Глава вторая

«Я не боюсь, я не должен бояться. Ибо страх убивает разум. Страх есть малая смерть, влекущая за собой полное уничтожение. Я встречу свой страх и приму его. Я позволю ему пройти надо мной и сквозь меня. И когда он пройдет через меня, я обращу свой внутренний взор на его путь; и там, где был страх, не останется ничего. Останусь лишь я, я сам.» 

Фрэнк Герберт, книга: «Дюна»

☆Глава вторая: Венок из ромашек, терний и засохших лоз☆

Её пугали бесконечные образы, что преследовали во сне, – такие живые и яркие, что становилось тошно. Куда бы она не посмотрела, всюду ей чудились насмешливые лица и слышался звонкий смех, что нарастал и кружился вокруг, заставляя её крутиться волчонком, – и от этого не было спасения. Её загоняли в круг откуда не было выхода.  Это был бальный зал полный незнакомых ей лиц и пропитанных лицемерием улыбок, – сотни глаз, казалось приклеенных к ней намертво, что и не отодрать, как не старайся. Все они смеялись над ней, – проклятой принцессой, нелюбимой братом и сестрой; незамечаемой отцом-императором; игнорируемой с чуть жалостливой улыбкой его первой и единственно признанной женой, матерью кронпринца. Эри задыхалась. Ей хотелось закрыть уши руками и закричать во всё горло, лишь бы заглушить трели многоголосья. Хотелось закрыть глаза, чтобы ни видеть никого из тех, на чьих ликах ей чудились карикатуры ломанных лиц, – насмехающиеся демоны, желающие раскрушить её душу до праха и пыли. Хотелось расцарапать себе в кровь предплечья, только чтобы оконунуться в ноющую и жгучую, неприятную боль, саднящую по коже, – отвлечься и не замечать никого и ничего. Только ничего из этого не спасало. «— Неужели ей не кажется, что это неуместно? Присутствовать на дне совершеннолетия наследного принца, если она ему не сестра? Сколько же наглости должно быть у этого человека, что притворяется дочерью Его Величества? » «— Я слышала, что даже её мать не выдержала и покончила собой, чтобы только больше её не видеть! Представляете, насколько надо было ненавидеть и бояться, чтобы решиться на такое!» «— Да, не позавидуешь! Такое пятно на репутации уважаемого рода. Неприятность! Ох, мне недавно по секрету на одном чаепитии сказали, что и её мать-то была не от мира сего! Это наследственное! Очень сочувствую императору и императрице! Из-за такого родства и никакие враги не страшны.» Чего всем этим людям стоило промолчать? Почему они резали её наживую такими безобразными словами? Почему? Что она им сделала не так? За что платила цену чужого презрения и ненависти, когда не была ни в чëм повинна? Она ненавидела то, как люди с лёгкостью могли броситься на любую возможность зацепить кого-то, кого даже не знали. Шептались себе по углам в небольших компаниях, распивали вино и шампанское, – веселились на её горе. Излевались над ней, зная, что ничего за это не будет. «— А нужно ли нам вообще её почитать, как принцессу? Она же ни капли не похожа на потомков царственной власти, – считается ли тогда полноправным Вороном? У неё же волосы побелели в самом детстве! Ещё тогда можно было понять, что что-то там было не так! С чего бы ребёнку от рождения с чёрными, как смоль волосами неожиданно и в одну ночь так седеть? Наверняка, что-то её мать прятала, а как умерла так правду наружу и всплыла!» «— Правда? Мне слышались другие слухи, – что принцессу прокляли в день её же рождения за грехи матери! Императору надо было ещё тогда её выгнать из дворца, как эта наложница захворала после родов! С больной овцы хоть шерсти клок? Да какой же с этого впредь прок?» «— Что уж теперь об этом сожалеть? Нужно надеяться, что хотя бы Его Высочество принц взойдя на престол сможет её изгнать из дворца! Как бы беды не накликать на всю империю! Неспроста её волосы такие странные. Ох, неспроста, попомните мои слова, мы ещё пожалеем о том, что так добродушно её приняли. Нужно было гнать ещё ребёнком из столицы. Кто знает, как далеко теперь она готова зайти в поисках власти!?» Она хранила молчание, и не смотрела по сторонам, – взгляд её был прикован к большим дворцовым окнам, за чьими стёклами притаилась сумеречная тьма наступающей ночи. Её молчание – её оберег. Нужно было переждать, – это был последний раз, когда та собиралась простить кому-то слова, что ломали на части. Сегодня ещё принцесса, – но завтра ветер в долинах и скалах. У неё кружилась голова, – за