Глава первая

«Все знали, что доверять ворону нельзя ни при каких обстоятельствах. Даже если к его горлу приставлен меч»

Цитата из игры «Stories: The Path of Destinies».

☆Глава первая: По закону Воронов☆

Она бежала, не оглядываясь назад, изредка не успевая вовремя преклониться от низковисящих еловых ветвей, от чьих острых очерков иголок кололо щëки, макушку и не всегда точно вскинутые прикрыть голову руки; чуть не падая на поворотах из-за заплетающихся в длинной траве и опавших листьях ногах, стремилась стремглав прочь – не слыша как за сбивающимся с ритма дыханием сбоило в груди оголтелое сердце, норовя выбраться наружу из тесной клетки сжавших его в тиски рёбер. Её гнал прочь страх. Желание жить. И нечто настолько кошмарное, из самих низов Преисподней явивившееся, – что не было для него слова бы описавшего. Ни единого термина или понятия, – это было Оно. Волосы, давно уже выбившиеся из некогда высокого хвоста, хлестали неумолимо серебристыми плетками в редчайших отсветах луны по девичьей коже, если приходилось на мгновение остановиться и замереть, оборачиваясь резко в стороны чтобы сообразить во время передышки куда кинуться дальше, – но это было самым её последним поводом возмутиться. Нужно было выжить. Нужно было бежать. Нужно было ни в коем случае не оборачиваться, – только вот беда. Каждый раз совершала одну и ту же ошибку, – загнав себя в тупик непроходимых чащ, где не ступала человеческая душа, поворачивалась бледным лицом к своей смерти, уже зная, что это – конец. И тот настигал молниеносной вспышкой, единым рывком, – всё вокруг заливала тишина. Звонкая, гулкая, в себе топящяя без остатка. Как этот самый липкий туман, белесый и чуть колющий, поглощающий с головой. Под ним могли скрываться безнаказанные и не пойманные и во веки тени, длинные и бестелесные, глубокие и тёмные, как адовая бездна. Под её ногами могли таиться в своей скорби никогда и никем не помянутые безумцы, их в порошок времён стёртые кости и прах, чьи-то матери и отцы, братья и сëстры, дочери и сыновья решившие однажды войти в сей лес, полный первобытных страхов, неисполнимых чудес и божественных проклятий, – и не важно по личной или нет воле. Под ним могли прятаться те, кого она когда-то знала, или те, кого думала, что знала, – потому что вся людская, жизнь, – маскарад. Феерия масок, притворства и фальши. И никакие монстры не могли быть хуже них. Людей, казалось, можно было приручить, вот только кому и для кого? А монстров? Кто знает. Даже если их хозяином было Оно, – они никогда не нападали на неё первее, чем это было сделало то существо. Эта смерть, – была концом чего-то одного, и началом другого. Таким жутким, но началом, – ведь никто и не обещал, что будет легко. Зубы в неё впивающиеся были тому доказательством. Она тут же подскочила на кровати, сейчас же ладонями цепляясь за ноющее от сдерживаемых спазмов горло, и никак не могла перестать быстро моргать, чтобы побыстрее согнать слезливую пелену перед собой, – её всё ещё мелко трясло, и немного морозило. Не помогала ни одна литáния. Ничего никогда не менялось. Каждое утро, восход солнца, смятая постель и слëзы по щекам. Холод разливающийся внутри, вынуждающий холодеть пальцами рук и ног, будто понемногу действительно леденея изнутри, – и эта ничем неисправимая паника. Проходящая через пару минут, стоило лишь проснуться и осознать, что всё вокруг ни капли не похоже на знакомый до истомы кошмар, но всё равно при этом каждый раз застающая врасплох. Обволакивающая и прибивающая к земле тонной своего величия, – как смертоносная волна цунами, – от чьей ярости не было побега. Ей спалось особенно неспокойно той ночью, – мёрзла сильнее обычного, и хуже всего было то, что от этого не ведала спасения. Мысли танцевали хороводы, окучивали и заманивали в самую глубь, вынуждая из раза в раз, из кошмара в кошмар идти за крохотными светящимися точками, светлячками, туда, откуда не было выхода, как не искала, – к Ним. И она заходила всякий раз, терялась и блуждала во тьме, кричала и молила о помощи, пыталась вызволиться, но пути обратно не отыскивала. Не вымаливала. Блуждала запутанными ходами, теряясь неясным во тьме силуэтом, – куда не ступила, где бы не свернула, – всё кончалось одним и тем же. Старыми развалинами некогда великолепного Храма Триединства, – единственного известного на всю Империю, который считался местом зарождения магии, и павшим после того, как люди стали уничтожать всех причастных, позавидовав их силе и возможной власти. Церковь активно проповедовала и агитировала на Охоту всех людей, – не делая разбора от мала до велика, – если кто-то что-то знал о ведьмах об этом нужно было докладывать напрямую Святому Отцу, или в храмы Религии и Веры. Императорская семья всегда была дружна с детьми Божьими, – потому в ином расчёте это ещё могло считаться государственной изменой и потворством, расцениваться как намерение бунта и революции, свержении устоявшегося распорядка. Очень красиво и для народа это называлось искуплением за грехи, отпуском всех соедеянных при жизни прегрешений и преступлений. А для многих женщин тогда оборачивалось казнью, сожжением и жесточайшим пытками, – самой настоящей кровопролитной войной и борьбой. «— Потому что Господь бы никогда не позволил человеку управлять силой схожей с его, – это были происки Сатаны. И жить такому человеку, всё равно, что попирать все Небесные законы. Противоестественно.» А то, что подвластными волшебству считались лишь представительницы прекрасного пола сыграло важную роль, – куда проще было охотиться и убивать тех, кто не мог дать существенный отпор мечу и щиту. Неизвестно, почему владетельницы магии не смогли её использовать против людей, которые их же за неё и изничтожали, – но теперь по прошествии столетий спрашивать было не у кого. Ещё одна не