Глава 9 — Излом

      Он бредёт по зыбкой, дрожащей земле, в которой каждое слово отдается эхом, каждое движение кажется резким, как будто вокруг — не пространство, а пустота с отблесками памяти. Шун спорит, кричит, сначала на кого-то, кто будто бы стоит в тени, но с каждой репликой силуэт становится яснее.       — Он погиб потому, что ты всё ещё ребёнок, живущий в иллюзиях, — звучит голос, острый, как осколок стекла. — Ты хотел быть похожим на него, но так и не смог. Он действовал, ты же всегда колебался. А теперь даже следовать за ним не сможешь, больше не сможешь использовать его как оправдание. Никогда.       Шун сжимает кулаки, бросается вперёд, но фигура не сдвигается, только продолжает.       — Родители? Они воспитывали тебя искать истину? Ха. Истина для них — это сделка за закрытыми дверьми. Ты всё это знал, но притворялся, что не видишь. И всё ещё притворяешься. Зачем?       Слово за словом, фраза за фразой. Каждая из них — как плеть, оставляющая след. Он пытается ответить, хочет закричать, возразить, но голос словно не поддаётся, словно больше ему не принадлежит.       — А Мия? Кто она для тебя теперь? Подозреваемая? А, уже нет. Значит, союзник? Или всего лишь удобная роль, которую ты готов ей отвести, чтобы выжить в этом аду?       Шун распахивает глаза, тяжело дыша. Лоб покрыт холодным потом, мышцы напряжены, будто он и вправду сражался. Постепенно из остатков сна и обрывистых образов он понимает, кем был силуэт в тени, с кем разговаривал: сам с собой. Разговор с тенью собственного отражения, крик подсознания, метающиеся попытки страха догнать его. Бессознательное выплеснуло всё то, что он старательно прятал за хладнокровием, точностью и сосредоточенностью на деле.       Он долго сидит, опершись локтями о колени, прежде чем встать и выйти из комнаты. Тело ощущается странно: он подавляет дрожь, но от этого внутри тяжелеет какой-то невидимый груз. Он заставляет себя, встаёт, умывается холодной водой. И замирает, продолжает стоять, смотреть в зеркало, наблюдает за каплями, стекающими по лицу, будто бы они способны смыть всё, что с ним происходит внутри. Но легче так и не становится. А снаружи он снова видит её, сидящую с кружкой кофе и листающей собственные заметки. Такая обыденность, такая привычность, аж тошно от осознания, насколько нормальным это для него стало. Она желает ему доброго утра, разговаривает спокойным тоном, даже добрым, естественным. Его это бесит, раздражает, потому что выводит из себя, потому что выбивает из колеи, потому что он не знает: довериться ли ей, когда она уже настолько близко?       Ответ не приходит, он его не ищет, не старается, лишь характерно своей натуре закрывает в ящик подсознания и закидывает куда-то глубоко, подальше, надеясь забыть, что мысль хотя бы возникала. И с этого дня Шун становится другим: отстранённым, сдержанным, официальным. С Мией он говорит только по делу, никаких лишних слов, никаких взглядов, никаких пауз, в которых можно было бы услышать что-то человеческое. Он держится отлично, заученно, только тем путём, который знаком, который он знает, через который не позволит себе сорваться.       Неделя тянется медленно, слишком затяжно. Мия замечает перемены в Шуне почти сразу, как что-то естественное, когда ты живёшь с человеком под одной крышей. И так же естественно она не вмешивается и не задаёт вопросов, к которым ни она, ни он не готовы.       Время идёт, работа продолжается, расследование двигается. Активность клана усиливается, они расширяют границы распространения временного препарата. Шуну стало известно, что полиция проводит работу под прикрытием. Мия же понимает, что это предвестник двояких новостей: структуры работают, продолжают копать, но одновременно видно, что клан наращивает силу, куёт свой меч разрушения.       