Глава 4 — Слепые улицы

      Ночи не приносили облегчения. Ни одна из последних. Сон отступил так далеко, что Шун уже не пытался его догнать. Трое суток он не смыкал глаз, если не считать редких минут, когда тело отключалось прямо за столом или в машине. Он продолжал копать — один, методично и упрямо, с маниакальной решимостью, будто всё ещё был частью официального расследования. Он вышел на след трёх подозрительных сделок — те же схемы, те же подписи, тот же тонкий почерк, присущий старым операциям клана Мугунхва. Замены поставок, исчезновения свидетелей, перемещения запрещённых реагентов через фирмы-призраки. Всё выглядело так, словно клан действительно оживал, но делал это с той же осторожной виртуозностью, за которую когда-то и стал легендой.       Только вот Мии не было. Ни одной цифровой зацепки, ни кадра с камер, ни мельчайшего намёка на перемещение. Он проверил базы аэропортов, вокзалов, границы, даже неофициальные каналы. Будто её вычеркнули из мира или стерли вручную. Каждая ночь под холодным светом мониторов, среди папок, распечаток и колеблющихся теней памяти, где Нэо улыбался ему — ещё тем, настоящим — только усиливала злость. Не на себя — на неё, на ту, кто должна была быть ключом, но исчезла, превратившись в очередную призрачную фигуру в деле, полном теней и лжи.       Но иногда даже он сдавался, на какой-то миг. Очередной ночной отсчёт времени стёрся в тумане, и Шун не заметил, как уснул прямо за столом, головой опершись на согнутую руку. Кожа под глазами горела, пальцы онемели от напряжения, но сон всё же на мгновение прорвался сквозь броню. В этом коротком, обрывочном сне он снова увидел Нэо. Но не тем, каким привык вспоминать его в последние годы — холодным, отстранённым, с непроницаемым взглядом. Нет, перед ним стоял брат с тёплой улыбкой, той самой, что казалась навсегда утраченной. Он что-то говорил, мягко, едва слышно, и хотя Шун не мог разобрать слов, его сердце болезненно отозвалось — слишком живым, слишком настоящим.       Он проснулся резко, как будто обжёгся воздухом. Мониторы мигали, отчёты всё так же лежали на столе, но в груди осталось чувство, которое не отпускало. Щемящее, неоформленное, но тяжёлое. Не сомнение — горе. То, что он так старательно глушил, загонял под броню — теперь прорвалось наружу. И впервые за всё это время он позволил себе на миг почувствовать не гнев, не злость, не жажду разоблачения, а чистую, простую потерю. И боль от того, что Нэо больше нет. Шун провёл рукой по лицу, будто хотел стереть с себя не только остатки сна, но и всё то, что в этом коротком провале почувствовал — память, тепло, мягкую уязвимость, которая внезапно напомнила о себе слишком живо. Ощущение не ушло, оно цепко осело в груди, тяжёлым, тягучим дымом, который ни вдохом, ни усилием воли не вытолкнешь. Он откинулся на спинку кресла, медленно, с натужной тяжестью, будто даже тело отказывалось подчиняться. Запрокинул голову назад, закрыл глаза, стараясь ни на что не смотреть — ни на экран с отчётами, ни на папки, в которых так и не нашлось ни одной живой нити. Всё казалось пустым, выхолощенным, бесполезным. Губы пересохли, а в горле стоял невидимый комок. Он не плакал — давно уже разучился, даже если когда-то и умел. Но внутри будто что-то медленно ломалось: не хрустом, а трещиной, незаметной снаружи, но болезненно реальной.       Шун сжал кулаки. Один. Потом другой. До онемения пальцев, до боли в костяшках — как будто через эту физическую боль можно было вернуть себе прежний контроль, прежнюю ясность, прежнюю холодность. Словно силой удара по самому себе можно вытолкнуть обратно всё то, что зацепило сны. Он ненавидел это. Не потому, что стыдился, а потому что в этой слабости скрывалась истина: всё, что он делает, всё, что ищет — это не месть и не долг. Это отчаянная попытка повернуть время вспять, вернуть брата, вернуть себя: того, кто когда-то верил, что Нэо не может исчезнуть, что он — постоянен, как свет в окне. Но осталась только тишина. Только пустая комната, в которой не было никого, кроме него и той горькой решимости, которая теперь держала его на ногах, не позволяла чувствовать, не позволяла останавливаться.       