самая лучшая глава в учебниках по истории, сейчас названная очень ироничным периодом Рассвета. Видимо, специально не уточнялось, что периодом рассвета всего самого низменного и презренного в людских душах. И почему извечно этот кошмар заводил её сюда, было неизвестно. Этот сон ей снился столько, сколько она себя помнила. Он пронизывал страхом до костей, промораживал до мурашек, – и сколь не молилась та о спасении, – его не нашла. И ночь за ночью, минуя дымку предрастветного  утра, – просыпалась ровно с первым лучом восходящего солнца, когда земли окрашивались набирающим силу Светилом до самого горизонта вдали. Ей на память оставались лишь горящие диким голубым пламенем, необузданным и первородным, чьи-то глаза, цепкие, въедливые и ни на миг с неё не спадающие своим прицелом. Сначала одна, потом две, три, затем десятки пар, – и стоило ей отважиться подойти хотя бы на шаг ближе к кустам, в чьей тени таились неведомые наблюдатели, – как в глуби, там, где не достал бы свет и тысячи солнц, где властвовала полная и непокорная тьма, клубился сизый туман, выходило Оно. Огромное, серебристо-серое, как хмурый небосвод в ожидании грозы, грома и ливня, покрытое густой шерстью с выемками белых пятен на груди и тучных лапах с острейшими когтями, переходящими от толстых у основания к тонким на конце, в какой-то степени почти по-изощрëнному восхитительными, что лишь за одно движение вспороли бы живот или перерезали сонную артерию. Она не знала, какой трепет полнее пронизывал всё её дрожащее тело, – ужасающий от возможности скорой кончины, или всё-таки по-иррациональному предвкушающий, от того, что всё могло закончиться здесь. Без лишней мороки, суеты и непредвиденной жестокости людей. Потому что умереть от рук людей, – было самым наихудшим. Люди, – истинные монстры. Изворотливые, лгущие, предающие и ломающие себе в угоду, – они никогда не дарили лёгкой смерти своим врагам. Издевались, крошили на части и пытали, – и лучше было бы предаться корням и хладной земле тут, – в лесу где её тело не сыскали бы во век, коль бы только рискнули сунуться за грань человеческих угодий. Это была бы быстрая, болезненная и жестокая, но такая смерть, о коей бы не пришлось сожалеть. Как искренне жаль, что её сон всегда в конечном счёте обрывался тем, что она просыпалась в своей постели, взъерошенная и всклоченная от метаний по простыням и одеялу, наполовину скошенному на пол, – а в особенно яркие ночи откинутому далёко в другой край комнаты, – влажная от пота и с судорожно сжимающимся горлом, неспособным выдавить ни звука наружу. Сердце рвалось и бесовалось, кровь бешенным темпом гналась по венам, отдаваясь в ушах скоротечным потоком, – но продолжала исправно отбивать зашуганный, но такт. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Она всё ещё просыпалась каждое утро. Сегодняшнее – к сожалению или мимолëтному счастью исключением из правила не стало. Какая жалость. Ей уже было не заснуть, потому не стоило и пытаться, – и только её стопы коснулись пола, в дверь тут же постучались. Начался новый день. Для кого-то в этом огромном дворце последний. И пока её тело распаривали в сладко-цветочно пахнущей ванной, втирая какие-то масла в кожу и аккуратно промывая её волосы, та только молчала и думала. Мама научила её возлагать молитвы, чтобы хотя бы немного отвести душу в прощении к Небу. Просить о помощи, и радоваться любой надежде. «— Возмолись Богине, и может быть однажды, твои грехи будут прощены. Может быть, действительно мы в чём-то виноваты перед ними, и потому теперь за всё платим кровью, жизнью и слезами. Но ведь однажды мы сможем заново увидеть свет. Всё когда-то кончается. Всё, у чего есть начало, – будет и конец. Самая главная человеческая добродетель,– терпение. Терпение, молчание и наблюдение. Они всегда тебе помогут, дорогая. Никогда ни о чём не проси у них и ни на что не надейся, но не дай им об этом прознать. Людям нужно, чтобы им были должны. Не важно, будь это монетка серебра или чья-то порушення судьба. Помни об этом.» Мама учила молиться, и надеяться, – ни на кого-то, нет, лишь на себя одну. Просила не злиться на людей, и никогда не взращивать в себе к ним ненависти. Учила всему этому. Но её здесь больше не было, – и всё её тихие разговоры в ночи начали забываться. — Прости, мама, — хотелось сказать ей в самые промозглые часы раннего утра, когда её после кошмаров ещё было мелкой дрожью, но сил пытаться вновь заснуть или просто успокоиться не было. — Прости. Но я не могу быть настолько же добросердечной, как ты. Как могу я любить того, кто презирает меня? Молиться Богу, о жизни, без страхов, сомнений и скорби? Молиться о свете, надежде и вере? Молиться о преданности себе и другим, о самоотверженности и самопожертвовании? Возмолиться обо всём этом? Так неистово, пылко и жарко, как меня этому научила ты. Попросить у него о самом сокровенном и желанном. Но при этом не сметь на это полагаться, – ведь Бог глухой. Я не смогу так. Не могу кричать из раза в раз в пустоту не ожидая ответа. Никому не верить и никого не ждать. Я не могу, мне без тебя так тяжело. Ей хотелось смеяться сквозь слëзы, смотря на мамин портрет, – то немногое, что в этом огромном дворце она действительно считала истинно дорогим. Бесценным, в отличии от сокровищ и царских регалий. Бог? Никогда бы Божество искренне любящее своих созданий не позволил бы той грязи статься на подвластной ему земле, – не дал бы права и дозволения на войны, убийства и ненависть. А если он это допустил, то не глуп ли он и не слеп так же, как сами его последователи? В конце концов, какая вера, – такая и преданность. И Эри не хотела верить такому божеству, – лично для неё Всевышний не сделал ничего святого или благословленного. Он от неё отвернулся, позволив ещё у порога позднего дества увидеть, какие ужасы