весь день у неё во рту и крошки не побывало. С утра не было аппетита и желания насильно что-то есть, лишь бы было, но сейчас у неё скручивало живот, – хотелось поесть, и очень, очень сильно в полном одиночестве и тишине, в покоях своей комнаты. Вот только ещё было не время покидать чужой праздник, – в её обязанности входило выходить в свет в полном составе семьи, даже если в глубине души каждый из них знал, что от этого не было необходимости. Репутация и честь всё ещё были одними из основоположников фасада для представителей власти. Мерзко. Эри понимала, всё это, – сон. Ещё один её кошмар, что был для неё жизнью. Она должна была скоро проснуться, – и всё это осталось бы пеплом из прошлого. Теперь её реальностью были вечнозелёные деревья, через чьи кроны земли едва ли достигал лунный свет. Уже сбежала, уже преодолела территорию имперского имения, уже простилась с этим – нашла приют в ветвях одной не сильно высокой, но на вид крепкой ели, на одной из коих самых больших веток и устроилась на ночлег, закрепившись при помощи верëвок, что забрала в числе прочих вещей специально для сего. Долго продумывала план, выстраивала его по деталям, вырисовывая картину, – её мечта оказаться на свободе стоила того, чтобы рискнуть всем, лишь бы жить так, как сама бы посчитала нужным и правильным. Но всё ещё знать, что всё кончилось, – ощущать этот свежий воздух всей грудью, и чувствовать твёрдую поверхность дерева под собой, его шероховатость даже сквозь накидку и штаны,  – и принять это, было разными понятиями. Это нужно было пережить. Переждать. Никто и не говорил, что ей будет просто, – ничто в этой жизни не давалось легко. За всё была своя плата. Для неё ценой оказалось молчание, а разменной монетой – терпение. Ещё один ужас людского высокомерия, – она могла выдержать. Должна была. Пусть слëзы бы хрусталëм падали с щёк, – но назад пути не было. Никто был не в силах заставить её вернуться, – не туда, где ей не было места. Принцессы не плачут. Ли Эри по праву рождения считается младшей дочерью Солнца их империи, – и кто бы что не твердил убеждая прочих в обратном, – в ней наравне с материнской текла и отцовская кровь. Она была принцессой, – никем непризнанной, но принцессой. И её слëзы были драгоценными, – не было нужды их лить по тем, кто этого не стоил. Свобода пахла лесом и чуть морозцем ночных перемен, а на вкус являлась всем самым сладким, что ей только доводилось пробывать, – и она собиралась привыкнуть к этому вкусу. *** Соëн даже не вздрогнула, когда в её дом без стука зашёл человек облачённый в тёмно-серую мантию, скрывающую незнакомца с головы до ног, с бессознательным телом девушки на руках, – тоже в мантии, но уже со спавшим капюшоном, который позволил рассмотреть бледное лицо, и ни капли не скрыл длинные прямые волосы цветом в первые лучи солнца, ещё такие золотисто-белые, едва-едва греющие своим светом. Чёлка девушки чуть спадала набок, пока её хозяйка не отдавая себе ведома чуть хмурилась, кажется, от неприятного сна, – губы сжимались в единую полоску и кривились, брови изломанными дугами стремились сойтись на переносице, а чёрная бархатная линия ресниц трепетала, будто листья на промозглом осеннем ветру, но глаз на свет не являли. Утомлëнная юница, казалось, была истощена, – и лишь в этом сне могла бы найти свободу или одну из самых сокровенных мечт, если преодолеет внутренних демонов. А, как известно, борьба с самим собой, – самая жестокая. Трудно всего предавать и лгать не прочим, – а самим себе. Невозможно провести того, кто знает тебя лучше всех, – да, люди меняются, приходят и уходят. Сменяются и дни неделями, а месяца годами и десятилетиями. Что-то, что вы могли абсолютно преданно любить в прошлом, теперь могло стать для вас обузой и грузом, а нечто некогда до треска костей ненавистное обернуться необходимым для жизни и вздоха полноценного грудью. Люди – удивительные. Лгущие, предающие, убивающие себе в угоду, и мстящие не понятно кому и зачем. Но всё ещё, умеющие сострадать, прощать, меняться сами и менять других. Способные любить и ненавидеть. Самые простые и в тоже время, – трудные для понимания существа. Всё у них было непросто, – однако меж тем, и проще бы сыскать чего-то в мире, чем человеческое зеркало души, – было нельзя. Чон Соëн лишь усмехнулась уголком губ, кивком головы показывая в какую из двух