Глава 13 — Сезон, которого не было

      Ночь, казалось, сжалась вокруг них тесным кольцом, поглотив звуки шагов, дыхание и даже слабое биение сердец. Мия, чуть обернувшись через плечо, убедилась, что больничная дверь за их спинами плотно закрылась, отсекая тот короткий эпизод безмолвной, тревожной помощи от Мэта. Теперь перед ними открывалась только тёмная улица, едва освещённая желтоватым светом фонарей, чей мягкий свет не мог полностью рассеять густую вязь ночного мрака.       Недалеко от входа, почти растворяясь в сумерках, стояла машина — невзрачный седан, цвета стёршегося асфальта, чьи контуры были слегка помяты и исцарапаны, выдавая её многолетний стаж использования. Машина явно знала времена получше, и сейчас её вид вызвал у Шуна инстинктивное напряжение и лёгкую волну раздражения, скользнувшую по лицу едва уловимой тенью. Он замедлил шаг на секунду, позволяя себе короткий момент неприязни, который всё же не сумел полностью скрыть даже за обычно непроницаемым выражением лица.       Мия заметила эту лёгкую, почти невесомую нотку изменения в его походке и взгляде, тут же перебив его своим, пристальным и держащимся между недовольством и осуждением. Она открыла ему дверь переднего сидения, но не водительского, за чем последовала новая волна вопросов, промелькнувших в его сменившемся прищуре тёмно-изумрудных глаз. Не дав ему возможности произнести слова, она закрыла дверь. И пока взгляд его задержался на потёртом руле и уголки губ непроизвольно дёрнулись вниз, выражая почти неосознанную брезгливость, стёртую резким выдохом, сбросившим все ненужные мысли из головы, Мия обошла машину, сев за руль.       Шун нахмурился сильнее, крепко сжав зубы, словно решительно отгоняя мысль о том, сколько ещё невыносимых сюрпризов могла преподнести ему эта ночь. Едва машина тронулась с места, он тут же заговорил, голосом низким, напряжённым и полным ледяного недовольства, чётко соответствующего его обычному характеру:       — Жду объяснений, — он чуть повернул голову в её сторону и скрестил руки на груди. — Откуда эта машина. Почему ты за рулём. И куда именно мы направляемся.       Она ответила не сразу, набрав побольше воздуха в лёгкие и сохраняя фокус на дороге, которая хоть и была почти пустой, всё же вызывала у неё внутреннюю тревожность — водила она совсем не часто, последний раз, вытянутый из глубин воспоминаний, был больше трёх лет назад, когда она только получила права.       — Дарк нет. Деньги, можно сказать, мои, хранила на крайний случай, — начала она, не сводя глаз с трассы. — Потому что ты не восстановился и только я знаю, куда ехать.       Голос её звучал уверенно, но как только она закончила, плечи дрогнули в переосмыслении, с которым она более привычным, рассуждающим тоном продолжила:       — Точнее, приблизительно знаю. Вспомнила одно место, куда меня часто в детстве возила бабушка на каникулах. Тихая деревня с полями, где мы явно сможем перевести дыхание и обдумать дальнейший план действий. И я хочу кое-что проверить, пока мы будем там.       Шун вздохнул тихо, не скрывая раздражения, которое проскальзывало в его голосе с холодной колкостью:       — Значит, план состоит в том, чтобы спрятаться среди старых воспоминаний? Надеюсь, у тебя есть весомая причина для того, чтобы ехать именно туда, кроме ностальгических порывов.       — Слушай, — после тяжёлого вдоха ответила она, — я понимаю, что ты недоволен. Понимаю, что тебя не устраивает нынешнее положение дел. Но раз ты решил мне довериться, можно сделать это и без лишней колкости.       Он молчал несколько секунд, глядя вперёд, словно обдумывая её слова. Затем он тихо ответил, уже чуть мягче:       — Я не пытаюсь быть грубым просто так. Мне нужно понимать, что мы не бежим вслепую, а действуем разумно. Я слишком устал от внезапных поворотов, чтобы принимать решения на доверии, даже если это доверие — тебе.       — Решение ты уже принял, поэтому сидишь в этой машине со мной, — уголки её губ едва дрогнули в улыбке. — И я вижу, что ты пытаешься, просто также говорю, что твоя разумность не обязана всегда выражаться через этот классический холодный тон. Мы уже едем и внезапных поворотов нам не избежать, поэтому хотя бы отдохни. Перед тем, как появится новый.       