Первые отчёты пришли с Шуном уже через неделю. Пугающие и в то же время подтверждающие масштабы и глубину: попасть в клан — несложно, пройти дальше — сродни невозможному. Углубиться в структуру, захотеть подняться по внутреннему статусу означает пройти через «церемонию посвящения», после которой мало кто выходит живым. Детективы под прикрытием не рискуют, пока лишь наблюдают, но и информации много собрать не могут, словно она всегда утекает только по одному маршруту, который прямиком ведёт за закрытые двери, куда никого не пускают без готовности за них умереть.       Только вот закрытые двери ничем не отличаются: будь они в криминальном группировке, что зовёт себя кланом Мугунхва, или в небольшой квартире, где с каждым днём воздух становился гуще, тая в себе напряжённость, натянутую до предела. Шун в очередной раз закрывается с распечатками отчётов в кабинете, а Мие надоело ждать с моря погоды, которая так и не проясняется и мешает делу. Двойной стук в его дверь, настойчивый и нетерпеливый, она поворачивает ручку, не дожидаясь ответа.       — Долго собираешься в прятки играть? — тон сдержанный, но твёрдый. — Ты можешь закрыться от меня. Без проблем, — плечи по привычке приподнялись одним движением, а голос поддался более эмоциональному окрасу. — Только тогда зачем вообще меня здесь держать? Работай и дальше сам. Что с напарницей, что без, ты будто уже готовишься к собственному приговору.       Шун сжал челюсть, черкающая что-то в отчёте рука замерла в одной букве, но он не поднял на неё взгляда, лишь отозвался холодно и чётко.       — Это не твоё дело.       — Вот именно, что не моё, — твёрже отвечает она. — Но я не заметила, чтобы у тебя было время или возможность пройти терапию или самостоятельно разобраться со своими тараканами. Поэтому я лишь предлагаю помочь. Что не так?       — Не пытайся, я не просил, — коротко обрывает он. — Не приписывай себе больше, чем есть.       Мия останавливает себя на секунду, чтобы не сказать чего-то, о чём пожалеет. Глубокий вдох с закрытыми глазами, чтобы вернуть себе самообладание, и ещё одна попытка.       — Шун, — спокойнее зовёт она, подходя ближе к его столу. — Ты уже давно за гранью простой усталости. И это не только мешает самому тебе с расследованием, это ещё и опасно. Долго в таком состоянии не протянуть, отдохни или хотя бы выплесни хоть что-то из этого.       — Я сказал, — он поднимает на неё раздражённый взгляд, но лицо остаётся непоколебимым, — это не твоё дело.       — И замечательно, — разочарованно выдыхает она и без лишних слов разворачивается и уходит.       Когда за ней захлопнулась дверь, Шун остался в комнате один, окружённый тишиной, которая больше напоминала глухую пустоту. Он опустил голову, прижав пальцы к вискам, словно пытаясь сдержать не мысль, а пульсирующий внутри гул. Всё казалось слишком: слишком громким, слишком острым, слишком давящим. Мозг отказывался концентрироваться, а тело реагировало с запозданием, словно изнутри его выжали до капли. Он чувствовал, как будто не просто устал, а медленно распадается, как перегруженная система, которая вот-вот даст сбой. Это была не просто злость, не просто вина. Это было общее внутреннее изнеможение — от себя, от ситуации, от необходимости быть сильным, хладнокровным, правильным. Он больше не был уверен, насколько долго сможет это выдерживать.       Мия же раздражилась, насколько могла себе позволить. Его упрямство напоминало её учеников, такое же незрелое и глупое, непробиваемое даже, но уже не из юношеского максимализма, а взрослой настройки, трещащей по швам и всё ещё нерушимой.       Следующие два дня они не говорили вовсе. Только отведённые взгляды, избегание друг друга в трёх комнатах и единение с собственными мыслями. Он не хотел раскрываться, она не собиралась лезть дальше позволенного. И если бы не сообщение от Рау на третий день, что разрезало воздух между ними, никто не знает, сколько это бы продолжалось. Шун не говорил с ней, лишь показал экран телефона с перепиской, где последнее сообщение гласило: «Жду в лаборатории. Это срочно.» Мия не ответила словами, кивнула и собралась. Дорога вновь сопровождается напряжённой тишиной, ставшей характерной музыкой для этих двоих. Он смотрит лишь вперёд на дорогу, она лишь в окно на незапоминающиеся пейзажи.       