дверей можно занести драгоценную ношу, чтобы сгрузить ту на мягкие простыни, что были застелены несколько минут назад, – она уже ощущала с самой границы леса, как гости вошли во владения её иллюзии, – и поспешила сама выйти за порог дома. Следовало обратиться к ведунье их поселения, – потому что если то, что исходило волнами от принцессы было правдой, – то одной ей с этим не управиться. Она шаманка, но никак не лекарь уставших тел. Проводник в мир духов, – да. Но не врачеватель, так что, в скором времени вся их деревня грозилась быть втянутой в круговорот самых неизвестных проблем. Что же, всяко лучше, чем видеть унылые лица некоторых особ, и ещё больше выслушивать о том, как им надобно кого-то спасти. Кого-то неведомо кого. Странные они всё же были звери, – огромные и сильные, вводящие в ужас при одним лишь вскользь брошенном взгляде на них, но такие ранимые и хрупкие под всей этой бравадой внешнего мира. Ей было равно, как интересно, так и рационально всё равно, на то, что бы не случилось дальше. Хуже чем тогда, быть уже не могло. А пробудить ведьму могла лишь другая ведьма. Судя по всему, в ближайшие недели начавшая циркулировать по девичьим венам магия должна вступить во власть Второго пробуждения, что учитывая не проведённое по канонам Первое, могло обратиться какими угодно последствиями, и готовиться надо было ко всему. Когда её ноги оказались у порога небольшого домишки в один этаж почти у границы наложенной на Слободу иллюзии забвения и невидимости, – Юци в тот момент выглянувшая в раскрытые ставни окон чуть устало ей улыбнулась, и пригласила в дом. — Проходи, шаманка. В ногах правды нет. И Чон скользнула белесым ветром в чужие хоромы, оставаясь немым изваянием за пару шагов от выхода обратно на улицу. — И так, чего же изволишь? Отвар для лечения? Противоядие от ядовитых трав? Мешочки соцветий для лучших снов? — через несколько долгих минут, наконец явила себя ведунья. С волнами лунно-русых волос, вся в дымчато-белом, воздушном и струящемся, та так походила на фею из сказочных преданий, что многие в деревне не желали её лишний раз нагружать без необходимой надобности, чтобы вся эту хрупкая красота не сломалась под весом болезней и невзгод. Общаться с ней всем было легко, но сама Юци была не очень разговорчивой вне своих родных стен, и носу дальше своих угодий не казала, – только и можно было её встретить вечером в полисаднике, а по утрам на тропинке вглубь леса, когда та собиралась за дикими цветами или ягодами. Соëн, что для местных была не менее странной по причине дара общения с потусторонними силами, – её понимала, как никого другого. Иногда тишина была лучшей подругой и мудрым наставником, – просто не для всех это было благословением. — Пожалуй один мешочек и правда бы пригодился. А ещё твоя помощь. Прошу, осмотри в моём доме прибывшую, сдаётся мне, у неё жар. Как бы не захворала сильнее, – если не успеет вылечиться до Второго Представления, Хëнджин нам выскажет за её слабость, а я от него порядком подустала в последнее время. Юци подняла на неё серые, как гладь озера в лесу глаза, но не вздохнула, хотя и очень внутри подмывало. — Хëнджин всю Слободу в последнее время изводит, пора уже было бы обвыкнуться, шаманка. Но внимая просьбе, осмотрю. Подожди, схожу за своей сумкой. Так они в конце концов и поступили, – двумя белоснежными призраками прошлись к её дому, где уже ждал ещё один не менее взволнованный, но умеющий себя держать в руках человек. В отличии от всё тех же, что своим предчувствием изводили прочих. Да, что-то определённо надвигалось, такой силы и влияния, что неизмено затронет строки судеб многих, и им оставалось лишь разгадать, – хорошо это или плохо. *** Чей-то нежный голос напевал низким тембром старую колыбельную, – такую до дрожи родную и любимую, что сил сопротивляться её кружевной ласке в ней не нашлось. В песне этой Эри слышала не только чьё-то трепетное отношение к ней, – нет, гораздо более глубокое, чем можно было лишь предположить – память. В этих строках была память. И сожаление о былом. Это словно шанс вернуться на миг туда, где всё ещё было хорошо, – все живы, и если не счастливы, то хотя бы вместе. Рядом с друг другом, – такие несовершенные и неполноценные, но вместе, – единое целое. Вместе против всего. Это её тоска и мольба, вложенная в чужие уста и выраженная другим человеком.

