я - внешний наблюдатель. Двенадцатилетняя я кидает мячик обратно Дайки в руки, в моих взъерошенных волосах застревает листик, сорвавшийся с ближайшего дерева глицинии.       Он ловит мяч, подкидывает куда-то за себя, и тот с глухим хлопком влетает в кольцо.       — Почти не считается, малышня. Ты слишком лёгкая. Движения читаются за километр.       Я вытираю нос рукавом. Сердце колотится. Лицо горит.       — Может, ты просто слишком тяжёлый, чтобы понять мои хитрости.       Он смеётся ещё громче и встаёт. Потом неожиданно протягивает руку:       — Ещё один раунд? Или сдашься?       Я хватаюсь за его ладонь, и он резко подтягивает меня вверх.       — Ага, обломись! Требую реванш!       Мир сужается до ударов мяча об асфальт, дыхания, искры между насмешкой и уважением. Мы не друзья в том привычном, обыденном смысле. Мы — противники.       …всё это исчезает. Мир, где был Дайки, где воздух пах пылью и победой, расходится кругами.       Пустота сжимается вокруг плотным холодным коконом, а мысли слишком громкие. Они звенят тревожным колоколом, и с каждой новой вспышкой сознания внутри всплывает понимание: всё, чем я была, всё, к чему стремилась — теперь кажется смешным, абсурдным и ненужным. Мечты о съёмках. О роли, что изменит мою жизнь. О глянцевых обложках. О длинных интервью, где я, наконец, звучала уверенно.       А теперь?       Где здесь, в этом безвременье, нужен твой профильный свет? Кому интересны истории про девочку из России, ставшую кем-то на чужой земле? Зачем? Кому?       Я — никому.       Мысли предательски холодны. Ровны. Они — не утешают. Скорее, объясняют. И от этого становится только страшнее.       Может, я правда умерла. Может, это и есть конец.       "Давление падает. Шок. Уводим."       Я не понимаю, откуда доносится голос и кто его произносит. Или… произносит ли вообще?       Где-то очень далеко… кто-то тянет меня назад. Улыбка выходит неосознанно. Не потому, что я её вызвала — потому что она всплыла сама, как дыхание после долгого ныряния. Тёплая, настоящая, детская. Вода течёт по вискам, струится по шее, смешивается с пеной, уносит с собой липкие воспоминания боли, страха, одиночества. Кажется, если закрыть глаза — исчезнет всё плохое. Будут только цикады, запах мяты, воробей, севший на перила, и мамины пальцы, осторожно разбирающие мокрые пряди, как сокровище. Никаких экзаменов, подиумов, сцены, сломанных ночей, обескровленных утр. Только этот миг, в котором я существую без ожиданий. Без давления. Без страха, что быть собой — это ошибка.       — Сиди тихо, Ника. Сейчас холодная пойдёт, только не пищи.       Всплеск — и на голову обрушивается струя воды. Резкая, звонкая. Я автоматически втягиваю шею, как когда-то, в том лете, где всё было просто. Старый рукомойник с хриплым скрипом выпускает воду, мама аккуратно держит меня одной рукой, другой — вспенивает шампунь в волосах, массируя кожу.       — Слишком сильно?       — Нет, нормально…       Крохотная веранда бабушкиного дома, облупившаяся зелёная краска. Комары кружат над тазиком. А мама — солнце в халате. Когда я открываю глаза, она смотрит на меня и смеётся, убирая с моего лица мыльную пену:       — Красавица моя, русалка ты деревенская.       Я снова — ребёнок.              Я не знаю, как долго длится это видение. Оно не требует времени. Оно живёт вне него. Как отпечаток света на внутренней стороне век — сохраняется, даже когда давно прошёл закат. В этом маленьком воспоминании нет трагедий. Ни финалов. Ни потерь. Всё ещё впереди, всё возможно. И, возможно, именно это делает его таким невыносимо ярким: оно принадлежит тому, кем я была до того, как научилась бояться. До того, как научилась выбирать между собой и тем, кем надо казаться.       Но вот оно начинает исчезать. Не рвётся — а тонко расслаивается листком, слишком долго лежавшим в воде. Смех матери становится шёпотом. Капли — пылью. Свет — бесцветием. Я чувствую, как воспоминание, это убежище из лета, отпускает меня. Не выталкивает. Просто… даёт понять, что я не могу остаться. В детстве — не задерживаются. Его можно носить в себе, как кулон на шее, но нельзя снова стать той, кто смотрел вверх, ловя солнечные блики в ладони.       