И Шун не ответил, лишь слегка склонил голову к окну, глядя в проносящуюся за стеклом темноту, где уличные огни, редкие и размытые, выстраивались в длинную цепь отражений. Челюсть оставалась напряжённой, но в его молчании уже не было прежней остроты — только усталость, подкравшаяся к нему, словно тень.       Время текло неощутимо. Шоссе вытягивалось ленивыми километрами, унося их всё дальше от города, от тревожных стен больницы, от следов погони и прикосновения страха. За окнами мир постепенно просыпался: чёрное небо начинало наливаться синим, за горизонтом угадывался первый рассветный отсвет. Машина урчала ровно, устало, словно сама впитывала в себя эту долгую ночь.       Когда стрелка часов пересекла шестой час утра, пейзаж за окном сменился: вместо бетона и обочин — холмы, редкие деревья, сонные пастбища и проблески деревенских домов, прижавшихся друг к другу под горбатой линией всё продолжавших тянуться холмов. Один из таких домов, полуокрашенный, с покосившимся навесом и большим деревянным крыльцом, стал их точкой прибытия.       Шун разомкнул губы:       — Если здесь окажется ловушка, я тебе этого не прощу, — но в голосе не было ярости, только хриплая, почти изнурённая ирония.       Мия усмехнулась тихонько, потерев глаза, пытаясь развеять дорожную усталость и след бессонной ночи. Выйдя из машины, она вдохнула полной грудью, ощущая свежесть и чистоту воздуха, пробуждавшего мозг.       — Дальше пойдём пешком, — потянувшись, сказала она. — Я помню только примерно, где мы останавливались. Надеюсь, увидеть знакомый дом по дороге, — добавила она, непринуждённо пожав плечами с лёгкой улыбкой. — Да и неплохо было бы прогуляться, что скажешь?       Шун фыркнул, но без привычной насмешки — скорее устало, с оттенком скрытой благодарности за возможность на время сменить замкнутое пространство машины на прохладу и простор утренней дороги.       — Если ты уверена, что не заблудишься, — бросил он, выходя вслед за ней. Его походка была чуть медленнее обычной, тело по-прежнему протестовало против длительных движений, но он не позволял себе проявить слабость. Даже сейчас, когда в каждом шаге отдавала едва заметная, но накапливающаяся боль, он держался прямо, словно проверяя сам себя на прочность.       Они пошли вдоль дороги, минуя сонные дома, над которыми висел лёгкий дымок из труб — первые проснувшиеся жители уже разжигали печи. Кто-то на крыльце чистил ведро, кто-то вытряхивал коврик, а кто-то уже гнул спину в огороде, выкорчёвывая с ночи оставшиеся сорняки. Люди, мимолётно взглянув на пару, не выказывали настороженности: чужие лица в деревне не были редкостью, а утро, тёплое и ласковое, само по себе смягчало восприятие.       Солнце уже начало выглядывать из-за горизонта, окрашивая небо розовато-золотистыми оттенками, а лёгкий ветерок нес с собой запахи полевых трав и чего-то едва уловимо сладкого — возможно, местного хлеба, испечённого на рассвете. Всё вокруг словно дышало тишиной и покоем, контрастируя с бегством, страхом и напряжением последних суток.       Мия остановилась внезапно, взгляд её задержался на склоне, что открывался между двумя домами: за небольшой изгородью расстилалось поле, засеянное гибискусами — тёмно-розовыми и красными, яркими, с чуть скрученными лепестками, словно оберегающими тайну. Цветы тянулись к свету, будто в ожидании нового дня.       — Вот оно… — выдохнула она почти шёпотом, будто боясь спугнуть воспоминание. Глаза её забегали по полю с новым задором, смешавшим в себе детскую ностальгию и чувство верного наваждения. — Нам... туда! — указывала пальцем она на дом, что виднелся вдали у поля.       Шун проследил за направлением её жеста, и, заметив светлый, ухоженный дом с кремовой штукатуркой, аккуратно побелёнными рамами и вьющейся по фасаду зеленью, задержал на нём взгляд дольше, чем следовало бы. Крыша, свежая и яркая, словно недавно перекрытая, сверкала в лучах восходящего солнца. Цветы в горшках на подоконниках и чистое крыльцо с выбеленной лестницей делали его не просто приютом — он выглядел как дом, в который хочется вернуться. Всё здесь будто хранило тепло прежних лет и приветливость тех, кто когда-то жил в нём.       — Не думал, что у тебя есть место, которое до сих пор выглядит как из картинки, — произнёс он сдержанно, но в голосе была едва уловимая, почти неощутимая теплота. — Тогда тем более стоит проверить, не сон ли это, — ответил он уже тише и, не дожидаясь слов, направился вслед за ней по заросшей, но всё ещё читаемой тропинке к дому.       И ветер, что до этого лёгкими всплесками касался лица, вдруг подул сильнее, наполнив воздух запахом цветов и влажной земли. День вступал в свои права, а с ним и новая глава их стратегического и временного отступления, которая, возможно, начиналась здесь — среди гибискусов и эха чужих воспоминаний.       Когда они приблизились к калитке, ведущей к дому, по утоптанной тропинке вдоль цветущих кустов, их встретила сцена, как будто вырезанная из спокойного утра: молодой парень лет двадцати с небольшим, с мягкими, но выразительными чертами лица, чуть волнистыми блондинистыми волосами и внимательным взглядом карих глаз, в простом, но аккуратном льняном костюме с закатанными до локтя рукавами, поливал зелёные кустики из деревянной кадки. Его руки, сильные и загорелые, двигались с точностью и заботой, будто каждое движение имело вес. Чуть поодаль зрелая женщина с высоким пучком тёмных волос, прядь из которых выбилась и мягко легла на утончённые черты лица, развешивала на верёвке выстиранное бельё, методично закрепляя прищепки.       Парень первым заметил приближающихся и тут же выпрямился, прищурился, а в следующий миг на его лице мелькнуло выражение удивления, словно внезапно вместе с лёгким дуновением ветра вместо калитки двора распахнулась давно закрытая дверь памяти.       — Мия? — удивлённо, но с явным узнающим теплом произнёс он, бросив кадку и сделав шаг ближе к калитке. Его голос прозвучал почти с неверием, будто он сам сомневался, не играет ли с ним утренний свет.       Женщина же обернулась, собираясь было сделать замечание за шум шагов на траве, но, услышав имя, резко подняла взгляд, посмотрела на девушку, и замерла.       — Господи... — её голос прозвучал слабо, почти срываясь. — Это же ты... Мия?       Глаза женщины раскрылись шире, на лице мелькнула удивлённая, почти ошеломлённая радость, вперемешку с неверием и эмоцией, которую сложно было бы выразить одним словом. Она отложила простыню, шагнула вперёд, всматриваясь в лицо, будто боясь ошибиться в воспоминании, что внезапно стало явью.       Сама же Мия замерла от неожиданности, не двинувшись с места, но ловя новый вдох вместе с возникшими, словно из ниоткуда воспоминаниями, среди которых образы вдруг стали принимать человеческий вид настолько чёткий, что она понимала, кто стоит перед ней.       — Тётушка... Тара? — не веря своим же словам вырвалось из неё, пока она не переставала вглядываться в лицо женщины перед собой. — ...Итан, да? — переведя взгляд на парня, уточняла она, сверяясь прищуром с детским лицом, что было в обрывках памяти.       Тара первой оправилась от удивления, на её лице проступила тёплая, искренняя улыбка, с нежной складкой в уголках глаз.       — Ты запомнила нас, — проговорила она, подходя ближе и бережно беря девушку за руки. — Я уж думала, что ты совсем забыла. Столько лет прошло… С тех самых каникул с госпожой Джихе, как вы уехали и больше не появлялись. Мы и не надеялись тебя увидеть вновь.       — Да, ты была тогда совсем другой, — подхватил Итан, на его лице играло смущённое, но радостное выражение. — Маленькая, но уже с характером. Всегда влезала в приключения, в которые затягивала и меня, если я правильно помню, — он улыбнулся, легко, искренне, будто встречал близкую подругу, которую ждал долгие годы, и которой теперь мог гордиться.       — Ты вернулась, — тихо добавила Тара, сжимая её пальцы чуть крепче. — И как бы всё ни было, сейчас ты дома. Добро пожаловать.       Мия улыбнулась, вдруг почувствовав прилив внутренней теплоты и заботы, тех самых, что успела позабыть, что казались роскошью, доступной только обрывками мышечной и воображаемой памяти, и излишеством, недостающем в эти времена.       