Пусть звëзды споют тебе о свободе.

Пусть свет их бледной рекой укажет путь.

Я договорюсь с Луной и Солнцем,

Если это тебе облегчит груз.

Буду умолять неуëмного попутчика Ветра,

Чтобы его нрав привёл к тебе в миг.

Упрошу само не властное людям Небо,

И оно подарит тебе такой дивный Мир.

Спи не зная несчастий, и не думая о былом,

Когда-нибудь однажды я спрошу тебя обо всём,

А пока не ведая мести, просто живи не плача,

О том, на что не нашлось в нас удачи.

Спи спокойно и сладко,

Как в старых сказаниях о мирском,

Где- нибудь обязательно,

Мы с тобой встретимся потом.

Это было дивное чудо. Ей впервые снились чьи-то такие тёплые и бережливые руки, что прижимали к себе так, будто она была самым сокровенным сокровищем, – так, если бы она была действительно чем-то самым дорогим. Кем-то, чей образ хранят в сердце, лелея его долгими одинокими вечерами, когда кажется что весь мир против тебя. Словно лишь её существование, – являлось смыслом жизни для кого-то. Это было очень странное, но обволакивающее и согревающее ощущение собственной важности. Что даже в её жизни нашлось место такому человеку, который бы ради неё и в огонь, и в воду. Через все невзгоды, лишь бы быть рядом, защищать и оберегать. И пусть это было наваждением и обманом её слабого тела, власть над коим той ночью захватила температура, – но это было пленительно сладко. Все эти галлюцинации её уставшего разума, рисующие ей улыбку на чьих-то розоватых губах; эти сильные ладони, обнимающие крепко и заботливо; и этот голос, что перенимал над её кошмарами правление, заменяя их на тихую песню, – всё это было её личным оазисом освобождения от оков чужих несбывшихся надежд и ожиданий. Просыпаться совсем не желалось. Кто-то пел для неё колыбельную, и Эри, долго не знавшая людского счастья и тонких пут эфемерной заботы, ненавязчивой, но такой нужной, – просыпаться так просто совсем не собиралась. Это было её искренним желанием. — Если только ты меня слышишь, Небо, позволь ей спать безмятежно. Если только мне дозволишь, Ветер, стать её спутником на этом пути извилистых троп, то поклянусь тебе во век свободой своего сердца, души и тела. Если лишь разрешишь, Луна, дать нам свой свет, я покорно склоню голову. Не дайте ей плутать в лесу туманном одной. Воздайте мне сил её спасти. Я смогу показать ей, что мир может быть не только жестоким и беспощадным, но и бескрайне красивым. Пусть придётся навсегда запомнить всё прошлое, но будущее ещё не произошло, его можно изменить. — и её целовали в щеки, касаясь губами изнеженно и трепетно, будто шëлком проводили, укутывая, как драгоценности, чтобы никто не посмел тронуть грязными руками. Гладили по голове, заплетая маленькие косицы из светлых волос. Обнимали и кутали в мягкие одеяла, чтобы не дать замёрзнуть от тех кошмаров, что могли преследовать по пятам. Где-то между липкими часами беспамятства и напеваемыми незнакомцем ажурными мотивами, в неё влили какой-то до скрипа зубов горький и вязкий отвар, – вкусом как все слëзы мира и морская вода с примесью лимонного сока и чём-то ещё, что её язык отказывался распознавать за отдельное послевкусие вовсе. Но долго хмуриться ей не дали, – всё те же знакомо незнакомые ладони разглаживали складку меж её бровей и перебирали пыльно-звëздные пряди, оглаживая редкими касаниями щëки или шею. Эри не могла никак описать охватившее её необъяснимое чувство ностальгии. Пусть и не могла открыть глаз, но всем своим существом отзывалась на каждое прикосновение, – и не было в этом ничего неправильного. Ничего неприятного, как ставалось с людьми на приëмах, стоило им попытаться поцеловать её руку в качестве приветствия, или рискнуть и пригласить разделить танец. Нет, – сейчас это не вызывало и толики тех эмоций, что в ней бушевали за десятками замков и лицом, что не должно было выражать ничего, за что бы бы её могли осудить. Ещё сильнее. — Спи, принцесса, пусть снятся тебе чудесные сны. О ветре, свободе и зелёных лугах. Не думай ни о чём. Теперь всё будет по-другому, я обещаю тебе. Сегодня всё начнётся и закончится иначе, и я буду здесь для тебя. Ты пройдëшь Второе и Третье пробуждение, и в этот раз точно станешь одной из самых восхитительных ведьм. Я знаю, что ты сможешь. Ты гораздо сильнее, чем тебе кажется, у тебя доброе сердце, и люди, что его не видят не стоят твоих слëз. У тебя есть друзья, будет семья, и никто больше не посмеет заставить тебя поверить в то, что с тобой что-то не так. Спи, принцесса. И просыпаться вновь в холодный мир ей совсем не хотелось, – было в этой дремоте что-то очень тëплое, окутывающее пледом из нежности, и той заботой, которую после смерти матери ей никто во дворце не дарил. Возможно, этот в ней говорил ребёнок, которому пришлось повзрослеть лишь за одну ночь, лишись всего, что он знал, и спрятав от остальных свою боль и тоску, чтобы было невозможно задеть, расти в одиночестве своей комнаты и окружении книг, – но ей хотелось взять хотя бы ещё одно мгновение этой чужой ласки. Никто не мог её винить в том, что она тянулась к доброте, – люди всегда тянутся к тому, чего лишены. Вопреки слухам, не были ей нужны ни статус императорской дочери, ни бриллианты и золото, ни власть, коей при желании та могла бы обладать, – ей хотелось только людей, что всегда, при любых обстоятельствах, были бы на её стороне. Людей, что помогли бы преодолеть ту темноту и бездну, что с каждым днём замораживала изнутри, – помочь сразиться с внутренним мраком, чтобы одержать победу и жить так, как учила её мать. Без сожалений о прошлом, вдыхая полной грудью без страха о том, что и кто о ней подумает. «— Свобода, искорка, это не о