таятся в глубинах человеческих душ. Зависть, корысть, алчность. Где этим людям отыскать в себе смиренность, альтруизм и искренность? Умеют ли они улыбаться так? Умеют ли говорить так? Умеют ли вести себя так? Не скрывать всё, о чëм думают за маской напускного добродушия, – смеяться так звонко, разливая по округе аромат счастья, но при этом смотреть так, что кровь в венах стынет жилом? Они не из тех, кто убив себе неугодных сходит в храм на службу, и получит от Святого Отца всепрощение, покаявшись в мелких согрешениях и заверив, что станет на путь светлый, – исправления и осознания своих ошибок? Они не из тех, кто смогут после того, как челом отобьют поклон веры в ноги статуе их Бога, возложив ему молитву и пожертовав в приют при храме крупную сумму, вновь пойти и кого-нибудь избить? Лишив последних сил и средств на существование? Просто потому что могут? Потому что выше по статусу? Просто потому, что им повезло родиться в дворянской семье, с богатыми родителями и территориальными владениями, что ни одному простолюдину и не снились? Это называется быть правильным человеком? Тех, кого называют венцом мироздания? Эри, если честно, от подобного рода людей тошнило, и тем хуже ей приходилось, что из знатных дворов, особенно посещающих всё императорские балы и приёмы, таких было больше половины. Матери и отцы, братья и сестры, – они не вырождались поколениями. И каждый раз видя их, всех этих графов, маркизов, баронов, герцогов и всю верхушку высшего общества, – она не могла ничего поделать с тем, что вместо их лиц видела маски. Такие же пропитанные фальшью насквозь, как и все эти люди. Они смеются, танцуют и пьют, – но они абсолютно и совершенно пустые. Просто красивые куклы. К счастью или беде, но она для них была точно такой же. Ирония. Когда она позже встала, вся чуть разрумянившаяся от лёгкого массажа и сияющая от эфирных масел втëртых словно в саму её суть, тут же закутываясь в предложенные мягкие полотенца, вода в ванной уже совсем остыла, – и ей казалось, что это была не только одна лишь вода. *** Церемониймейстер известил об их приходе громогласно, и под всеобщие взоры гостей, вся императорская чета взошла грациозным клином в бальную залу, – сверкающую золотом и роскошным алым, сразу заставляя своим величием склонить покорно головы. — Прибыли Его Величество Император Сонмин, Солнце Империи, Её Величество Императрица Суджи, и их Высочества наследный принц Хисын, принцесса Джимин и принцесса Эри. Конечно, стоило отдать дань чести и уважения, как большинство взглядов коршунами прикипело к ней, – самой младшей и такой на остальных в этом помещении не похожей. Это даже уже не приносило былых неудобств, – ей было всё равно. По первому закону Воронов, – она была не более, чем чужаком, белой среди чëрных, и ей на самом деле оставалось лишь благодарить того, кто не выставил её из дворца прочь. Потому что вороны не принимают чужаков. Она родилась с чёрными, как смоль волосами. Никому даже и в голову бы не пришло заявить, что в ней нет ни капли императорской крови, – потому что её вороные пряди были доказательством обратного. С самого первого императора и до сегодняшних потомков, чёрные, как ночь, мрак и бездна волосы, на свету переливающиеся перламутром и синевой, – всегда были признаком принадлежности к королевской крови, потому несмотря на истинный народ её матери, славящийся пепельными и почти добела светлыми цветами, – её всё-таки приняли во дворце, как полноправную третью дочь. Даже если только на словах. Даже если женщина её родившая была не более, чем одной из трёх наложниц государю навязанных в числе прочих, как ещё одна система, кордон безопасности при перемерии и подписании пакта о не нападении. В конце концов, браком издревна связывали руки узами родства чтобы себя обезопасить, а в каких-то случаях ещё и баснословно обогатить, – ей не стоило об этом сожалеть или переживать. Но она жалела, – потому что именно из-за неё её мать убили, – и так в одну ночь весь её мир пал прахом. Не было никаких доказательств, разбирательств или хотя бы одного подозреваемого у главы Императорской канцелярии расследований – только безжизненное тело на шёлковых простынях, и перепуганная девочка рядом, живая и невредимая. И никакого понятия о том, что тогда случилось, если в комнате, в одной кровати заснули двое, а проснулись на утро лишь одна из них. А её саму пострашились, – боялись за свои судьбы и жизни, и стали лишь пылко ненавидеть и презирать, – будто бы убийство не было бы для неё искуплением не ею совершеннных грехов. Люди всегда опасались неизвестности, – дрожали перед ней в бессилии и сковывающем, пробивающимся до самых костей страхом. Безнадёжностью и обречëнностью клеймили на злых устах, – но не решались пытаться навредить физически. Возможно, многих вращумляла не перейти грань смертная казнь за причинение вреда члену правящей семьи, – какой бы она не была, в ней всё ещё была дарованная отцом кровь. Нечистая и разбавленная со стороны матери, но была, – и с той приходилось считаться, потому что был риск пасть не в милость. Возможно, некоторых самых отчаянных остановила вероятная процентность переноса или активации её проклятья, – из-за коего в девять лет её волосы выцвели почти до снежного оттенка, лишь чуть переливаясь плавленным золотом, самым блеклыми отблесками на солнечном свету. Возможно, для последних из этого списка попыток на покушение или возможный несчастный случай, единственно непреодолимой преградой стали её глаза и голос, – она уже давно не разговаривала ни с кем во дворце, и многие это сочли за ещё одно из знаменований проклятья юной принцессы, но вместо слов за неё говорили глаза, – с чёрной, как от рождения, линеей ресниц, и горящим голубым, небесно-стеклянным колером радужки. За спиной шептались, что это дань матери, – такие