А на другом конце горда, скрываясь всё в той же природной тени проснулась та, кого Шун так и не мог найти. Она пришла в себя не сразу — сначала пришло ощущение: не звуков, не света, а самого тела. Тяжёлого, будто налитого свинцом, и чужого, словно оно ей больше не принадлежало. Комната вокруг расплывалась, но знакомый потолок и запах деревянных стен возвращали ощущение того, что она всё ещё здесь, в доме Люка, в этой временной тишине, у края чего-то, чему она пока не могла дать имя. В висках стучало, во рту — сухо, но она дышала и была жива. Руки слегка дрожали, и стоило ей пошевелиться, как ткань простыни зашуршала слишком громко, обострив реальность.       Дверь приоткрылась мягко, без скрипа. Люк вошёл, неся в одной руке чашку с чем-то тёплым, а в другой — сложенное одеяло.       — Упрямая, — произнёс он, не осуждающе, скорее с оттенком усталого уважения. — Но ты выкарабкалась. Вопрос — надолго ли.       Он поставил чашку на тумбочку и бросил взгляд на её лицо — оценивающий, но не равнодушный. Где-то в нём всё ещё теплилось воспоминание о той женщине, что когда-то спасла ему жизнь, и отголосок этого чувства теперь прочно закрепился в его отношении к Мие.       — Отдохни. Силы тебе ещё понадобятся. Особенно если ты по-прежнему собираешься уехать.       Она снова медленно стала подниматься, чтобы принять сидячее положение, которое в этот раз отдавало тяжестью в каждом движение — не от изнеможённости, а от боли, растекавшейся и пульсирующей во всём теле.       Разум её зацепился лишь за одно слово «уехать». Она потянулась за кружкой также слабо и с тяжёлым дыханием, которое давалось с нагрузкой, равной чему-то намного большему, нежели обыденным движениям. Глоток, другой — дрожащие руки успокаивались промедлительно, голова отказывалась переставать гудеть. Радовало лишь одно: горло перестало режуще отзываться. Она удручённо вздохнула, переведя слегка, всего на толику виноватый взгляд на Люка.       — Я… не смогу уехать… — осипшим голосом начала она. — Теперь нет… Простите, Люк…       Он же не ответил сразу, лишь долго смотрел на неё. В его взгляде отражалось не удивление, не осуждение, а тихое разочарование — не в ней, а в том, что всё не закончится быстро и спокойно, как хотелось бы ему. Как, возможно, надеялась её бабушка. Он медленно выдохнул, устало и будто с лёгкой болью, словно только сейчас окончательно понял, что путь назад закрыт не только для неё, но и для него самого.       — Знал, что этим всё и закончится, — проговорил он, усаживаясь в кресло. — Хотя, если честно, надеялся, что хоть раз кто-то сделает всё по-простому. Но, видимо, не в этой семье, — он сцепил пальцы в замок, опустив взгляд куда-то на пол. — Помни: это твой выбор. Не бабушкин. Не мой. Твой. Я помог, потому что обещал. Но я не буду рядом всегда, Мия. Запомни это. Я не герой, не союзник, не наставник. Я просто выплачиваю старый долг, — он поднял на неё взгляд, серьёзный, уставший. — Так скажи: что изменилось?       — Если… я правильно понимаю, — она вдохнула полной грудью, — как и сказала бабушка, мой организм уже начал пускать яд в самого себя… — её взгляд слово смирялся с происходящим, но и принимать до конца его не хотел. — Настойки у меня больше нет, доступа к дому, где остался какой-то запас, тоже. Ваш резерв я почти за раз опустошила… А эмоции пока выше нынешнего уровня я контролировать не умею, значит, и риск умереть у меня повышается…       На мгновение в комнате повисла тишина, тягучая и сложная в мыслях, что таила под собой.       — Если я уеду, — с новым вдохом заговорила она, — это мне поможет лишь не сесть в тюрьму. Но я должна знать больше, потому что теперь за мной некому приглядывать, некому оберегать и спасать. Только мне.       Голос стал решительнее, увереннее, ознаменовал её внутреннее желание перераставшее в путь с конкретной целью, которая лежала через долгую, многогранную и запутанную дорогу.       — И я сейчас подумала о свойствах своего тела, — она перевела серьёзный взгляд на Люка, — они опасны, а я даже не знаю, какие конкретно способности есть и как они могут влиять на окружающих. Значит, я не только себя погубить могу, но и кого-то… Этого я не хочу.       Люк выслушал молча, ни разу не перебил, не отвёл взгляда, только кивнул один раз — коротко, как будто подытоживая не столько её слова, сколько весь путь, который она уже прошла, чтобы прийти к этим выводам. В его лице не было облегчения, и в голосе — ни нотки «я же говорил». Он просто принял её выбор, как принимает погоду: неизбежно, без иллюзий.       — Тогда не трать время, — сказал он спокойно. — У нас есть пара дней, прежде чем слухи доберутся сюда. После — ты либо исчезаешь, либо готовишься к встрече с теми, кто будет искать тебя не с вопросами, а с приказами. Начнём с базы. Расскажу, что знаю. Всё, что оставила твоя бабушка — изучай. А потом решим, куда двигаться.       Он встал и потянулся, словно сбрасывая с плеч ту часть усталости, которая не была связана с Мией, а только с временем. Затем добавил уже у двери:       — Добро пожаловать в реальность, девочка. Здесь вопросы не заканчиваются. Они только становятся жёстче.       — А говорили, что только долг исполняете… — тихо, с доброй усмешкой сказала она, как только дверь за ним закрылась.       День двигался медленно, будто нарочно растягивался, давая Мие время переварить каждую крупицу нового знания, каждый обрывок воспоминаний, всплывающих в голове. Она долго сидела у окна, не смотря на улицу, а в саму себя. Пальцы привычно скользили по чашке, уже давно остывшей, а мысли медленно возвращались к услышанному — к письму бабушки, к словам Люка, к срыву её собственного тела. Иногда она вскакивала, будто вспоминая что-то важное, но каждый раз останавливалась: границы разума были тонки, их легко было перешагнуть, если действовать слишком резко. Её прежняя жизнь, такая будничная и простая, теперь казалась иллюзией. И среди всей этой новой реальности Мия отчётливо понимала — назад дороги нет.       К полудню она вновь позвала Люка. В голове выстраивалась цепочка: клан, слухи, её кровь, ложные доноры. И чтобы понять, как действовать, ей нужно было больше, больше фактов, больше прошлого и хоть какой-то план на завтра. А когда он вошёл, она уже стояла, опершись руками о стол, за которым ещё вчера едва держалась на ногах.       — Люк, — начала она, обернувшись. — Вы сказали, что у нас всего пара дней и что мне нельзя светиться. Но мне нужна информация, — её взгляд стал пронзительно серьёзным. — У меня есть предположение, как моя кровь могла оказаться на месте убийства. Но перед этим… Что вы знаете о семье Асано? И о смерти моих родителей?       Он прислонился плечом к дверному косяку, сложив руки на груди. Некоторое время он молчал, будто решая, с чего начать — и стоит ли вообще говорить.       — Семья Асано, — произнёс он наконец, — имя громкое. Не только в подполье. Для широкой публики они — закон, порядок, острый меч в руках правосудия. Вампиры с репутацией охотников, которые не просто ведут дела — они зачищают. Быстро, чисто, без остатка, — он сделал пару шагов вглубь комнаты, по-прежнему не отводя взгляда. — Их целью тогда был ваш клан и не просто как объект правосудия. Говорили, что Хаору и Саёри Асано — родители тех самых двух братьев — получили негласный приказ: не привлечь, а уничтожить. Стереть без права на продолжение рода и без шанса для наследников. Клан Мугунхва должен был стать легендой прошлого.       Он на секунду замолчал, будто вспоминая детали.       — Все знали, что у твоих родителей тогда шла очень важная сделка. Никто не знал, с кем именно, но ставки были высоки, клан был на пике. Именно в этот момент до них добрались Саёри и Хаору. Началась так называемая «великая перестрелка» — иронично, учитывая, что там были не только пули. Силы были неравны, и результат ты знаешь. Твои родители погибли. Ходили слухи, что с ними и твой брат — Кан. Но я до сих пор не уверен, было ли это правдой. Подробностей почти нет, отчёты засекречены, свидетелей не осталось, — он опустил взгляд, голос стал ниже. — После этого всё пошло под откос, клан затих, рассыпался. Твоя бабушка исчезла вместе с тобой. И если бы не недавние слухи и смерть Нэо, я бы и сам решил, что вы — лишь пыль на страницах старого дела.       