месте. Это о людях. Те, кто по-настоящему свободны не принадлежат какой-то земле или дому, они вольны выбирать себя из всего остального. Их невозможно привязать к чему-то насильно, заставить кого-то или что-то любить. Я знаю, что ты если бы лишь пожелала, то смогла бы обрести свободу. Одна, с кем-то, – не важно. Но я желаю тебе этого всей душой. Однажды ты поймëшь, что свобода начинается с тебя, – и, поверь мне, этот день ты никогда не забудешь. Пусть взрослея придётся много сдерживаться и плакать, но потом станет легче. Ты станешь сильнее, милая, и эту внутреннюю силу у тебя никто не посмеет отнять. Живи без сожалений о былом, – потому что эти цепи утянут тебя ко дну. Ты – свой главный приоритет, и ты стоишь того, чтобы за себя бороться.» Да, проваливаясь всё больше в дымку сна, Эри наконец-то понимала, что именно ей тогда говорила Юри, что сама не жила такой жизнью, которой мечтала, которую насильно выдали замуж и лишили счастья с человеком, которого преданно и искренне любила, – жить без сожалений очень трудно. Но когда ты их отпускаешь, – ты действительно ощущаешь то дыхание свободы, что позволит двигаться дальше. Мëртвые должны быть мертвы. Прошлое должно оставаться в прошлом. Живут те, кто жив, за ними правда и сила, – и это было правильно. Она была живой, – и это главное. *** Она открывает глаза. Первое, что ясно чувствуется Эри, – всё вокруг неё странное, будто не совсем реальное, – эфемерно лëгкое, как плетение кружев или ткань гипюра. И это ощущение она ни с чем и никогда не спутает, –  такими ей представляются сновидения. Но прежде, чем ей удаётся понять хоть ещё что-нибудь, тишину разрезает громогласный мужской голос. — Дамы и Господа, Вашему вниманию предоставляется редкий экземпляр! Экзотика в самом чистом её виде. Тёмно-синий шёлк прядей, да амарантовые омуты глаз сразят Вас на повал. Её клыки острее стали, а хищный взор заставит трепетать Ваше сердце в истошном наслаждении зрелищем. Длинные коготки могут с точностью до миллиметра разукрасить Вам лицо мерцающей улыбкой. Бледная кожа с отливом могильной кости заворожит Ваш разум. Точённая фигурка, да мелодичное мяуканье станут показателем Вашего утонченного вкуса и стиля. Спешите же приобрести каратового гибрида! Во всей Агелерии не сыщите вы кошку изящнее этой! — под монолог вещателя на сцену выводят закованную в кандалы девушку, действительно весьма экзотической красоты: пышное каре чёрных волос, да сияющие ведьминским блеском глаза. Тонкие но острые клыки в оправе аккуратных, средней пухлости губ, с многочисленными незаживающими от постоянных укусов ранками, с едва заметно кроваточащими царапинами, что придают неповторимый алый оттенок их внутренней стороне. Достаточно плотное, но не лишенное изящества тело выглядит изнеможденным постоянными перевозками и издевками. На нём уродливыми цветами красуются синяки разной степени насыщенности. Эри едва успевает подавить поражëнный вдох, когда перед её глазами предстаёт худая и в некотором смысле, кажется, будто до самого основания изломанная фигура. Пантеры, – очень гордые и грациозные по своей природе хищники, и об их красоте на континенте знают многие, – но что нужно было сделать с представителем такой своенравной касты, чтобы он выглядел так сломленно? Прикрытая тонким хлопком белого, местами порванного платья, с босыми ногами, увитыми крупными и достаточно глубокими, как от пореза клинком ранами, она предстала пред сотнями людей в свете многочисленных ламп, направленных на неё словно на дорогой товар в витрине. Что, кстати, не так уж и далеко было от правды, и её нынешненого положения. Она — просто товар, который нужно кому-то продать, да ещё и как можно выгоднее. Дороже. Эри почувствовала как к её горлу начала подступать тошнота, горькая и неприятная, жгучая не хуже слëз, что почти ощутимо уже могли бы прожигать кожу щёк, – но как бы не захотела, даже если бы отчаянно сейчас попыталась бы, – то отвести глаз от незнакомки всё равно не смогла. Это было выше её сил, – что-то в той юнице до боли напоминало ей себя. Такую же зашуганную, худую и на всех смотрящую со стылой ненавистью, – но никто её не слушал, даже если глаза молили о спасении. Просто ещё одна жертва, от которой нужно было избавиться, и как можно лучше. И где, как не здесь, на аукционе, на котором и собирались сплавить будущим любителям экзотики большинство из привезённых и пленных гибридов, это было возможно? И неважно для каких целей. Это уже был край, – что-то за гранью человеческих границ и тонкой грани морали. Ещё один шаг, – и вся эта безликая толпа обратилась бы театром обезображенных лиц, – скрытых под масками секретности, что носил здесь каждый, и меж тем скрывающих не внешность, а отсутствие человечности. Гибридов всегда быстро разбирали. Это считалось престижным иметь на руках живого, а тем более молодого представителя. Самыми ценными считались волки, лисы, медведи и змеи. Редкими были цапли, журавли, драконы и бабочки, а так же представители иных птичьих народов. И чуть более распространённым были представители кошачьей расы и более мелких грызунов, на подобии белок и куниц. Пантера была не самой желанной, но всё же вполне достойной того, чтобы за неё поборолись на аукционе. По крайней мере так думали её прежнение хозяева. Девушка наблюдала за всем этим цирком с поразительной отрешенностью, присущей только самым убитым внутренне. Ей не было и малейшего дела до того, кто её купит и во имя каких дел и желаний. Ею владела апатия. Всепоглощающая. И ничего более. Вернее так это было для всех остальных, хоть раз взглянувших на неё, – Эри же в ней читала совсем другое. Нерасказанную