же безразличные ко всему омуты, полные когда-то до краёв печали и какой-то невыразимой тоски, беснующейся вьюгами и штормами, – теперь сияющими в темноте её комнаты, на лунном свету и в темноте балдахина девичьей кровати. О, всех доводили до ужаса и трясущихся рук эти глаза, – стылые, ледяные и до безумия проницательные. Казалось, именно они стали причиной того, что к пятнадцати годам с ней перестали разговаривать вообще все, не считая видимости на балах и светских раутах, но кроме её собственной личной служанки, – Ахëн к ней приставили в восемь, и та как никто другой знала, что принцесса на самом деле не такая, какой её рисуют в слухах и пишут в сплетнях, – никто более на сие не отваживался. На неё косились сочувствующе другие служанки и горничие, и головой качала пожилая заведующая царской кухней, подкладывая на обеде чуть побольше кусочек мяса или лишнюю булочку чтобы утешить несчастное дитя, – но большее никто не делал. Все заведомо считали, что Ахëн станет первой жертвой вырвавшегося проклятия, – и почти так же заведомо похоронили, ни сколько не сомневаясь, что когда придёт время ей не выжить. Чуть младшую по возрасту, чем её госпожа, девушку это не пугало, – напротив ей становилось до горьких слëз обидно. Никто не видел, не пытался увидеть в младшей из дочерей императора Великой Империи того, кого с лёгкостью смогла улицезреть Чон, –  ранимую, немного надломанную людским недоверием и настороженностью, и до глубины души одинокую принцессу. Никем не понятая, но всеми обходимая стороной. Забытая позади сияния её старшего брата и сестры, – коим с матерьми посчастливилось больше. Ни один не старался её понять. Никогда не пытался найти хоть одну причину не поддаваться всеобщей панике при виде её светлых волос или голубых глаз. Для всех она – монстр. Ведьмовское отродье. Что же, видит Луна, Небо и Солнце, – Эри пыталась жить так, словно ничто из этого не причиняло ей боль. Не крушило насквозь шепотками за спиной в полном дворян зале; не задевало острыми, как заточенными клинками, взорами неустанно следующими за ней, куда бы не пошла, где бы не пожелала спрятаться и укрыться; и не ломало, ломало, ломало, – как ненужную и выброшенную игрушку, что больше не нравилась. Ребёнок вырос, а её выкинули прочь, чтобы не мешалась, потому что что-то большее та дать была не способна. Богатство это далеко не всегда решение от всех проблем и билет в счастливую жизнь. Хорошая и уважаемая семья – не показатель того, как будут относиться и принимать в обществе тебя. Красота и влияние, – не единственное, что затмевает любые пороки личности, позволяя скрывать их от остальных. Это всё прекрасно может перекрыть ненависть, ужас и мнение. Мнение в том, кто она и что из себя представляет, составленное до того, как кто-либо вне дворца с ней познакомился. Просто потому что она, – отличалась от них. Вот что для неё значила всеми другими так свято лелеемая отцовская кровь. Унижение, обиду и боль. Не слишком ли высокая цена для той, кто познал вкус ласки и заботы, вкусил её, но был лишён так рано? Была ли в этом её вина?   Вот так, даже будучи одной из двух дочерей самого богатого человека империи, для неё не нашлось ничего ценного и желанного в этом статусе, – Эри сама уже давно по ночам молилась заснуть и однажды более не проснуться. Чтобы не видеть, не слышать и не знать, что она – монстр. Клеймо на чистоте правящей династии. Прямо как и её мать, чья смерть в этом огромном мире, словно и никого не опечалила. Да, такая жизнь – ничего не стоила. Ни драгоценных камней, ни титулов, ни даже банального уважения и скорби по утрате, – и, увы, ей это было известно лучше прочих. Всё, что ей доводилось в бесконечной веринице одинаковых дней и ночей, – это мольба о помощи, направленная не кому-то конкретному. Вовсе нет, – в своё зеркальное отражение, где вместо её лица она видела такое родное, чуть осунувшееся от времени мамино. С волосами в талый снег и мягкими, ласковыми серо-голубыми глазами, как яснее зимнее утро. Эри умела молчать. Умела быть незаметной. Но лучше всего она умела видеть то, чего не было. Возможно, это действительно было её проклятием, и не зря её так сторонились, – но для неё это было единственным утешением. Связь с кровью матери, пусть и всего лишь в маленьком карманном зеркальце, – в том наследстве, что та после себя оставила, и которое никто и не подумал искать в девичьих покоях. Когда бы она в него не посмотрелась, всегда видела лишь улыбку некогда очаровательной женщины, самую заботливую и искреннюю, – какую дарила лишь дочери в самом детстве. И на мгновение, но правда становилось лучше. Да, с рождения и до девяти лет она была хотя бы отдалённо похожа на них, статных и гордых старшего брату и сестру, их отца, – но после той ночи, её никто бы не осмелился назвать похожей на хладнокровного Ли Сонмина, Солнце Империи, – потому что теперь весь её дух пропитывается не светом, а тьмой. Лунной, безликой и ликующе-горькой. Кожа бледная, почти мëртвенно белая, как фарфор и алебастр, едва ли теплее, чем мрамор, глаза неестественно яркие, блистающие океаном и льдом, а волосы как золото и опалы, светлые, длинные, прямые, – совсем не та, какой предстало быть одной из рода Воронов. Никогда в их роду не рождались дети менее похожие на символ правящей династии, – с вороными, угольно-антроцитовыми прядами и цепкими, чуть прищуренными в словно хищной манере разрезом глаз, чаще всего отливающих либо лёгкой серо-гранитовой, либо ало-гранатовой окраской. Ни в коем случае не голубые, – морозные и стеклянно-сереьристые. Если ещё раньше она могла бы считаться хотя бы по одному из родителей истинно царской особой, – то сейчас это вызывало лишь злой смех и усмешки в высшем обществе. Мама говорила ей в глубоком детстве всегда смотреть сквозь завесу из чужой злобы