Мия внимала услышанное тихо, чётко, с предельной концентрацией, на которую была способна.       — Старший брат.? — тихо спросила она, вновь растерянно нахмурившись. — Кан… — она произнесла его имя медленно, словно впервые пробуя на вкус, пропитанный незнакомым, отобранным семейным теплом. — Эта семья… Они забрали у меня всех? — в голосе пробежала дрожь и отчаянная попытка не верить. — Я… понимаю, что моя семья не были хорошими людьми… Но это же моя семья… Которую я так и не узнала из-за них, — в глазах промелькнул холод, а в словах сталь принятия и полного осознания. — Вы знаете, как зовут младшего брата? — твёрдо спросила она.       Люк кивнул, медленно и без тени сомнения.       — Шун. Шун Асано. Младший из сыновей. Сейчас — тот самый детектив, с которым ты уже знакома. Его брат, Нэо, был главным по делу о кланах, прежде чем…       Он ненадолго замолчал, но быстро взял себя в руки, не давая эмоциям взять верх.       — Прежде чем его нашли мёртвым. Именно из-за этого дело снова всплыло и именно поэтому ты попала под удар. Убийство одного из братьев Асано — это не просто инцидент. Это вызов для всей системы. И пока Шун дышит, он не остановится. Ни перед чем, — он посмотрел ей в глаза. — И ты должна это понимать, если собираешься искать правду. Особенно если она окажется куда темнее, чем ты готова принять.       Мия услышала его — отчетливо и ясно, а внутри родилось что-то новое, до селе не знакомое ощущение. Это была ярость. Тихая и всё ещё дремлющая, но пробуждающаяся парящей над ней ненавистью, порождённой длинной историей, которая закончилась для неё, так и не начавшись.       — Теперь мне становится понятно, откуда в нём было столько уверенности, что я убила его брата, — безэмоциональным оттенком произнесла она. — Насчёт зацепки, — она кивнула, как бы напоминая себе о ней и возвращаясь к насущному. — Чуть больше двух недель назад ко мне приходили волонтёры из одного донорского центра. Сказали, что у них проходит неделя помощи и они ходят по домам, ищут добровольцев сдать немного крови. Я не отказалась, думала, что это благое дело… Нужно проверить, куда ведёт этот центр.       Люк нахмурился, не сразу ответив. Видимо, он уже предугадал часть сказанного, но услышать это вслух заставило его встать с места и подойти к шкафу, где хранились старые коробки, техника и стопки бумаг.       — Вещей у тебя, как я понимаю, совсем нет, — пробормотал он, выуживая из ящика старенький смартфон. — Вот, на нём нет ничего лишнего, но симка рабочая. Позвонить сможешь. Название центра помнишь? — он протянул ей телефон, не скрывая серьёзности. — Если это была подстава, то они наверняка оставили след. Даже самый тонкий. Мы можем вытащить из этого что-то, если повезёт. Или хотя бы поймём, кто к тебе тогда пришёл.       Люк отошёл к столу, достал блокнот и ручку, бросил рядом.       — Пиши всё, что помнишь. Внешность, одежда, как говорили, чем пахло — не важно. В таких делах мелочи могут быть всем.       Мия кивнула и тут же села за стол, начав писать всё, что помнила, не теряя ни секунды. Она вспомнила, как женщина, казавшаяся старше, с аккуратной причёской и вежливым голосом заполнила с ней анкету. Как второй, молчаливый парень в очках установил оборудование. Как пахло лёгким мятным одеколоном и чем-то похожим на медицинский спирт. Как быстро и уверенно они свернули всё после — и как забылись их лица в череде обыденных событий. Удивительно, насколько легко можно стереть важное, если оно подано в спокойной, привычной обёртке.       Они с Люком установили дату прихода, нашли сайт центра и номер телефона. Он одобрительно кивнул и жестом показал ей на телефон. Она позвонила, разговор длился не больше трёх минут, но этого хватило, чтобы внутри всё будто оборвалось.       — Они ничего не проводят, — её голос был тихим. — Ни обходов, ни акций. Никогда.       