историю, которую прочие не сочли бы достойной знать. И когда их глаза встретились, – сирень её глаз тлела в полыхающих кострах копившейся долгими годами злобы. Однажды, такая концентрированная ненависть могла стоить кому-то жизни. Она не знала, а смогла бы оказавшись в подобной ситуации сама не решиться на убийство, – потому что иногда до людей доходит лучше, если проливается чья-то кровь. Особенно их. Но эта девушка на сцене, – была готова за себя платить по счетам. Было в этом что-то исковерканное, но правильное, – в месте, где не существовали законы морали и этики, всегда повиновались иному – закону силы и денег. И вдруг вспышкой колкой, режущей боли, принцесса её вспомнила, – отчего эти дико пылающие неистовым фиолетовым оттенком очи казались ей такими знакомыми, – она знала об судьбе её, и ещё нескольких несчастных семей из слухов гуляющих шепотками по улочкам и подворотням, – это результаты подавления бунта. Только вот когда бы она могла их услышать, и где, – ей было невдомёк. Семью молодой пантеры приреразали на её же глазах, лишь из-за неповиновения системе учёта. Все гибриды, вне зависимости от роста, веса, комплектации, социального статуса и вида должны были находиться под опекой людей. Без исключений. Сменившееся правительство, в числе которых были министры, что пользовались уважением у императора, установило целый свод правил, по которому был принят закон о введении на гибридов определённых запретов. Будучи ранее практически полноправными жителями, за пару недель они превратились в домашних животных. Игрушек, украшающих дом, которыми могли хвастаться между собой, и делать, что вздумается. Ворвашись тёмной и тихой ночью в их дом, незванные гости устроили кровавый беспорядок, смело отбирая у невиновных жизни за малейшее неповиновение, которые те так опрометчево, но твёрдо оказали. Её семья была одной из немногих кто боролся против этого, рыпался за свою свободу, стремясь сохранить хотя бы то малое, что ещё могло их спасти, а не дать пасть так низко, где они сроду не бывали. Принцесса уже знала, чем всё закончилось для тех, и чем сейчас рисковало обернуться для неё, – этой юной, но уже познавшей вкус муки и слëз, предательства, девушки. Бунт был подавлен. Виновники наказаны. А неповинным ещё предстояло расплачиваться за ошибки близких и родных. Роковые ошибки. Из таких семей, как и она сама, считавшимися предателями, выживали, как правило, немногие, но тем кому это удавалось, завидовать было нельзя. Их судьбы были все как под копирку прописаны и утверждены. Таких не просто продавали в рабство, – о, нет, – их отдавали почти задаром в специально направленное, – будто лишний раз насмехаясь и показывая свою власть. В зависимости от внешних данных, гибридов распределяли в самые разные отрасли. Красивых и смазливых, зачастую отдавали по единому направлению либо в публичные дома, либо в частные владения, и что творилось за закрытыми дверьми оставалось только догадываться и содрагаться от этих мыслей. Тех, кто подавал признаки разума, а если, не дай бог, ещё и воли, могли убивать сразу, но иной раз привлекали при университетах и школах на особых условиях. Силовитых, по обыкновению парней, сношали на физический труд куда только можно было и нельзя, оставшихся продавали, как могли и насколько могли. Юджин не могла себя со стопроцентной точностью определить куда-либо в одно место. Она в принципе не знала, какой была. Умная? Да не то чтобы прям уж очень. Красивая? Да и покрасивее видали, и тело–то не стоит отдельных похвал. Сильная? Эти торчащие кости твердили об обратном. И куда такую, как если не извращенцам да различным иродам на опыты? Верно, никуда. Вот и решалась сейчас её дальнейшая судьба. Но даже в столь важный и ответственный момент, та не соизволила почтить собравшихся своим вниманием. Те ожидают от неё истерики. Шоу. Спектакля. Слёз, мольб, и криков. Но не дождутся. Пантеры гордые и дикие животные, даже на грани смерти. Преклоняться пред стайкой ошалевших от вседозволенности людишек? Дать себя унижать? Вот уж дудки. Это не стоит её внимания. О чём она может здесь думать, находясь среди убийц своей семьи? Среди тех, кто поощрял и заправлял расправой над неповинным лишь за то, что те отказывались кому-то подчиняться. Думать о том, как элитно быть гибридом для знатного рода? Гибридом, коготорого лишили его семьи ради довольства богатых сволочей? Каково это, – быть живой игрушкой для чьего-то удовольствия? Нет, явно не об этом. А ничего иного, кроме как полного игнора они от неё не дождутся. И пусть бьют сколько влезет. Пантеры кошки не только выносливые, а ещё и беспощадные, однако об этом все предпочитают опрометчиво забывать.Что же, Юджин всегда знала, что делать с такими зазнайками. Пока на неё ведутся торги, она оглядывает зал, точным взглядом отмечает ведущего, его ассистента, своего знакомого, державшеего её, министра в первом ряду, его подчинённых, работников высшего совета, раскиданных в разные концы зала, и куча, просто тьма аристократов всех сословий и кланов. Все сливки общества сегодня собрались здесь. Где-то вдали, почти незаметной тенью жмётся в углу странная гостья, – и хотя за белой маской не видно её выражения лица, что-то в ней выдаёт то, как ей остервенело здесь быть, – но почему-то на выход та и не идëт. Сейчас все сидят в этом зале, и рассматривают её с жадным блеском в глазах и неизвестно какими помыслами на умах, – а она не может отвести взор от той посетительницы. Что-то такое неуловимое в её образе контрастирует с прочими, – какая-то деталь, что ускользает от кошачьего внимания. Юджин чуть заметно склоняет голову в бок, щурясь