Глава третья

«Мы – непостоянные, глупые существа с плохими воспоминаниями и большим даром самоуничтожения.»

Сьюзен Коллинз, книга: «Голодные игры»

☆Глава третья: Флакончик надежды, яда и сомнений☆

Всё вокруг было объято пламенем. Мир горел. Жизель чувствовала, как пылала её кожа, как плавилась словно воском обнажаясь до крови, как трескалась и расходилась струпьями от жгучего жара. Как перед глазами, казалось, сгорало всё, обращаясь пеплом, – в вальсе заходились сплетаясь воедино смерть и судьба, кружась по залам чудной красоты. Снидающий жар преследовал её по пустым коридорам, и куда бы не ступила её нога, каждая из множества дверей была закрыта. Воздуха не хватало, и лёгкие её жглись дымом, вдыхая раз за разом ещё сильнее, ещё больше, ещё глубже. Она не понимала, как всё обернулось так. Почему всё тлело и рассыпалось прахом, – её дыхание, её кожа, её слова. Она не чувствовала чужого присутствия, хотя знала что где-то там, за пределами этих пустых комнат, были её друзья и близкие, была её семья и вся её жизнь, – где-то там, куда сейчас ей не было хода. Горький дым обволакивал её, путая гранитно-грифельным цветом, и вынуждал её пылать подобно ещё одному костру, – и вся она пылала. Каждая клеточка её организма, пропахшая насквозь гарью, сейчас, казалось, бунтовала даже перед мыслью о том, сколько ей ещё нужно было бы пройти, чтобы встретить хоть кого-то из живых. Безжизненные глаза взирающих на неё мёртвых преследовали её во след, – императорский дворец этой ночью превратился в одно большое кровавое поле сражения, – ещё одну военную арену. Завтра госпожа Смерть явится по утру собирать отданных в жертву за месть угнетëнных. Ведьмы никогда не прощали обид и предательств, – а царская семья задолжала им до безбожного много, – долг можно было омыть лишь кровью. В конце концов, если бы прежние императоры, и нынешнее Солнце Империи не были бы такими набожными, то церковь не получала бы столько сил и власти на законных основаниях творить смертоубийства и людей, чтобы преследовать и истреблять колдовской род. То, что магия была рождена задолго до того, как появилось первые люди, – была основой и центром мира сотворения, – вера всегда отвергала, а те кто чтил иные заповеди и традиции должны были либо отречься, либо быть мёртвы. А, как известно, мёртвые отказать не могут, – и доказать свою правоту тоже. Конфликт интересов подогревался на медленном огне, тлея подобно лучинам, заходящимся от каждой неверной искры, уже не первое столетие, но именно при правлении Ли Сонмина, когда считалось, что чистокровных волшебниц уже не было, – встретил свой апогей. За прошедшие века дочери Луны, которая по праву считалась одной из главных богинь всего магического мира, дающей самое большее и важное благословение, набрали такую силу, что выстоять под их натиском было непросто. Особенно если о готовящемся нападении никто так и не прознал, – и штурм дворца выдался одним сокрушительным крахом. Ударом, который никто не предсказал, – и он обернулся революцией и свержением. Ровно в полночь в зал полный аристократов и членов правящей династии пришли они, – красивые и молодые, гордые и статные. В глазах их стоял лëд и мороз, вьюгами бесновались ветры пронизывающие до костей при каждом их взгляде, скользящем по лицам присутствующих. Ещё прежде, чем кто-либо вообще сообразил с чем столкнулся, с какой силой и ненавистью, – стражники были убиты, – их тела простирались от самых ворот до порога этого празднества. Первой в ряду из десятков ведьм, в одно мгновение заполонивших собой всё видимое и ощутимое пространство, стояла она, – тонкая и изящная девушка, которой от силы припишешь едва ли больше двадцати трëх или пяти лет, вся облачëнная в кружево цветом в мрак, бездну и ночь. Волосы её длинным угольным водопадом ниспадали по плечам, оглаживая резной разлëт ключиц виднеющийся в небольшом вырезе платье, – таком же приталенном и струящемся по ней, подобно теченью ручья, как и весь её образ, – ненавязчивый и неброский, но заставляющий всё смотреть и смотреть, впитывать в себя, выбивая на подкорке и закрытых век. — Да окрасится ваша ночью кровью. — сказала незнакомка вместо приветствия, и голос её мелодичным звоном разнёсся по вмиг притихший публике. — За невыносимые страдания моих сестёр и наших матерей, гонения вынуждавших нас скрываться во тьме и жить, подобно крысам, не смея ни поднять голову, ни подать голоса, я проклинаю всех и каждого в этом чёртовом зале. И не будет ваша смерть мирной. – и где-то между перенявшими бразды правления тишиной и всеобщим зарождающимся страхом, упал к ногам её и Великий и несгибаемый император, с криком выражавшим лишь адскую агонию мучений, Великолепный Свет, что