Люк ничего не сказал, только хмыкнул, будто и не ожидал другого. Лишь глухо добавил:       — Вот и первая ниточка.       — И что теперь? — она посмотрела на него с надеждой. — Они попросили заполнить меня анкету, значит, так и поняли, что я именно та, кто им нужен, — её пальцы негромко постукивали по поверхности стола, размеренно и глухо.       Люк почесал подбородок, на секунду задумавшись.       — Если анкету действительно забрали, значит, они знали, за кем приходят. Либо очень удачно попали. Но скорее — первый вариант. Случайности здесь быть не могло. Ты не просто оказалась под подозрением — тебя подвели под удар, Мия. Точно, планомерно, — он подошёл ближе, опершись руками о стол. — Я попробую пробить, через какие руки могли уйти эти данные. Может, кто-то из старых каналов, чьи имена ещё остались у меня в памяти. А ты пока собери всё, что можешь вспомнить. Даже если кажется мелочью. Сейчас мы не охотимся, а отыскиваем след в пыли. И каждый отпечаток может быть решающим.       Она сосредоточенно смотрела в одну точку в столе, как если бы в нем можно было просверлить дыру, что прольёт свет на всё происходящее. Она скрестила руки на груди и медленно облокотилась на спинку стула, скрипнувшего под весом и старостью.       — К дому Нэо мне явно не пробраться… — размышляла она вслух. — Значит, пока надежда только на ваши связи, — она посмотрела снова на него.       Люк на это ничего не ответил — лишь коротко кивнул и вышел из комнаты. Его шаги по коридору затихли быстро, оставив дом в том самом, почти неуловимом покое, который обволакивал с непривычной тяжестью. А Мия снова осталась одна, пока день медленно клонился к вечеру. Она пыталась собраться с мыслями, но чем больше обдумывала, тем сильнее внутренне уставала. Информация словно наслаивалась друг на друга, и казалось, что за каждым ответом стоит ещё тысяча новых вопросов. Она листала бумаги, вновь перечитывала письмо бабушки, возвращалась к блокноту, в котором изложила воспоминания о «донорах». Но ничего нового не всплывало.       Ощущение одиночества становилось всё более ощутимым. Оно не пугало, нет — скорее напоминало, что теперь она действительно сама за себя. Пространство вокруг будто замерло, часы перестали ощущаться, и лишь тёмные полосы сумерек за окнами напоминали, что время всё же идёт. Она сидела на полу, окружённая листами и папками, подперев щеку рукой и глядя в одну точку на стене. Думать становилось всё труднее — усталость возвращалась, но не физическая, а та, что скапливается в груди. Внутри поселилась тишина, но она не была умиротворяющей.       Поздним вечером дверь вновь открылась, чуть слышно. В комнату вошёл Люк, на лице его отпечаталась лёгкая усталость, а пальцы сжимали свёрток бумаг и телефон. Он взглянул на Мию — ту самую, что за день стала совсем другой — и тихо сказал:       — Кажется, у нас кое-что есть.       Он бросил на стол тонкую распечатку, сложенную вдвое, и старенький телефон, с которого, судя по всему, только что разговаривал. Она потянулась к бумагам, но Люк остановил её взглядом.       — Не обольщайся, это не решение. Это тупик. Я пробил контакт, нашёл старый вход в реестр биологических заборов. По твоей дате и группе крови там действительно есть запись, — он выдохнул медленно, усаживаясь в кресло. — Но вот что интересно: этот файл не числится ни в одной официальной системе центра. Он существует… и при этом не существует, — он подался вперёд, сцепив руки в замок. — Значит, твои данные ушли в подпольную сеть. Там, где мы не найдём ни имён, ни заказчиков, ни маршрутов. Только пустоту и тени. И это означает, что нас сейчас просто обошли. Ловко и заранее.       Он на секунду замолчал, прежде чем устало закончить:       — Пока это всё, что у нас есть. Один след, а за ним — только тьма.       — Я не понимаю, — задумчиво наклонив голову вбок начала она спустя недолгую паузу размышлений, — в итоге, клан Мугунхва возрождается? Или всё же нет? — она снова взглянула в распечатку. — И если всё-так возрождается. Каким образом? Если наследница в виде меня сидит в горах и впервые о нём слышит? — она приподняла бровь, посмотрев на Люка, который вновь вздохнул, откинувшись в кресле и сцепив руки за головой.       — В этом-то и проблема, Мия. Всё указывает на то, что кто-то действует от имени Мугунхвы. Контрабанда, стилистика, следы… Но у меня нет доказательств, что это действительно клан в старом смысле этого слова. Может быть, остатки. Может быть, кто-то из бывших, кто решил возродить имя. Или — и это самый страшный вариант — кто-то новый, кто использует легенду как прикрытие, — он наклонился вперёд, глядя ей прямо в глаза. — А ты — да. Ты не знаешь ничего. Это видно. И именно поэтому всё так плохо. Потому что если ты не при делах, значит, кто-то очень хотел, чтобы ты оказалась в центре этого ада. Либо чтобы использовать, либо чтобы убрать. В любом случае — ты теперь часть игры, и выйти без последствий не получится.       Мия нахмурилась сильнее, мысли вновь зажужжали в черепной коробке, разъедая последние остатки логической цепочки.       — И везде не хватает информации, — обречённо проговорила она.       Слово «информация» всё продолжало звенеть в ушах, не переставая и нарастая с каждым вдохом. Она не понимала, где её взять, всё ещё хотела решить что-то не вмешиваясь, хотя бы не в подпольный мир. И вдруг её лицо сменилось внезапной расслабленностью и обескураженностью.       — Нет, только не так, — прошептала она, не веря самой себе.       Она медленно посмотрела на слегка удивленного Люка.       — У меня безумная идея. Но я не хочу к ней прибегать, — сразу заверила она. — Но если мне нужна информация и при этом я не хочу становиться частью преступного мира или вообще влезать в подполье сама… — она собиралась с силами озвучить мысль вслух. — Я могу пойти к Шуну Асано…       Люк поднял бровь. Реакция не была бурной, но в его взгляде читалась смесь удивления, недоверия и едва уловимого, почти братского беспокойства.       — Ты ведь серьёзно, — медленно произнёс он, будто до конца не веря, что она действительно готова на это. — После всего, что ты от него пережила? После того, как он… — он запнулся, не закончив, но в голосе прозвучало: «как он тебя допрашивал».       Он встал, прошёлся к окну и вернулся, будто надеясь, что движение поможет уложить всё в голове. Но нет.       — Ладно. Скажу честно: в этом есть логика. Он отстранён, но не сломлен. Захочет продолжать — и будет. А ты для него всё ещё загадка. И, чёрт возьми, наживка. Не лучшая комбинация, но иногда враг, которого знаешь, лучше, чем темнота, — он выдохнул и добавил, уже с лёгкой усмешкой, — Только вот не думай, что сможешь его контролировать. Шун Асано — не тот, кого приручают. Но если ты и правда решилась… тогда иди. Только будь готова. Война — это не всегда стрельба и кровь. Иногда это взгляды и каждое слово может стать выстрелом.       Он сделал паузу, прежде чем закончить:       — Утро будет твоим союзником, ночью к таким решениям лучше не приходить. Переночуй. А завтра — иди, если будешь уверена. Но только с ясной головой. И, ради всего святого, постарайся не умереть в первый же день.       — Отстранён? — только успела понять она под разочарованный взгляд Люка. — Простите, я слушала, — тут же стала оправдываться она. — Просто это… меняет по-своему перспективу… — она вновь призадумалась. — Но вы правы, утро вечера мудренее, поэтому я не принимаю никакого решения до завтра и стараюсь не умереть, как можно дольше, — с лёгкой улыбкой закончила она, кивнув. На этом их разговор исчерпал себя, оставив послевкусие чего-то неопределенного на первый взгляд.       Когда он ушёл, Мия осталась одна в комнате, наполненной не только бумагами и тенями прошлого, но и будущим, которое только начинало дышать. Ночь подступала тихо, размывая границы размышлений. Она попыталась представить, как сделает шаг в сторону неизбежного — встречи с тем, кто был и обвинителем, и символом боли, а также впервые зародившейся ярости. Но мысль расплывалась, как пар от чашки, забытый на подоконнике. В голове было слишком много вопросов, и среди них — один, глухо пульсирующий: «Единственный ли это путь?»