под светом на неё направленных софитов. Ощущать эти мерзкие взгляды на себе противно, ещё противнее может быть лишь осознание того, что в скором времени кому-то из них теперь будет принадлежать. Но этого нельзя показывать. Просто стоически игнорировать не более. Она ещё отомстит. Покажет себя и свой характер, но не сейчас. Сегодня будет слишком трудно. Сейчас одна на тысячи и тысячи. Будь бы хоть капельку безрассудней, то быть сегодня великой бойне на кануне дня революции, перевернувшей весь их мир, но, к её превеликому сожалению, разум ещё на месте и продолжает исправно функционировать и анализировать. На данный момент ей дозволено лишь стоять смирно, временами чуть поджимая едва уловимо пальцы ног поскольку пол под ней не греется, – ещё бы мрамор грелся, – и всё смотреть. Прожигать ту чудную незнакомку своими душу на вынос корëжищими омутами, – как весенними цветы. Глаза её яркие, цветные, как витражи искуссных мастеров, но для остальных, увы, ядовитые, как ягоды морника, и жгучие, как отвар из полыни и крапивника. На фоне её преследует желание одернуть лохмотья платья, что больше обнажает, нежели прикрывает, но это было бы показателем слабости, а этого ей не нужно. Только не сейчас. Для начала её должен кто-нибудь купить, и только тогда она сможет продумывать свою месть и её приподношение. О мести в ней всё читает Эри, не смея хоть на секунду сомкнуть век. Что-то вынуждает её смотреть не отрываясь, ловить каждый для публики не слышимый вздох и едва уловимое трепетание ресниц. По просьбе кого-то из зала, молодой паренёк, являющийся сегодня ассистентом акционера, аккуратно подхватывает Ан за подбородок, непозволительно ласково поворачивая голову в сторону, – и взгляд теряется в толпе. Ей противно от чувства того, как её рассматривают словно куклу. Игрушку и не более. Но протест не в её компетенции. Чонвон послушно делает с ней всё, что в его силах, вертит в стороны девичье лицо, демонстрирует изящные кисти, сквозь пальцы пропускает короткие иссиневатые пряди. Ему и самому противно служить для подобных целей. И он, и она это знают. Раньше сидели в одной клетке, с ещё парочкой, таких же, кому просто не повезло – но их уже раскупили. Из их компании, с одного города, осталась без рук лишь она, — Ан Юджин. По обыкновению хочется дать отпор, хоть и столь нежным рукам, выполняющим эти наказания, отбить их своими, оцарапать присутствующих теми самыми коготками, о которых распинался в самом начале мистер Бо, но она крепче стискивает зубы и молчит. Руки, слегка дрогнувшие, опускаются непроизвольно вновь, повисая вдоль тела безжизненными нитками. Ян смотрит жалостливо, со скрытым сожалением, но он не в силах ничего изменить, им обоим это известно. Они оба не принадлежат себе. Просто кому-то всегда доставалось большее, вот и всё. Жизнь это обычная лотерея, где ты не знаешь кому и когда повезёт, и есть ли в череде неудач одна победа на твою душу. Девушка может только слегка укисить губы, немо говоря «спасибо» хотя бы за то, что он так аккуратен с ней. Повреждённое тело и так болит. Ежедневные побои везде, кроме лица, что должно сохранять товырный вид, жутко напоминали о своём существовании, – горели отметками за неповиновение, за дерзость, за своенравие и неуправляемость. Но хоть сейчас та может не беспокоиться о новых синяках, – Чонвон, чьи волосы отливают гранатовым оттенком, предельно ласков и нежен. Он читает по устам, моргает смотря прямо в глаза, и чуть поджимает свои пухлые губы, когда просят уж совсем пошлую демонстрацию. Велят оголить ноги, – для гибридов семейства кошачьих их особенную ценность и гордость. За быстроту, за точность, за свободу в порывах ветра, – и ничто из этого не уберегло. В зале почти неслышно охают и тихо смеются, – Юджин сильнее сжимает зубы, коими так хочется перегрызть всем и каждому глотку. Чонвон секундно мешкается, цепляясь за ткань чуть выше колоней, но она покорно опускает веки вниз, скрывая амарантовые озера за непроглядной чернотой иссиня-чёрных ресниц. Медленно, но верно тот огляет кожу ног, до бёдра, не смея показывать боле. Нужно отдать должное, Ан Юджин даже не дрогнула. Зал с тихим вниманием рассматривает новую куклу, ничего большего. Чистый интерес покупателя. И как далеко они могут зайти в этом, знает лишь сам Бог и их алчность да распущенность. Как и всегда, – Всевышний слеп и глух к мольбам тех, кого на подвластной ему земле убивают, ущемляют и третируют. Ничего нового. Эри прикрывает рот рукой, – лишь бы не позволить своим ничего не значащим протестам сорваться с губ, и кусает нижнюю, зажимая её меж зубами, больше ни чем себя, – своей причины быть сегодня и сейчас здесь, – не выдаёт. Дальнейший разврат, прикрытый для приличия названием торгов и смотринами, прерывается атласным баритоном, острым и заставившим смолкнуть тут же всех остальных, – встаёт человек где-то вблизи первых четырёх рядов от сцены. —Достоточно, я покупаю. Мистер Бо, сегодняшний ведущий торгов, низкий и упитанный мужчина, подбирается у стойки, будто бы сразу становлюсь чуть шире в плечах, и заманивающе улыбается, обнажая зубы в ухмылке. Гадкой и скользкой, – как кажется Эри. Угодливой и продажной, – как хотелось бы сказать Юджин. — Будете ли участвовать в торгах, или же сразу выкупите? —Предпочитаю время на это не тратить. Заплачу вдвойне. — звучит уверенно и с силой, но взглянуть на будущего хозяина гибрид не хочет от слова совсем. Зато принцесса делает это за них двоих, – ещё прежде, чем это осознаёт, уже оценивает его состоятельный внешний вид и уверенную ауру. —Всё ли согласны с распоряжением этого господина? Есть ли ещё желающие