Едва войдя, Мия слегка хмурится, прикрывая нос ладонью на мгновение. Запах странный, многослойный, сложный даже, в прошлый раз его не было. Шун замечает её движения, оборачиваясь на неё с слегка вопросительным взглядом. Она не отвечает, лишь отмахивается жестом головы и опускает руку от лица, пытаясь сосредоточиться на встречающем их Рау. На этот раз он не один в лаборатории, с ним молодой помощник, которого им представили, как — Мэт, сокращение от Мэттью. Парень выглядит моложе своих двадцати лет: средний рост, худощавое телосложение, каштановые волосы, голубые глаза и немного усталая, но добрая улыбка.       — Извините, — наконец Мия обращается к Мэту, прежде чем начнётся важный разговор, на котором она боится не суметь сосредоточиться. — Вы случайно не пользуетесь каким-то нестандартным одеколоном? — с вежливой, но неловкой улыбкой спрашивает она.       — Оборотни и одеколоны несовместимы, — улыбнулся он ей в ответ. — Слишком чувствительный нос. Запах сам по себе — естественный.       — Вот оно как, — с той же неловкостью кивает она.       Его ответ стал для неё тем самым проясняющим, что ничего не проясняет, но хотя бы даёт заметку: может дело в его виде. Только Шун не стал ждать развития пустого диалога и обратился к Рау.       — Что там? Что-то по образцу?       — Полный анализ мы закончили, — коротко кивнул тот. — Мэт справился отлично. Но срочность не в этом.       Он подошёл к столу и достал планшет, включив на экране череду файлов и графиков.       — Несколько дней назад мне поступил анонимный запрос. Человек не представился, но указал, что знает мои разработки. Он предложил сделку: провести первичный анализ вещества, прислав мне его формулу, точнее, часть. Сказал, что думает, стоит ли работать со мной на постоянной основе. Всё выглядело подозрительно. Я бы и проигнорировал, но формула… — он постучал пальцем по экрану, — слишком знакома. И слишком близка к тому, что вы принесли тогда.       Мия присмотрелась в формулу, в которой хоть и не смыслила, но пыталась найти что-то схожее с оставленными бабушкой документами исследований.       — Шун… — не отводя взгляда от планшета, нахмурилась она. — Это она. Та формула со сделки.       — Подтверждаю, — коротко отозвался он, изучая данные на экране. Его голос звучал глухо, но в нём читалась концентрация, будто из тумана усталости он наконец нашёл за что зацепиться. — Это точно она. Почти точная копия… или адаптация, — он перевёл взгляд обратно на Рау. — Что ты собираешься делать?       Тот в ответ вздохнул и на секунду опёрся на край стола.       — Я пока не ответил. И не уверен, стоит ли. Хотел сначала показать это вам. Всё слишком аккуратно составлено, слишком выверено, будто меня не выбирают, а проверяют. Я понимаю, чем это может быть чревато, особенно учитывая, что формула переплетается с тем препаратом, образец которого вы тогда принесли. Но пока я не принял решение — и, если честно, склоняюсь к отказу.       Шун кивнул, медленно, обдуманно.       — Спасибо, что сообщил. Нам это даёт кое-что важное — подтверждение, что нас проверяют. Они знают, кто интересуется формулой. И, возможно, кто с ней уже сталкивался, — он посмотрел на Мию, потом снова на экран. — Препарат был не просто пробным сбросом, а частью плана. Выстроенного, пошагового. Они не только распространяют — они наблюдают. Выбирают, кто будет следующим звеном.       Мия ничего не ответила, лишь нахмурилась вновь, подперев подбородок, углубляясь в рассуждения. А Шун вновь перевёл взгляд на Рау, уже с отчётливо серьёзным выражением лица.       — Я хочу, чтобы ты согласился. Прими предложение, скажи, что заинтересован, но тебе нужно время. Мы не просим идти в открытую — просто откликнись. Это даст нам возможность отследить, кто именно за этим стоит. Или хотя бы, откуда идёт связь.       Он же посмотрел на него молча, сжав губы, затем перевёл взгляд на Мэта, будто искал подтверждение, что не один ощущает всю сомнительность затеи. Потом выпрямился, проводя ладонью по затылку и покачал головой.       — Нет. Прости, Шун, я не могу. Слишком скользкая дорожка. Я не государственный агент, у меня нет прикрытия, нет защиты. Один неверный шаг — и вся моя лаборатория, моя команда, люди, которых я знаю годами, окажутся под угрозой. Даже если ты поклянешься, что всё останется в рамках.       Он посмотрел прямо в глаза, как старому приятелю, и в этом взгляде была не слабость, а твёрдость человека, который знает цену своим решениям.       — Я передал всё, что смог, но дальше — без меня.       Шун сжал челюсть, но промолчал. Кивнул, сдержанно, не споря, потому что знал, на Рау нельзя давить, но и это означало, что след снова ускользает из рук.       — Спасибо, — сказала Мия, видя удрученность напарника. — Вы уже с Мэтом сделали много, — улыбнулась она. — Мы тогда заберём анализ образца и пойдем.       Тот кивнул и жестом пригласил помощника передать им распечатки. Пока бумаги собирались, на лицах всех четверых отражалась одна и та же усталость: не физическая, а глубокая, утомлённая неопределённостью. Только у Рау она сопровождалась чувством потерянности в собственном пути, у Мэта чем-то очень глубоким и неизвестным, у Шуна душащим и ненавистным ему чувством беспомощности, а у Мии внутренними переживаниями за всю операцию. Выйти на след было трудно, но чувствовать его под пальцами и отпускать — ещё труднее. Они попрощались сдержанно и, только когда Мия с Шуном вышли за порог, Мэт мельком взглянул им вслед.       Дорога назад прошла так же молча, как и пару часов назад: ни слов, ни взглядов — будто всё, что можно было бы сказать, давно утомило язык. Только двигатель автомобиля и приглушённые тени от пролетающих фонарей. Шун, сосредоточенный на дороге, Мия — в собственных мыслях. Возвращение напоминало не конец встречи, а отголосок чего-то большего, тяжёлого, что всё ещё тянулось следом.       Когда они вошли в квартиру, Шун не проронил ни слова, молча снял куртку, прошёл в кабинет и закрыл дверь, оставив Мию в коридоре наедине с её мыслями. Звук защёлкнувшегося замка прозвучал неожиданно громко, но она не удивилась, просто прошла на кухню, поставила чайник и уже с кружкой в руке села за стол, разложив перед собой несколько листов. Сперва — те, что были вложены в документы от бабушки: таблицы, расчёты, схемы соединений, старые аннотации и распечатки с пометками. Почерк тонкий, ровный, с привычной ей сдержанной чёткостью. Она уже читала всё это, но сейчас решила сверить снова, внимательно и неторопливо, на фоне свежего анализа. Затем она достала сложенные страницы дневника, полученные в доме Асано. Эти листы были другого характера: более эмоциональные, не всегда системные. В них чувствовалось не исследование — а страх, предчувствие, скрытая просьба. Мия перебирала строки, словно искала в них направление — тот вектор, который связывал всё воедино. А ещё пыталась понять, как именно они могут предупредить то, что явно назревает.       В одном из листов с введением было записано сухо и кратко, словно это — основа, на которую всё должно было опираться: кровь — яд или антидот, пот — стимулятор и афродизиак, слюна — сыворотка правды, слёзы — эликсир молодости, моча — детектор. Ни расшифровок, ни деталей, только короткая фраза внизу: «Дальнейшее раскрытие каждого свойства смотри по разделам». Так Мия поняла, что перед ней лишь первая часть дневника, фундамент, и две другие будут содержать подробности. Также там говорилось, что из поколения в поколение женщины рода учились разбавлять свои жидкости другими веществами — травами, настоями, реагентами — потому что в чистом виде собрать достаточно невозможно без риска для жизни носительницы. Жидкости тела были ценностью, но не безусловной: важен был не только состав, но и контроль.       