и смеха. «— Люди всегда были и будут жестоки, милая. Они боятся тех, кто не похож на них. Боятся и избегают, бьют и заставляют проходить через муки боли и страданий. Они убивают за это. Но твоя сила должна быть в том, чтобы суметь в себе найти желание не простить, но хотя бы понять и их страх. Мы для них тоже чудовища, и никто в целом мире не скажет, кто кого страшится отчаяннее: ты их, или они тебя.» Да, быть может это было и так, но почему за чужой страх платить была обязана она, та, кому он же и предназначался? Ведь не она же сама на себя, словно драгоценные серёжки и кольца, навесила эти ожидания и надежды. Не она себя ими окутала, затянув потуже корсет, как её в это тесное, до хрипа в лёгких платье, – колером в пурпур, звëздное небо пред рассветом и мерцающие всполохами и искрами сапфиры. Да, выглядело и сидело на её субтильной фигуре оно превосходно, подчеркивая её молодые, но уже приобретающие и формирующиеся очаровательные женственные изгибы талии или бёдер, обещающих в будущем стать налитыми и округлыми, – но дышать меж тем мешало не хуже удавки, петлёй затянутой на шее вместо изящного колье. И сжималось лишь прочнее. Эри тонула в этой полной незнакомцев зале, чувствуя на себе, как остроконечные стрелы эти скользящие взгляды и шёпот, патокой льющийся из уст, – подобострастные восклицания о красоте и мудрости, пожелания долгой жизни и здоровья, аристократов, подошедших лично попривествовать их императорские величества, – и их, принца и принцесс. Все они знали, всякий из здесь сегодня находящихся, что она – немая. По личной ли прихоти, или от проклятья, – и этим пользовались. Несомненно, её почти белоснежно-светлые волосы в золотисто-рассеянном свете, от по помещению расставленных канделябров и огромной тяжеловесной люстре на потолке, – сверкали не меньше, чем алмазы без огранки, и выделялись среди гагатово-вороных или иных тёмных макушек неимоверно, но это было не самой приятной деталью. Напротив, ощущалось так, будто она – главное блюдо на и так ломящихся от явств и закусок столах, стоящих вдоль всего периметра. И всякому нужно было всенепременно отломить от этого десерта кусочек, урвав себе всласть её нечитаемый взгляд, – но и среди всех этих глаз, по коим непроизвольно переводила концентрацией, та встретила иные, янтарно-коричневые, тёплые и медовые, однако полнящиеся бескрайно тоской. По кому-то, создавалось впечатление, давно ушедшему в мир иной. И встречая её взор своим, непоколебимым и не дрогнувшим, там взрывались ярчайшие искры непонятных ей эмоций, – никак не выраженных вслух. Он читал её словно открытую книгу. Личный помощник и друг кронпринца, Ëнбок, кажется, заметил её первым, и сразу смог счесть то, как ей неуютно и некомфортно в окружении стольких негативно настроенных граждан её же народа, что должен был по праву рождения девушку холить и лелеять, а вместо сего, – стелил недоверием и обматывал до искомы надоевшим "проклятая принцесса". И подошёл, склонившись в поклоне, – выражая своё уважение её статусу. Даже если всё это – фальш. — Ваше Высочество, не оказали бы Вы мне услугу прогуляться со мной по дворцовому саду? Ей не нравилось здесь, – среди всех этих насмешливых слухов за спиной, обвивающих её шею и руки, стискивающими словно кандалами, – как живыми ядовитыми змеями, что вьются и ломают давлением кости, выворачивая её наизнанку – и потому повода отказаться от предложения сбежать, она и искать не стала. Везде было бы лучше, чем здесь. Везде, где не было бы людей. Везде, где была только тишина, ночь и луна, – и никто бы не смог ранить ни словами, ни взглядом, ни действием. Они вышли в темноту императорского сада, едва освещенную лёгким светом специальных фонарей, – и в первый раз за долгие годы что-то в её груди свободно разжало стальные тросы сомнений. Можно было дышать. *** В храме гулял ветер. Руины некогда высокого и роскошного здания теперь едва уловимо белели сколами камней да где-то всё ещё стоящими, но изувеченными практически до неузнаваемости колоннами. Здесь было очень пустынно, грустно и одиноко, – Эри наконец-то в первые за всю свою жизнь чувствовала, что не боится сделать шаг вперёд. Это было даже в каком-то очень странном отношении смешно, – не бояться быть одной в полночь в лесу, по тропам которого блуждала каждый раз во снах, но при этом остерегаться всех и каждого в одном из самых охраняемых мест в Империи, – во дворце. Очень подходяще для проклятой принцессы. Она сбежала, – в ночь, в безликие коридоры, и за границу пределы огромной территории, у давно ею выведанного ещё с малолетства тайного хода, – в льющийся тумановой дымкой порог леса. Готовая бежать в самую чащу и её мрак, лишь бы больше не посметь и дрогнуть, вернувшись назад, исказив себе же данное обещание начать заново. Нет, этой ночью для всего мира Ли Эри должна была пропасть без вести. Ей казалось, что если ещё хоть одно утро встретит в стенах своей комнаты, увидит все эти лица её личной прислуги, или должна будет явиться на какой-либо семейный ужин, – она задохнётся. Сегодня был её первый и последний шанс, – пока многие ещё до сих праздновали в зале день рождения Удавка на её шее затянется так крепко, что больше ни одного вздоха сделать не позволит. Это было страшно, одновременно страшится и ждать скорой смерти, – в её голове жило что-то очень и очень страшное. Приходившее к ней во сне каждую ночь, – оно рычало и скалило острые клыки, шерсть, густая и тëмно-серая трепетала под редкими порывами ветра – но, будто бы пыталось что-то сказать. Отчего-то защитить. И её состояние не давало тому зверю пробиться сквозь завесы дрожи и страха, – всё в конечном итоге сливалось в белый шум и её тело не выдержав эмоциональных потрясений и физических нагрузок ускользало в сон, в беспамятство – чтобы тут же проснуться взбудрожанное