побороться? — заискивающе бросает Бо Кëнмин, но зал желания не выражает. Тогда тот стучит три раза по деревянному столу, за коим всё время аукциона наблюдал за ходом событий, и с торжеством объявляя «продано» называет сумму целиком. Зал погружается в ряд жиденьких, лишь для вида аплодисментов, пока покупатель ровно отдаёт названное, – одним хорошо увесистым кожаным мешочком. Чонвон  воспользовавшись мгновением, пред расставанием, шепчет подруге лишь еле слышное «Смирись. Всё вернётся.» и последний раз касается женской руки, пожимая два мизинца, как раньше они делали будучи на свободе. Знак дружбы. Мимолетно и та касается его своей рукой, и на этом он по правилам удаляется от уже выкупленного товара, передергивая своими ушами и хвостом. Юджин не делает даже вида, что ей что-то не по душе. Ян Чонвон бравый представитель касты туманных каракалов, и именно он учил её никогда не сдаваться, и она помнит всё, через что они прошли оказавшись по ту сторону баррикад. Безусловно, Ан ему благодарна, – и за умение постоять за себя, и за то, что он всё ещё не сдаётся, и вселяет уверенность этого не сделать самой. С тихим щелчком с ног падают кандалы, и ей велят спускаться вниз. К её обретателю. Бесшумной поступью девушка ступает вслед за ногами в чёрных замшевых балетках, – специальной обувью, для тех, кто любит и предпочитает комфорт, а не одобрение общества, – и следует обученному поведению, вбитому синяками и ссадинами постулату о "послушании и правильном поведении". Пока про себя повторяет лишь одну мысль, будто мантру: преодоление себя – путь к великой победе. Ей нужно только перетерпеть. Преодолеть это. Как когда-то преодолела гибель всей семьи, побои, и унижения. Просто молчать, не выдавая недовольства вслух. С хозяевами нельзя разговаривать без разрешения, и поднимать на них голову без их на то наказа. Останавливаются они пред дверью во внешний мир, покинув пределы чужого внимания прикованного к ним в том душном помещении, оставив всё позади, и потому когда пятки неожиданно оборачивается носками, у неё нет иного выхода кроме как замереть. Над ней слышится тёплое, и такое родное «подними головку, Юн», и не веря своему слуху, словно тот её горько обманывает, та поднимает глаза вверх, – белая маска, которую для сохранения анонимности выдают в специальной комнате перед входом в зал торгов, уже снята. Чёрные короткие волосы, ухоженное и такое восхитительное лицо с чётко выделенным скулами, и этими всегда ярко играющими на лице чуть заметными ямочками. Сильные плечи, всё те же не очень длинные ноги, некогда доставлявшие ей много хлопот, в попытках погони за ним, и серые, плотно запахнутые одежды, – кроем похожие на наряды жрецов храма Воздуха, в Доме Леса, Свободы и Ветра. Его прежнего, каким его запомнила она, – теперь и не узнать. — Юнги, — выдыхает с присвистом девушка. Тот улыбается и кивает, чуть подмигивая, как любил это делать раньше. Однако быстро осознав собственную оплошность, та опускает голову, и тихо тянет, покорнейше снижая голос на пару тонов, — О, простите, хозяин. Мин Юнги, несомненно ранее как никто другой ей знакомый, тихо смеётся, поднимая за подбородок вновь к себе. —Опустим, я никогда не приму смирения от того, кто в прошлом пытался отлупить меня, едва ей стукнуло восемь, не внимая на мой статус и положение. Пошли, мстительница, будем разрабатывать тактику. Прости, обуви не припас, не думал, что у вас тут всё так жестоко. — накидывая верхнюю воздушную мантию на её плечи, и слегка приобнимая, он выводит её из здания, ведя к своей лошади. Юджин не в силах поверить в происходящее, слепо плетется в руках Юнги, и только осознание того, что она теперь не одна не дает ей полномочий впасть в ступор. И что это, если не второй шанс? Что иначе, если не подарок свыше? Шанс отомстить? О, и будет уверены, она своего не упустит. Её имя ещё будет пестреть кровавым подтеками. Уж это Ан Юджин обещает смело. Эри провожая тех взглядом, незаметной тенью выскользнув за ними из зала, не решается никак окликнуть вслед. Этот раз отличается от всех прошлых, – ей не знакомы ни эти люди, ни это место, и нет ни одного предположения, почему подобное могло бы ей присниться. Но что-то внутри всё равно отчаянно ноет и тянет, – будто бы именно здесь ей место. Среди людей этих стен и их судеб, – возможно, как раз-таки тех двоих, что покинули это здание. — Принцессе хочется знать как и почему она связана с теми, кого видит впервые в своей жизни? — раздаётся низкое позади неё, и Эри неконтролируемо вздрагивает. Вот с этой самой секунды, – это перестаёт казаться очередной фантазией её утомлëнного дворцовыми интригами разума. Она оборачивается, – и даже подспудно ожидая увидеть его, – всё равно не может не удивиться, когда перед ней во всей своей статной красоте предстаёт королевский секретарь наследного принца, – Ли Ëнбок. Светловласый, в своей излюбленной белоснежно-кремовой гамме, – весь, как сказочный принц, утончëнный и прекрасный, из тех сказок, где всё всегда кончается хорошо, а добро побеждает зло. В одной из его ладоней протянутых к ней в уважительном поклоне, указывающим на то, что он её чтит, и выражает уважение, как и подобает особе императорских кровей, – находится венок из ромашек, терний и засохших виноградных лоз. Есть в этом венце нечто такое, – что вынуждает его взять в руки даже до того, как она вообще успевает понять, что делает и зачем. Что-то такое, что возгорается в ней чередой смутных воспоминаний, и пахнет, как пожар.

«Тому, кто носит терновый венец, нельзя склонять голову — венец сспадёт»

Стани́слав Е́жи Лец , польский поэт, философ, писатель-сатирик и автор афоризмов.