Чуть поодаль, молчаливо наблюдая за происходящим, стоял Шун, не приближаясь и как бы давая Мие пространство, но взгляд его был цепким, проницательным, не упускающим ни одной детали. Легкий ветер развевал прядь его тёмных волос, а в осанке сохранялась настороженная сдержанность — не недоверие, а скорее внутренняя привычка быть начеку даже там, где казалось бы безопасно. Его глаза ненадолго задержались на жесте Тары, на взгляде Итана, и хоть он не проронил ни слова, по напряжению челюсти и едва заметному прищуру можно было догадаться: он не просто наблюдает, он оценивает.       И именно в этот момент со стороны дома раздался глухой скрип открывающейся двери, и на крыльце появился мужчина средних лет — высокий, с чуть седой бородой, добродушным лицом и полотенцем, перекинутым через плечо. Он был в домашней рубашке, закатанной до локтей, и, кажется, только что вернулся с огорода или из мастерской.       — Тара, я не могу найти гвозди для... — начал он, но осёкся, заметив гостей у калитки. Он прищурился, вглядываясь, затем ухмыльнулся, будто вдруг увидел нечто давно желанное и смешное одновременно. — Так-так... — протянул он, скидывая полотенце на стул на крыльце и зашагав к забору. — Не только сама, наконец, вернулась — так ещё и жениха, я смотрю, с собой привела.       Он рассмеялся добродушно, подходя ближе, а в голосе его звучала та особая интонация, которой пользуются только по-настоящему открытые люди: с долей иронии, но без намёка на осуждение.       — Дядюшка Гарен, — рассмеялась она в ответ. — Вы всё также не умеете читать атмосферу. Но познакомьтесь, это мой друг Шун, — она повернула голову в его сторону, — мы вместе... работаем, — быстро подобрала объяснение она, вернув взгляд ко всем.       — Ага, «работаем», — хмыкнул Гарен, но, увидев выражение лица Шуна, не стал развивать шутку. Он задержал на юноше взгляд чуть дольше, чем на остальных, с интересом, но и с уважением, — и, видимо, что-то в этом взгляде убедило его не задавать лишних вопросов. — Ну что ж, Шун, добро пожаловать. У нас тут тихо, но хлеб — настоящий, с коркой, не то, что в городе.       Парень же, не привыкший к столь бурному и простому приёму, сдержанно кивнул, позволив себе лишь короткое:       — Спасибо. — И, после небольшой паузы, — За гостеприимство.       — О, бабушка будет счастлива, когда узнает, кто пришёл, — оживлённо подал голос Итан, вновь глядя на Мию с той же тёплой, искренней радостью, с которой встречают кого-то по-настоящему близкого. — Она всё ещё каждый вечер выходит в сад, говорит, что просто так, но я уверен — ждёт.       — Тогда не будем держать вас под утренним солнцем, — мягко добавила Тара, распахивая калитку шире и делая приглашающий жест. — Пойдёмте в дом. У нас остался пирог со вчерашнего вечера. И чайник уже на подходе, — она улыбнулась чуть шире, а в её тоне прозвучало что-то почти материнское, без слов говоря: здесь вы в безопасности.       Они вошли в дом, и сразу же их окутал тёплый, мягкий запах дерева, травяного чая и чего-то свежеиспечённого, будто само помещение хранило в себе дыхание десятков лет спокойной жизни. Интерьер не блистал новизной, но именно в этом и заключалась его прелесть: простые, но добротно отполированные временем деревянные полы, клетчатые занавески на окнах, вышитые подушки на диване, фотография в овальной раме на стене. Здесь всё дышало заботой, и каждая деталь казалась на своём месте, будто дом знал, как утешать пришедших с дороги.       Даже Шун, всегда напряжённый, будто готовый в любую секунду вступить в бой, словно на мгновение ослабил внутреннюю хватку. Он прошёл внутрь чуть медленнее, чем обычно, и взгляд его, хоть и оставался внимательным, больше не резал пространство, а скорее скользил по нему — настороженно, но с неожиданной долей доверия.       В кухне за круглым столом уже ждала пожилая женщина — седые, аккуратно уложенные волосы, прямая осанка и ясные, внимательные глаза, в которых таился глубокий, сдержанный покой. Она не суетилась, не вскакивала навстречу, только мягко улыбнулась, когда увидела Мию и Шуна.       — Вот ты и вернулась, — сказала она негромко, почти как утверждение. — И вместе вы привели с собой усталость, которую не спрячет ни один нарочито бодрый шаг.       