должен был освещать своей мудростью весь континет, – трясся, как раненное животное, рыпался и трепыхался, когда сжимая в кулак длинные пальцы, второй та навела морок ужаса на онемевших гостей, и одним щелчком захватила его тело в свою власть. Полностью и без остатка подчиняя себе. — Поздравляю тебя, о, Солнце Империи, с твоим днём рождения! Да будет твоя последняя ночь на этой земле, под Луной и Небом, наполнена агонией, что многие годы испытывали мы. Каково это, – гореть заживо не будучи способным спастись от этого жара? Чувствовать как трещит искрами огонь, как твоя кожа заходится этой адской и невыносимой болью? Тебе нравится? Я долго выбирала этот подарок, – твою смерть. Наслаждайся. Ты будешь гореть и после смерти, и не найдёт твоя душа покоя. Помни мои слова. Во второй руке ведьмы, зажатой в кулак, чëрным сгустком клубились вихры тумана, и стоило ей разжать ладонь, – как Ли Сонмин пал первой жертвой. На пол осыпался из нежной женской ладони лишь прах, – серый песок. Магия лишила его жизни. И вот именно здесь, конкретно в этом моменте, воцарился хаос. Люди начали кричать и метаться в панике, пытались пробиться к дверям, чтобы бежать в истерике и кошмарных рыданиях прочь, – но ни один не вышел за пределы бального зала. Потусторонне восхитительные, знающие себе цену и всегда отплачивающие по счëтам, но жестокие, как сталь клинка и песнь мечей, волшебницы смеялись, кружась в лёгком танке, и смех их разносился и резонировал со слëзами и мольбами. Одними лишь взмахами тонких кистей они насылали на кого-то смеретельные чары, – и Преисподняя открыла свои владения. Кто-то падал оземь, хватаясь остервенело за горло в попытках сделать хотя бы вдох, и неумолимо задыхался, до самого конца не получив и крохи так нужного кислорода; кто-то безжизненным игрушечным солдатиком закатив глаза валился на мрамор, где их могли затоптать в безумной толкучке их же некогда друзья и знакомые; кто-то каждой унцией своего существа ощущал, как в них подобно лаве вскипала и бурлила кровь, – и в конце концов ею переполненные, они взрывались, как залпы пушечних ядер. Жизель, не заинтересованная в играх старших сестёр тогда забрела в дальные комнаты, проходя мимо по опустевшим теперь коридорам, где были лишь обезображенные тела прислуги и служанок, что подверглись влиянию магии прежде, чем наигравшиеся ведьмы оставившие самое сладкое на десерт, – и во дворец явившиеся с нескольких сторон, с основного, и чёрных ходов, – отправились за своей главной целью, своей силой оградив всю территорию царских владений, чтобы до поселения чуть ниже ворот ещё ничего не дошло. Она не хотела своими руками отнимать чьё-то дыхание, поддавшись всеобщему желанию мести, и потому с первых же минут перестала следить за тем, куда ушли остальные, и по итогу долгих блужданий забрела в ту часть дворца, сокрытую от всех, куда не была хода никому, кроме правящей семьи и самых доверенных лиц, – в покои императора. Не вызвали в ней интереса ни его огромная и на вид казавшейся мягкой постель, ни кипа кипенно-белых бумаг, сгруженных на стол у больших и закрытых окон, прикрывающих сияние луны плотными шторами, – одним движением пальцев, взявшись за ткань, та подцепила багранно-алые портьеры и распахнула их, открывая для себя вид на сад за ставнями. Когда в тёмную комнату стало проникать больше лимонно-жëлтого света из открытых настежь дверей, и василько-голубого из окна, она осмотрелась ещë раз, сейчас же внимательнее выцепляя общие детали интерьера, но ни на чем особенно не заостряя внимания. — Что, юная волшебница, не так ты себе представляла эту ночь? — прозвучало негромко, но серьёзно, где-то у дверей, отвлекая на себя её по-блаженному пустой взгляд, – верный признак того, что юница задумалась о чём-то своём, – и вырывая этим из пут мыслей в реальность. — Ничего, эта ночь не так ужасна, как тебе может показаться. Не думай об этом, как о казни невиновных, – никто из них не невинен. Все они предавали и лгали, строили козни и игрались с жизнями других, на что не имели ни одного права. Здесь нет детей, что не познали ещё всей несправедливости мира, и потому есть возможность, что будущее этой страны ещё может быть изменено. История никогда не должна повториться. От рук этой династии, с её полного потворчества и дозволения пострадали слишком многие, не только ваш род, но и многие магические существа были вынуждены скрываться и прятаться, лишь бы выжить. Не жалей о них. Жизель опустила глаза в пол, не прикрыв их полностью а лишь скрыв за бархатом ресниц, отдавшихся по её щекам тенями, чтобы не выглядеть такой откровенно скорбящей по тем, кто этого не стоил, – неуверенная как именно ей ответить на эти слова. Конечно, с