Я бы хотела остаться. На этой веранде. В этом лете. Среди жужжания москитов и запаха железа, где любовь не требовала доказательств. Где мир был маленьким, но надёжным. Но где-то — в другой реальности — кто-то зовёт. Кто-то ждёт. И я чувствую, как воспоминание само ведёт меня к выходу. Мама, вытирая мои мокрые волосы полотенцем, шепчет: «Иди. Ты справишься. Уже можешь».       Другая вода. Не шумный рукомойник и не комариный звон — а гладь озера, широкого, тёмного, с зеркальной поверхностью, колеблемой только моими неловкими движениями. Берег — где-то за спиной, заросший осокой, с редкими пнями, поросшими мхом. Воздух — пахнет водорослями, мокрым деревом и лёгкой прохладой вечереющего лета. Вода холодная, словно только что растаявшая. Она жалит кожу, но я уже привыкла к этому уколу, к этому ощущению преодоления, которое приходит вместе с погружением.       Папа рядом. По пояс в воде, мокрая футболка прилипла к спине, волосы слиплись на лбу. Он улыбается — не той сухой, рассеянной улыбкой, что обычно между делом, а широко, глубоко, с прищуром, от которого глаза становятся почти мальчишескими. Смех вырывается у него легко, с хрипотцой, как у человека, который наконец может дышать полной грудью. Это — его настоящий голос. Без телефона в кармане, без чужих имён, требующих решений. Только он. Только я. Только озеро.       — Не бойся, Ник. Дыши, — говорит он и тёплой ладонью поддерживает под грудью, когда я снова путаюсь в собственных ногах. — Смотри — руки вот так. Не махай, а толкай. Мягко. Блин, Ника, ты бьёшь воду, а не пытаешься плыть!       Его пальцы — как якорь. Но не удерживающий — направляющий. Он не толкает, не заставляет. Он ждёт, пока я сама сделаю выбор. Пока поверю. Пока рискну.       Я снова пробую. Гребу — неловко, с плеском, прямо как щенок. Брызги летят в лицо, волосы липнут к щекам, рот то и дело захлёбывается. Но он не вмешивается. Только рядом. Следит. И в какой-то момент я чувствую: его рука больше не держит. Он отступил. Он дал мне свободу. И тогда — я плыву. Медленно. Неуклюже. Но — сама. Сквозь холод. Сквозь страх. Сквозь воду, которая теперь не пугает, а принимает. Как будто озеро, как и папа, всё это время просто ждало, когда я поверю в себя.       И когда я доплываю до обломка старого плота, вцепляюсь в него и перевожу дух. Я поворачиваюсь, и он показывает мне большой палец. И в этот момент я знаю: я сделала это. Сама. Но он — был рядом.       Берега озера расступаются, и я лечу вниз с водопада, пока не приземляюсь на татами.       От глиняной курильницы в форме скалистого водопада поднимается лёгкий дымок с приятным сандаловым ароматом, растворяющимся почти сразу в воздухе. Сейджуро аккуратно опускает с дощатого пола террасы ноги, чтобы не соскользнули гэта. Ловить обувь в озере, которым стал задний двор, ему совсем не хочется. Гравиевые дорожки размылись и покрылись водой до уровня щиколоток, декоративный пруд давно переполнен. Ещё немного, как кажется, и всё – золотистые рыбки кои выплывут за его пределы. Сезон дождей в Токио должен был начаться только через три недели, но уже сейчас настоящий потоп – клерки из небесной канцелярии что-то напутали, открыли небесные хляби и забыли отрегулировать поток. Смотря на то, как с крыши веранды срываются капли, я думаю о том, как скоро кончится дождь и стоит ли мне просить папу забрать меня из поместья Акаши.       Тринадцатилетняя я сижу на татами, подогнув ноги. Рядом — аккуратный столик, а за ним — Сейджуро Акаши. Он безупречен: ровная спина, руки сложены перед собой, взгляд сосредоточенный. Перед нами доска с фигурками сёги — партия в самом разгаре, хотя я почти уверена, что проигрываю.       Сейджуро поднимает глаза. Молчит какое-то время. Потом слышу:       — …останься.       Я не понимаю — к чему это. Он смотрит не на меня, а сквозь, мимо. Он знает, что я не здесь. Что я — уже не в его мире. Что я где-то между. Это то, что называется лимб?       — Ты не обязана быть сильной всегда. Позволь себе сломаться. Мы подождём. Я подожду.       Фигурки сёги плывут перед глазами. Чай в чашке горчит оттенком жасмина. Я тянусь к нему — и не могу дотронуться. Рука проходит сквозь чашку, как сквозь иллюзию. Потом я пытаюсь коснуться Сейджуро, но не получается. Я слышу от миража:       — Не уходи.       Терасса, как нарисованный мелом на доске домик, стирается махом. Листья стоящего рядом клёна сгорают в воздухе. Фигурки сёги растворяются в белом свете.       