ярчайшими картинами и впечатлениями, заставляющими подскакивать на кровати с судорожно колотящимся сердцем, чтобы мозг мог понять, что реальной угрозы нет. Но теперь всё это не было сновидением, – лес перед ней, с высокими деревьями с низко висящими еловыми ветвями и чем дальше, тем более труднопроходимей травой, и запутавшимися и почти от времени пропавшими тропами, – всё было реальным. Женский небольшой багаж в сумке, при поездке бы не вызвавший неудобств и квалифицированный как ручной, сейчас ощутимо на неё давил, хотя вещей там было мало, – всё только самой первой необходимости. За эту ночь ей нужно было удалиться как можно дальше от дворца, чтобы когда утром явившаяся горничная не обнаружив свою госпожу и поднявшая шум, что всенепременно дошёл бы отца, и он отправил бы отряд на поиски, – тот долго и бестолку блуждал. Возможно, в этом было её преимущество, что ей самой уже не раз приходилось скитаться по этим дорогам в ночи во сне, – куча поворотов и возможностей упасть, если не туда поставить ногу, и десятки путей, которые та уже проходила – было уже не так страшно находиться сейчас здесь. Это почти ни чем не отличалось, – разве что ныне принцесса прихватила с собой вещи и скорее шла быстрым шагом, а нк бежала пытаясь скрыться от неведомого нечто. Теперь её гнало не безудержное желание выжить, – нет, её гнало неясное чутье перемен. Эри давно уже ощушала, как что-то в ней накануне её скорого девятнадцатилетия пробуждается, – некогда дремавшее, в это мгновение сие медленно поднимало склонëнную в покорности голову, – разливалось по телу, струилось в её жилах. Что-то такое не много холоднящее и льдистое, – от чего немели кончики пальцев рук и ног; что-то очень древнее и сильно озлобленное, – от чего стало всё трудней сдерживаться из раза в раз когда она видела, чувствовала на себе чужие взгляды, липкие и мерзкие, следящие за каждым её вздохом; что-то настолько могущественное, – что она опасалась этого не сдержать. Эри никогда и ни у кого не спрашивала кем по своей родословной была её мать, лишь зная крупицы разрозненных фактов о тех землях и жителях её населяющих. Но почему же тогда при дворе, даже будучи в статусе наложницы Императора, ту обходили стороной? Возможно, чудилось ей, разгадка где-то всегда была рядом, – может быть, в эту самую минуту находилась в ней, передавшаяся от матери к дочери. Таила и манила к себе, – и та шла завороженно. Она хотела знать правду о своём рождении, – и знала, что никто при дворе, кому дорога своя голова на плечах, ни за что и до скончания своих дней ею не пожертвует ради неё и той правды, что могла всё перевернуть наизнанку. Нужно было искать самой, – а для этого нужно было отправиться на родину мамы. Дивные и далёкие земли Дома Луны, Воды и Скорби. Красивые и вечно будто немного не от мира сего, с бледной кожей, светлыми глазами и пепельно-белыми макушками, всех оттенков от снега и до лёгких переливов золота, как в её случае из-за разных родословных – дети этого Дома редко выезжали за пределы своих территориальных владений. О них мало, что знали вдали от их земель, – только общие координаты местонахождения и самых высоких знатных деятелей. Это была весьма тихая, почти ни чем не выделяющаяся, кроме добычи драгоценных камней и руд, земля. Из самого дорогого в ней, помимо самых шахт добычи был морской путь к архипелагу мелких островов, что находились ещё восточнее по океану. Если там выдавалось родиться великим умам, то те чаще всего свой Золотой век проживали уже в столице, перебираясь на жизнь туда, где их знаниям нашлось бы правильное русло. Но больше ни особых достижений в военное время, ни каких-то сверх значимых заслуг перед народом, – ничего о них на страницах книг по истории и географии Эри во времена своей учёбы и штудирования учебников на предмет чего-либо способного ей помочь куда и как двигаться не сыскала. Так что придётся действовать по обстоятельствам, – попытаться сперва добраться туда пешком, что от самой столицы, где вся её семья жила, было уже делом нелёгким, – путь пролежал через горные хребты вечных мерзлот прямо на восток, где ещё нужно было суметь вовремя не свернуть нечаянно на север, где расположен Дом Камня, Духа и Холода, что знаменит своими оружейными и рыцарскими выходцами. Уж едва ли с ней там станут церемониться, – признают принцессой, да с провожатыми для охраны отправят обратно восвояси. Так что надо чётко пересечь хребты, и не идти далее в заснеженные долины предгорья и скал, а держаться чуть южнее, – через Русалочье озеро, и вдаль по руслу реки Слëз, или как ту ещё называли, – Жемчужной. Если ей удастся пройти не рассекреченной весь Драконий хребет, и выйти к истечению недели к берегу озера, то считай, что уже можно было выдыхать. Заверенными границами черта владений восточного Дома начиналась аккурат у подножия озера, захватывая его и реку. Но это ещё нужно было пройти, и ей, как никогда ранее не бывавшей в пути дольше нескольких суток в охотничьих угодиях, на ежегодном фестивале Добычи, это тоже было немалым достижением и незабываемым опытом. И как девушке, и как принцессе, молва о цвете волос коей без малого разошлась по всему континенту, – а учитывая как редко можно было встретить вне пределов Дома Луны людей с таким оттенком, да ещё и без сопровождения, – вдвойне ещё сложнее. Однако, таковым был её выбор и за него та была готова бороться. Так что сейчас Туманный Лес был не самой её большой проблемой, – скорее как подготовительная полоса препятствий перед стартом настоящей игры ни на жизнь, а на смерть, – но и недооценивать его не стоило. Природа не прощает самонадеянности, – и как раз за возданием старым традициями, Эри и решила начать свой путь с преклонения колен во старом Храме Триединства, или точнее выразиться, его руинах и останков. Ей с самого