Она встала, подойдя ближе. На лице её не было вопросов, только доброта, которая не требовала объяснений.       — Я — Мэри, — произнесла она, слегка кивнув юноше, — и не стану спрашивать, зачем вы здесь. Иногда люди просто приходят туда, где их ждали. Вы оба выглядите как те, кому нужен отдых. Поэтому останьтесь. Хоть на пару дней. Здесь есть еда, крыша, тишина — и я не задаю глупых вопросов.       Она повернулась, чтобы поставить на стол чайник, а затем добавила с лёгкой, но твёрдой уверенностью:       — А остальное — потом. Сейчас — завтрак.       И он самый прошёл в тёплой, почти семейной атмосфере. За столом царила та редкая обстановка, в которой каждое слово звучало значимо, но ненавязчиво. Мия рассказывала о том, как жила все эти годы, о школе, об учениках, буднях, делилась воспоминаниями о бабушке Джихе, вспоминала обрывками детские истории, а Итан и Тара с удовольствием дополняли её воспоминания деталями, казавшимися ускользнувшими, и в ответ делились жизнью семьи здесь. Гарен вставлял свои шуточные комментарии, заставляя Мэри едва заметно улыбаться, а Шуна — чуть склонять голову, будто пряча своё непонимание того, как можно смеяться без причины, но внутренне уже принимая этот ритм.       Так незаметно, словно вплетаясь неуловимо, начались дни, текущие, неспешные, будто сотканные из мягкого света и приглушённых звуков. Утро начиналось с запаха горячего хлеба и гибискусового чая, чуть терпкого, с лёгким цветочным шлейфом, когда днём они помогали по хозяйству: Мия мыла окна, поливала цветы, Итан показывал гостю, как чинить крышу и колоть дрова, сам Шун молча, но старательно вписывался в эти занятия, будто забыв, кем был до приезда сюда. Даже одежда — простая, удобная — отрезала последние нити к прежнему облику.       А после обеда они втроём выходили к пруду. Тот лежал в низине за полем, где тишина была почти абсолютной, нарушаемой только всплесками воды и щебетом птиц. Они шли неспешно, разговаривая ни о чём — будто трое обычных молодых людей, сбежавших от забот мира. Мия и Итан смеялись чаще, то споря о вкусах в музыке, то вспоминая забавные эпизоды из детства, а Шун, храня привычную сдержанность, всё же иногда позволял себе усмешку или короткий комментарий, особенно когда Итан шутил слишком дерзко. Они сидели у воды, кидали камешки, слушали ветер в камышах, и в эти часы исчезало ощущение времени — будто настоящая жизнь происходила только здесь и сейчас.       По вечерам Мэри заваривала чай, Гарен приносил домашнее варенье, а Тара, словно неутомимый двигатель, успевала печь пироги. Они ужинали на веранде, и когда воздух становился прохладнее, Мия укутывалась в старый плед, а Шун молча отдавал ей свою чашку, если та остывала первой. И, кажется, даже он перестал отслеживать каждый шорох — мышцы его плеч стали мягче, взгляд — глубже, но спокойнее.       Кровь, что Мия привезла для него с собой, закончилась на третий день, и она уже собиралась принять это как проблему, но Гарен только фыркнул:       — У нас в деревне полукровок и вампиров — не меньше, чем тёток с козами. Конечно, храним запасы. Местный фельдшер снабжает, не переживай.       И действительно — всё было предусмотрено. Маленький холодильник с нужными пакетами стоял в соседнем доме, и вопрос решился прежде, чем стал острым.       Этот уголок казался вне времени и пространства — как будто его не касались ни часы, ни дни, ни сама ткань реальности. Здесь не было необходимости помнить, к чему они стремились, от чего бежали и что оставили позади. Ощущение было таким, будто весь остальной мир разом исчез, оставив им в распоряжение только этот светлый, тёплый фрагмент существования.       Ни расследование, ни опасности, ни вопросы, казавшиеся раньше судьбоносными, больше не имели значения. Они забыли о них не намеренно, не упрямо, а так, как забывают лишнее во сне — постепенно, без усилий, уступая месту простому счастью быть. Только покой, тишина и безмятежная уверенность в том, что всё остальное может подождать.       Так, проскользнув между днями — тихо, словно не хотел, чтобы его заметили, — прошёл месяц.