Где-то вдалеке, будто через сто стен:       "Давление падает."       "Подключайте ещё один шунт."       "Четвёртая минута, подайте адреналин."       "Зрачки не реагируют…"       Кто это? Про кого они говорят? Это… я? Но я плыву в тёплой воде, и кто-то кричит с берега, но звук долетает искажённо, с задержкой.       "…теряет кровь…"       "…шея… яремная вена…"       "Ещё немного, держите её…"       Я не чувствую тела. Но всё равно больно. Не физически — боль в другом: меня медленно стирают ластиком. И в этой стерильной пустоте, белой и звенящей, я вдруг вспоминаю, как на уроке рисования в Тейко я однажды стерла контуры лица на своём автопортрете — и не смогла их восстановить. А если я — это тоже портрет? А если меня уже невозможно нарисовать обратно?       Я ускользаю. Я не хочу, не хочу, не хочу. Я же не могу так просто уйти…       Очередное воспоминание врезается ослепительной вспышкой:              Рёта смеётся. Заливисто, с этой своей лёгкой хрипотцой, от которой всегда щекотно внутри. Потом — запах. Лемонграсса, соли и чего-то солнечного, как у свежевыстиранной рубашки, что сохла на балконе в ясный день. Я вижу тот день. Сквозь белый свет, как через запотевшее стекло. Мы сидели на крыше школы. Было ещё прохладно — начало марта, ещё зима, но солнце по-весеннему тянулось к коже. Он протянул мне коробку с соком, по привычке надорвав трубочку заранее.       — Ты сегодня всё утро хмуришься, — заметил он. — Что случилось?       Я тогда пожала плечами. Наверное, опять что-то навалилось — учёба, съёмки, давление. Но сказала я совсем другое:       — А ты когда-нибудь думал, что всё, что ты делаешь, может быть зря?       Он молча жевал свою трубочку. А потом, не глядя, вздохнул:       — Бывает.       Пауза.       — Но когда я рядом с тобой, всё кажется не зря.       Я тогда отмахнулась. Усмехнулась. Как всегда — через шутку, чтобы не расплескать слишком много.       Я хочу…       Нет, не просто хочу — должна. Вся моя суть скручена в одну нить, натянутую в его сторону. Вернуться к нему. К голосу, что звучал в моей голове нотой, от которой зависит вся мелодия. К глазам, в которых было солнце, даже когда мир вокруг рушился. К рукам, которые всегда находили мою ладонь, даже в самых тёмных снах. Но пока — тишина. Пока — я снова застываю, как зверёк в чаще, чутко ловящий вибрации земли.       Я жду.       Просто потому, что не могу иначе. Прислушиваюсь — не ушами, а внутренней кожей памяти. Он ведь зовёт меня… правда? Я почти слышу: тихо, как ветер, играющий в листве, — его голос. Не чётко, не громко, но с той настойчивостью, которая пробуждает. Рёта. Он не может… Он не умеет отпускать. Не тогда, когда держал меня за руку, пока я дрожала после кастинга. Не тогда, когда закрывал собой от камер, и даже не тогда, когда смотрел с уверенностью, что знает меня лучше, чем я сама. Он держит меня и сейчас. Пусть я не чувствую пальцев — связь остаётся. Прозрачная. Упругая. Настоящая. Я знаю: он там. И я — всё ещё его слышу.       …и в этом молчании, в этом безграничном белом безвременье, память выныривает снова — яркая, с шумом, с рёвом зала и грохотом сердец. Это был финал. Наш второй национальный. И первый для Рёты. Время тогда шло по-другому — не минутами, не четвертями, а вспышками. Тяжёлым дыханием в груди, скрипом подошв по паркету, ударами мяча об пол, которые били точь-в-точь с моим пульсом. У нас была последняя атака. Я помню, как вытираю ладонью вспотевший лоб, оглядываю парней: Дайки сосредоточен, Мидорима стоит, вытянувшись, как струна, Мурасакибара зевает — или делает вид. А Акаши — просто смотрит.       Времени нет. Секунда. Полсекунды. Рёта открывается — но слишком поздно. Дайки делает всё за него.  Резкий поворот. Прыжок. Бросок. Мяч уходит в кольцо под звук сирены. И зал взрывается. А я стою около скамейки и не могу понять: это победа? Это — сейчас? Рёта сбивает меня с ног, закручивая в объятии. Он смеётся, захлёбывается криками:       — Мы сделали это! Ни-ччи! Мы сделали это!       И всё вокруг — шумит. Лица, вспышки, Сацуки, обнимающая Дайки. А потом Дайки даёт мне пять, с силой, от которой немеют пальцы.       Они стоят единой шеренгой. Сейджуро держит кубок — тяжёлый, реальный.       