детства ей рассказывали о том, сколько всего её сестры натерпелись от императорской, и в целом от аристократических, и не только семей, – о десятилетиях преследований и убийств, о том, как без права голоса жгли их деревни и поселения. Жестоко казнили и сжигали молодых девушек и детей, оправдываясь верой в Бога, тем, что Верховная церковь навязывала всем, что не дозволено никому обладать силой, неподвластной солнцу. Что магия – это проклятие, и её носителей нужно непременно истреблять до последней капли крови. Что люди – монстры, чьей волей и мотивацией творить все эти бесчинства двигали зависть и страх, желание избавиться от тех, кто на них не похож. Да, пострадали не только владеющие магией, – потомки Истинной Владительницы Искры, но и те, кто по природе своей был больше зверем, и лишь на одну половину свою человеком, – гибриды. Они тоже веками страшились за каждый свой вдох, когда ветры перемен с каждым последующим восходящим на престол не известно в какую сторону могли повернуть флюгер общественного мнения. И неизвестно кому за эти несчастливые десятилетия пришлось хуже, – тем, кого ненавидели без обоснованных причин, но кто точно знал, что им стоило быть тише воды, ниже травы, если они хотели жить; или тем, кто был вынужден считаться любым своим шагом и решением с короной, даже если не имел к ней никакого отношения, и мог впасть в немилость просто потому, что был кем-то иным, – что мог обратиться зверем или птицей. Людская зависть, – ужасная вещь, для управления которой ещё не было придумано никаких рычагов. — Я правда понимаю это, — тихим тоном отозвалась та, всё ещё не рискуя поднять на нарушившего её покой взор, полный до бескрайности самых противоречивых эмоций, но не сумев замолчать слетевшие с губ вопросы, такие правильно-неправильные в эти минуты. — Но разве поступая точно также этой ночью с ними, – не становимся ли мы на одну ступень с теми, кто изводил нас? Чем мы тогда отличаемся от них, этих монстров? Они убивали и гнали нас за то, что мы не похожи на них, за то, что мы от рождения другие, – но если сейчас они стонут и гибнут от наших рук, не считается ли это тем же самым убийством из ненависти и мести? Потому что они не понимали нас, а мы их? Потому что мы не похожи друг на друга? — Я не могу сказать нет, юная волшебница. Чем бы оно не назвалось, убийство всё ещё насильственное лишение кого-либо жизни, и оно независимо от обстоятельств было, есть и будет преступлением против нашего главного дара, – жизни. Но подумай и о тех, кого убили они. Разве не заслужили невиновные того, чтобы хотя бы их памяти в наших сердцах воздали должное? Должны ли мы печалиться о нравственности и чести, когда на кону наша жизнь? Можно ли такое оставлять безнаказанным? Можно и нужно ли? Если не платить по счетам, однажды может оказаться некому сопротивляться. Мы должны жить и мы тоже этого достойны, кто бы как иначе не думал. Ей нечего было на это возразить, – голос её совсем не слушается, и всё, что остаётся доступным, это поднять на него свои серебристо-голубые очи, и столкнуться с янтарными, такими ярко солнечными, что кажется будто его радужка сияет изнутри вечным пламенем, – до того живые эти глаза, что смотрят совсем не на неё, – а в самую душу. Вообще весь этот незнакомец был до очаровательного красив, – не самого высокого, и скорее даже ближе к среднему, роста, с не сильно развитой мускулатурой, весь облачëнный в тëмные тона за исключением кремово-белой блузки, с прямым каре из светло-платиновых волос, и крайне миловидным лицом с созвездиями веснушек раскиданных по носу и щекам. Он больше походил на очень искуссную роспись художника по холсту кистями, – весь он переполнялся мягкими, плавными линиями, и от того красота его становилось схожей с творениями кукольных мастеров, – тонкие, но твëрдые линии темноватых ресниц, чуть изогнутые полумесяцами глаза, аккуратный нос, и изгиб пухловатых губ. Этот парень, признаться откровенно, выглядел куда изящнее её самой, – чья внешность была целиком и полностью перенятой от матери, в их роду далеко не самой восхищающей ведьме из когда-либо живших. Хотя те, кто знал маму по молодости, говорят, что на пике своей третьей ступени пробуждения та расцвела подобно алым цветам гибискуса, – словно повстречав её отца наконец-то действительно смогла раскрыть в себе нечто большее, чем просто ещё одну из сестёр Ковена Луны. Не только девушку с даром предвидения, чьи вспышки были извечно сумбурными и хаотичными, над коими приходилось теряться в догадках, пытаясь понять, что и зачем идёт, но и настоящую предсказательницу, что выросла из когда-то не очень уверенной в себе девочки, благодаря безусловной любви, вере и поддержке. Когда