детства нравилось то, как по-настоящему восхитительно и невыразимого прекрасно выглядел храм на изображениях старейших томов, датированных ещё многими столетиями назад, – их в Императорской библиотеке, первой по величине на континенте, было всего семь, и если шесть из них ещё были хорошо читаемы и вполне жизнеспособными, то вот один из, самый ветхий, едва не рассыпался в руках. Его запрещалось трогать посторонним, и даже царственная семья допускалась только после особо сдатого экзамена по правильному поведению и уходу за таким раритетом. И как раз именно на его разворотах были самые красивые и восторгающие, филигранно выведенные чернилами линии этого в прошлом великого здания. Ни в какое сравнение ни шли эти осколки былого величия, но даже в них всё ещё чувствовался тот дух и стать, – такая же иррациональная, как и весь его окружающие деревья и тропу красота. В чём-то ни во век не покорившаяся людским разрушениям и повелению. Где-то в глубине ещё не павших до основания стен виднелись даже части рам с дивными цветными витражами, в чьих гранëнных изломах преломляющихся цветов лучи бледнолицой луны переливались всеми известными человечеству цветами, от тëмно-чарующего синего, через тональности фиолетовых искр и голубых отблесков, в опалово-янтарный и следом в изумруд или рубин. На сколовшейся плитке пола, покрытой многолетней пылью, надуваемой земли, листьев и омываемой дождями, эти цветные лучи играли, гонялись друг за другом и ловили за плечи, словно маленькие дети резвились во дворе. Навевало смутную тоску и чуть в груди, за рёбрами, в закутке у сердца ныло, – продолжительно и горько. Было до хруста столкнувшихся челюстей больно видеть, что с этим местом сделало время. Люди. Как они его изничтожили из-за чужих слов. Чужой веры. Эри не знала ни одной павшей волшебницы, да и разговоры про эти и близкие сопуствующие темы были во многих аспектах табу, – но ей всё ещё чисто по-человечески было жаль тех, кто пал жертвой вероисповедания церкви, основной религии Империи, – в Бога Солнца. Это была очень печальная глава истории. — Молюсь Луне, Звëздам и Ветру. Прошу, Луна, освети мой путь своим светом, не таким обжигающе горячим, как солнечной и дневной. Помогите, Звëзды, не сбиться с верных троп и дороги, чтобы не смогла я заблудиться и пропасть не достигнув своей цели. Умоляю, Ветер, приведи меня своим порывом на нужную землю, помоги отыскать знаки и предзнаменование, чтобы знать, что делать дальше. Я дочь своей матери, по праву рождения Учинага Эри, молю Вас дать мне сил и смелости пройти всё, что предначертано, – молю и заклинаю. Да будет ночь ко мне благосклонной. — этой молитве её мама научила в числе последних, за пару месяцев до её собственной смерти. В тот день стояла похожая погода и светило ярчайшее летнее солнце, августовское и палящее, но под каменными сводами полуокруглого потолка беседки было прохладно и свежо, – мать читала ей легенды и повести на своём родном, чуть урчащем, будто воды ручья, диалекте, – и больше всех ей понравилась сказка об Истинной Владительнице Искры, что была создана первой из всего в этом мире, – была рождена магией. И где-то между строк интересного рассказа, женщина ловко чмокнула её в нос, и тут же отстранилась, когда поняла, что заполучила всё внимание ребёнка. «— Запомни, искорка, — мягко и чуть слышно сказала та, пока её белоснежные волосы, казалось сверкали даже в графитно-сероватой тени, и с коими девочка любила играться, заплетая различные косички или причёски, – даже сейчас неосознанно перебирая пальчиками длинные пряди. —  Когда тебе нужно будет попросить о чём-то сокровенном, самом важном и дорогом для тебя, не проси этого у Солнца. Оно никогда не помогало детям не своего народа. Проси защиты и спасения у Луны. Богиня более милостлива и сердечна. Она тебе поможет и оборежет, если почувствует твою душу и намерение. Но не смей никогда ей лгать, – она тебя не простит до самой последней твоей секунды, и отвернувшись тебе не останется в этом мире ни единого отблеска света. Если ты возложишь ей своё сердце, отдашь в дар и жертву самое бесценное, и искренне о чём-то помолишься, – она даст тебе всё. Помни об этом, милая. Луне, Звëздам и Ветру, – проси о чуде и сожалении лишь у них.» И Эри хотелось вознести свою первую в жизни чистосердечную мольбу, – в слух, а не шептанием или в мыслях, даже под замком в её комнате не доверавшая стенам и тому, кого и что те могли скрывать, – здесь, в месте где лунный свет беспрепятственно оглаживал узоры людьми позабытой колыбели магии. В месте, куда пришлось добираться через траву, путаться в давно никем не топтанных дорогах и при минимальном освещении из-за высоких и пышных крон, что очень скудно пропускали и без того бледно-желтоватый свет. Её чёрная накидка, что не выделялась на фоне темноты леса, – в этих камнях и плитах издевательски выглядела легкодоступной мишенью, и ей оставалось только надеяться на то, что её действительно не хватятся раньше рассвета. — Пожалуйста, Богиня, помоги мне найти путь к правде, не заблудившись в чертогах людских пороков и ненависти. Помоги не стать мне одной из них, уподобившись всему самому низменныму и низверженному. Помоги мне найти моё имя, призвание и свою свободу. Я отдам тебе во власть всё самое дорогое, что у меня есть, – память о моей матери и её дару мне. — и следом за этим среди тиши окружающей это место, яркой вспышкой мелькнуло серебро. После её ухода, на пыльных плитах среди окружения мелких камней и засохшей листвы, с коей забавлялся ветерок, единственно белеющим пятном на грязи и разводах остался небольшой пучок срезанных прядей, перевязанных пурпурной атласной лентой и парой ягод морника уложенных поверх, – светло-золотистого оттенка волосы в переливах разбитых витражей сияли словно самые драгоценные камни.