И сейчас, здесь, в этой невозможной тишине, мне хочется коснуться его снова. Почувствовать металл под пальцами. Услышать голос Рёты в ухо. Почувствовать, как мои ноги дрожат от счастья, а не от того, что я не чувствую тела вовсе.       Почему же сейчас я — ничто? Почему всё это — мираж?       "Давление падает…"       "Готовим вторую порцию…"       "Протокол экстренного вмешательства, живо!"       "Сердце… не теряем ритм!"       Я не понимаю, к кому они обращаются. Кого спасают? Где я? Но с каждой фразой нутро дрожит — снова есть. Его возвращают. А потом — женский голос. Чистый, строгий, полный боли и жизни. Он звучит совсем рядом, в груди, в голове, в самом-самом сердце.       "Николь, слышишь меня? Не уходи. Пожалуйста. Мы делаем всё, что можем. Но ты… ты должна бороться."       "Ты ещё не закончила. Ты слышишь меня, девочка?"       "Ты сильная. Ты справишься."       "Только держись. Только не отпускай себя."       Я хочу ответить. Сказать, что слышу. Что я здесь. Что я рядом. Пожалуйста! Я здесь! Не отпускайте меня!       Но меня не услышат, как бы я ни кричала. Я бреду на новый запах. На нечто такое, что пахло смехом, подушками и лосьоном с клубничным ароматом.       — Сиди спокойно, — строгая Сацуки, сжатая кисточка в руке. Она прищурена, склонилась надо мной. — Ты двигаешься, Ника-тян, я не выведу контур. Хочешь, чтоб у тебя одна половина рта была на лбу?       — Я просто дышу! — фыркаю. — Это законно вообще?       Юная я сидит в её старой футболке, она с тюбиком помады в зубах. Смеётся. Пахнет лавандой и лимонным рамунэ.       — Нет. Сегодня дышать запрещено, — отвечает она с видом профессионального визажиста и приклеенной кошачьей повязкой на макушке.       Нам по четырнадцать. За окном — ночь. Одна из тех, когда родители уехали за город, а квартира превратилась в храм девичьей анархии: пицца, роллы, фрукты, блестки, сериал на полную громкость. Сацуки перебирает мои волосы, щёлкает тушью, затем — смех, когда она примеряет мои шорты, а я пытаюсь застегнуть её платье на спине и ломаю ноготь.       — Это не на мой рост! У тебя всё маленькое! Как ты в этом двигаешься?       — Я просто не ем после семи.       Мы падаем на подушки, и всё, что остаётся — подрагивающий свет гирлянды, её руки, тёплые и уверенные, и губы, нарисованные слишком ярко, потому что это мы — и потому что для кого ещё наряжаться, как не друг для друга?       Потом — меняемся одеждой. Сацуки надевает мою чёрную рубашку из сумки, я — её голубую пижаму с кроликом. Мир тогда был простым. И я была счастлива.       Сама реальность начинает расшатываться, трещать от напряжения.       "Третья остановка сердца…"       Голос звучит сквозь вату. Но я слышу. Слышу. И понимаю. Я в ужасе. Это что, всё происходит со мной? Какая третья остановка?!       "Сердце не запускается. Мы теряем её."       Я хочу зажмуриться, но у меня нет век. Нет глаз. Только мысль. Только разум, застигнутый в пустоте, как бабочка в янтаре. И… злость.       "Может… стоит отпустить?"       Что?! Внутри меня что-то вспыхивает. Остро. Ярко.       — ВЫ ОХРЕНЕЛИ?! — кричу я, захлёбываясь от ярости. — Я ЗДЕСЬ!       Пустота сжимается вокруг. Я кричу снова — до хрипа, до боли, которой нет, но которая чувствуется всеми фибрами моего несуществующего тела:       — Я ЖИВА! Я НЕ ГОТОВА! Я НЕ ЗАКОНЧИЛА!       Я не знаю, слышит ли кто-то. Я не знаю, куда направлен мой голос. Но я рву его из себя — во всю глотку, с такой чуждой мне силой, потому что это последний шанс.       — Не смейте решать за меня! Не вам! Не сейчас!       "…попытка запуска… ещё одна…"       Я хватаюсь за эти слова, как утопающий за верёвку. Как за последний шаг в пустоте, ведущий обратно в нечто тёплое.       "Разряд."       "Пошёл импульс."       "Есть… отклик? Нет, асистолия."       Я ещё здесь. Я всё ещё здесь. Пожалуйста, не отпускайте меня…       Голоса над головой рвутся на фразы:       "Есть пульс!"       "Давление поднимается!"       "Держим!"       Я ощущаю их как прилив. Как солнце сквозь кожу. Я… вспоминаю себя.       Ника. Николь Левицкая. Модель. Девчонка с балкона на третьем этаже. Юная стритболистка и недоучка. Чайный воробей, любимая дочка, подруга, сумасшедшая ученица, которая верила в чудеса.       Я кричала в пустоте — и кто-то услышал.