Последний абзац страницы был особенно напряжённым. Он описывал два основных метода, к которым прибегали носительницы дара, чтобы не погибнуть от собственных эмоций. Первый — переобучение реакции: если злость — смейся, если грусть — пой, если страх — говори. Перепрошивка инстинкта, превращение эмоции в другую, безопасную. Второй способ был радикальнее — полное отключение чувств, управление ими только при необходимости для активации эффекта. Но даже в этом случае, как гласила пометка в самом низу, собственная кровь не могла быть спасением, на носителя она действовала только как яд.       Удручённо вздохнув, Мия положила на стол последний лист и схватилась за виски, напряжённо потирая их, словно так она могла вызвать новую мысль или переписать содержание дневника.       Внезапно дверь кабинета отворилась и Шун одним движением руки позвал её внутрь. Мия не комментировала, не реагировала, лишь пошла за его жестом. Первое, что бросилось ей в глаза, — месиво, представшее внутри. С последнего раза, как он пускал её туда, бардак набрал обороты, отражая внутренний шторм хозяина.       — Она здесь. Говори, — серьёзно проговорил он, подходя к своему столу.       На экране телефона уже был включён вызов. Голос Мэта раздался с лёгкой задержкой, но в нём слышалась ясная сосредоточенность.       — Спасибо, что ответили. Я не стал писать всего в сообщении, хотел сказать лично. Я хочу помочь. Неофициально, если нужно. Вместо Рау. Я знаю, на что иду.       — Нет, — тут же отрезал Шун. Мия посмотрела на него с негодованием.       — Я понимаю, что это опасно и что вы мне не доверяете. Но у меня есть свои причины, — продолжал Мэт.       — Это неважно… — начал опять он, но она его перебила.       — Какие именно причины? — спокойно спросила она под резкий взгляд уже решившего для себя всё напарника.       — Я не могу рассказать всего, но они связанны с этим препаратом и с теми, кто его распространяет. Просто скажите, что я могу сделать. У меня осталась копия формулы. Я начну, даже если вы откажете.       Пару секунд висела тишина с обоих сторон телефонного разговора.       — Хорошо, — решительно сказала Мия, пока Шун смотрел на неё неодобрительно. — Давай начнём с анализа той части, которая у тебя есть. Потом обсудим, как поступить дальше.       — Понял, — подтвердил Мэт. — Я… готов на любой риск, — голос передавал его страх, перекрываемый решительностью и тенью безысходностью.       — Не могу сказать, что это хорошо, — вновь отозвалась она. — Но давай пока не будем торопить события.       Связь прервалась, и в комнате сразу стало тише, будто даже фоновое напряжение пропало вместе со звуком из динамика. Шун молча убрал телефон, но взгляд его остался прикован к столу, словно тот был виновником происходящего.       — Какого чёрта? — произнёс он наконец, не громко, но с характерной жёсткостью, которая всегда шла за обидой. — Ты понимаешь, во что втягиваешь его? Это не игра, Мия.       — Знаю, — спокойно ответила она. — Но ты сам его слышал, он уже отчаялся и уже втянут.       — Он ребёнок. Он… — Шун резко замолчал, будто сдержал то, что могло бы прозвучать слишком лично. — У него нет подготовки, ни защиты, ни понимания, с чем он связывается.       — А у кого в этом деле есть? У меня? Или у тебя? — вышло эмоциональнее, чем она рассчитывала. — У него есть свои причины, я им верю. Возможно, потому что понимаю, что у каждого из нас они есть. Но в основном, потому что он сам решился на это, а у нас нет другого варианта. И ему лучше уж с нами, чем в одиночку.       