И взирая так сурово, лишь одно твердил он слово,

Точно всю он душу вылил в этом слове «Никогда»,

И крылами не взмахнул он, и пером не шевельнул он, —

Я шепнул: «Друзья сокрылись вот уж многие года,

Завтра он меня покинет, как надежды, навсегда».

Ворон молвил: «Никогда».

Услыхав ответ удачный, вздрогнул я в тревоге мрачной.

«Верно, был он, — я подумал, — у того, чья жизнь — Беда,

У страдальца, чьи мученья возрастали, как теченье

Рек весной, чье отреченье от Надежды навсегда

В песне вылилось о счастьи, что, погибнув навсегда,

Вновь не вспыхнет никогда».

***

И вскричал я в скорби страстной: «Птица ты — иль дух ужасный,

Искусителем ли послан, иль грозой прибит сюда, -

Ты пророк неустрашимый! В край печальный, нелюдимый,

В край, Тоскою одержимый, ты пришел ко мне сюда!

О, скажи, найду ль забвенье, — я молю, скажи, когда?»

Каркнул Ворон: «Никогда».

***

И сидит, сидит зловещий Ворон черный, Ворон вещий,

С бюста бледного Паллады не умчится никуда.

Он глядит, уединенный, точно Демон полусонный,

Свет струится, тень ложится, — на полу дрожит всегда.

И душа моя из тени, что волнуется всегда.

Не восстанет — никогда!

Стихотворение «Ворон», автор: Эдгар Аллан По. Перевод: Константин Бальмонт.