Шун сжал челюсть, всё ещё не поднимая взгляд. Казалось, он пытался проглотить не слова — чувство, застрявшее поперёк горла. Несколько секунд тишины, прежде чем он выдохнул, тихо, но не мягко.       — Проблема не в нём.       Он поднял глаза, и в них впервые за долгое время не было холода — только усталость и разлом.       — Я не хочу доверять тебе, Мия. Не потому что ты сделала что-то не так. А потому что я не знаю, как это делать. Я всё ещё живу в тени брата, всё ещё жду, что кто-то снова исчезнет, предаст, умрёт. И каждый раз, когда ты оказываешься рядом, я чувствую, что контроль ускользает. А без него я не знаю, кто я вообще.       Он отвернулся, а она застыла на мгновение — настолько внезапным было его откровение.       — Шун… Я не прошу тебя доверять мне, — она сделала шаг назад, давая ему пространство, словно его эмоции только что вышли за пределы его самого. — У тебя сейчас слишком много всего. И это страшно, непонятно и разрушающе. Я могу это понять. Но я хочу, чтобы и ты понял, что ты не железный, не машина, что может работать безустанно и без нарушений. И не только потому что даже машины могут ломаться, а потому что твоим мыслям и эмоциям нужен выход. Иначе откуда взяться месту для чего-то нового? Месту для того, чтобы научиться чему-то новому?       Он лишь усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли иронии. Она была горькой, почти беззвучной, как выдох перед срывом. Затем покачал головой, будто хотел стряхнуть её слова с себя, но те, кажется, уже впились глубже, чем он ожидал.       — Новому, — повторил он, опустив взгляд. — Ты говоришь, как будто это так просто. Как будто доверие — это глагол. Сделал — и всё получилось. А у меня каждое новое — как шаг по острию. Стоит оступиться — и я снова окажусь там, где уже был. В крови. В вине. В тишине, которую уже не раз слышал после того, как кто-то не вернулся.       Он сделал шаг, но не к ней — мимо, чтобы пройти к книжному шкафу, не открывая его, просто стоя рядом.       — Я не знаю, что делать с тем, что чувствую. И не знаю, как это отпустить. Но если ты правда хочешь остаться рядом, Мия, — он посмотрел на неё через плечо, взгляд усталый, но без колючек, — просто не требуй от меня большего. Пока нет.       — Я не требовала. Никогда, — заметила она спокойно. — Это трудно. Для тебя — вообще звучит невозможно. Но если ты хотя бы не начнёшь или не попробуешь… Уже мне придётся жить в крови и вине.       Она направилась к выходу из кабинета и обернулась к нему у самой двери.       — Отдохни, пожалуйста, — она искренне просила, не давила, только призывала. — Завтра обсудим предложение Мэта ещё раз. Если не передумаешь, мы откажемся.       И с этим она вышла, предоставив Шуна самому себе. Он ещё долго стоял на месте, где она его оставила, ссутулившись чуть больше, чем обычно, с пальцами, скользнувшими по корешкам книг, будто искал среди них то, чего не находил внутри себя. В тишине, навалившейся после её ухода, мысли зашумели сильнее — не голоса, не образы, а ощущения, едкие, цепляющие за нервы, от которых невозможно отмахнуться. Он не знал, правильно ли сделал, сказав всё это, не знал, легче ли теперь, когда слова вышли наружу. Но одно он понял точно: молчать дальше было бы разрушительнее.       Он выпрямился, вдохнул глубже, как будто только так смог согнать с плеч груз — не снял, но хотя бы сдвинул. Усталость не ушла, но в груди стало чуть свободнее. И пока он возвращался к столу, чтобы собрать бумаги, его взгляд зацепился за тот самый отчёт, что он перечитывал на автомате. Только теперь впервые за долгое время в нём вспыхнуло не раздражение, не гнев, а что-то другое. Сомнение и, возможно, первый намёк на то, что в этом хаосе, который они разгребают, он не совсем один.       А за дверью уже томился в ожидании новый день — всё ещё обжигающий, всё ещё опасный, но, пожалуй, с чуть меньшим одиночеством, чем прежде.