была помладше ей часто рассказывали о том, как папа боготворил свою избранницу, – многие искренне поражались и завидовали белой завистью тому, насколько возлюбленные друг другу верили и ценили. «— Они были невероятно гармоничной парой, Жизель. — говорили ей, если в очередной раз девочке становилось грустно и одиноко, и она искала и стремилась к тому, чтобы с кем-то побыть, просто поговорить или даже помолчать, лишь бы рядом с человеческим теплом. — Я уверена, что если бы не то нападение на деревню, ты бы выросла самым счастливым ребёнком здесь. Они души в тебе не чаяли. Одна из тех пар, чей союз точно был благословлëн звëздами. Я не верю в истинность, но если бы такое существовало, то они бы являлись живым примером и олицетворением этого понятия. Как жаль, что лучших забирают первыми. Не грусти, Жизель, ты ещё сможешь однажды увидеть их лица, – твоя мать или отец должны будут сопровождать тебя на Втором пробуждении. Их память навсегда запечатлена в тебе, и ты – живое доказательство той любви. Ты, милая, очень похожа на маму. Юри бы гордилась тобой, ты станешь превосходной ведьмой.» И хотя Жизель иногда действительно становилось легче, если она вспоминала эти слова, то ещё чаще ей было очень одиноко, от того, что всё это было правдой, – что родители умерли в достаточно раннем возрасте, когда одну из их деревень подожгли и очень многие тогда получили ожоги, а менее удачливые были убиты в числе первых, с чьих домов пламя и разошлось. Что её, и ещё многих детей по континенту лишили семьи и дома, заставляя скитаться с выжившими, что и сами, кажется, этому были не рады, в попытках вновь найти где осесть. Потому что нигде не было до конца безопасно, – люди везде мало доверяли из ниоткуда взявшимся незнакомцам, без дома и имени, и оттого находить их новые поселения было на порядок проще, а бежать практически некуда, как и просить о помощи. Она смутно помнила и мать, и отца, и не могла ни опровергнуть, ни подтвердить молву о погибших, но Ковен Луны тогда понёс большие жертвы, – нападение было организовано и продуманно с особым тщанием, – массово жгли места, где когда-либо замечались волшебницы, а тех, кто пытался оказать сопротивление встречали мечами и грубой силой, – многих жителей их поселений тогда попросту застали врасплох, и не только магических, но и обычных людей умерло не мало. Это была, как отзывались старшие сестры, «тёмная глава истории», чей рассвет был ещё задолго до её рождения, но чью темень ей не повезло застать, – по всей империи горели целые города и гибли невинные граждане, но церковь не останавливалась ни перед бессмысленными жертвами из мирских жителей, ни перед мольбами колдовских существ позволить им жить вдали от человеческого рода. Всё оправдывали отмщением за Бога, и реки крови обагряли очень многие руки, – было почëтным вложить свой вклад в истребление рядов хотя бы одного из ковенов. Человеческая жизнь никогда не ценилась так низко, когда речь заходила о магии. На самом деле, всего самых известных колдовских ковенов, волшебницы коих подвергались несоразмерно большим количествам всевозможных лишений, в том числе и жизни, было четыре: Ковен Духа, Ковен Крови, Ковен Луны и Ковен Магии, все прочие либо происходили из них, образуя более маленькие сообщества по узким направленностям, со своими сводами и законами; либо же являлись лишь побочными ветвями, где различия между играли лишь расовая принадлежность. Ковен Духа – один из последних образовавшихся и вошедших в четвёрку сильнейших, проповедовал духовные практики и изучение тракторов храмовников отрекшихся от веры после бессмысленных убийств множества ведьм, что привело к массовым конфликтам сторон задействованных, а так же сохранивший самое обширное количество знаний об зарождении всей магии в целом и её развитии в отдельных направлениях, – там чаще всего были люди, что к первородным чародейницам имели очень далёкое отношение, и лишь боролись за их права. Несмотря на то, что по количеству учениц занимал третье место, – в соотношении возраста, он был самым зрелым. Здесь редко могли встретиться юницы моложе двадцати- двадцати пяти лет, хотя исключения, конечно, случались. Ковен Крови – был самым малочисленным и закрытым от прочих, из-за того, что его чаровницы в превалирующем числе занимались чёрной магии и жертвоприношениями и цена у их силы была высока - жизнь. Ведьмой крови нужно было либо родиться, унаследовав эту силу, либо отречься от всего святого навек, и попытаться найти способную наставнику, что тонко бы объяснила, чем и зачем придётся пожертвовать, – отринуть привязанности, семью и возможность доживать хотя бы до сорока лет. Как говорят, сëстры этого типа силы были крайне замкнутыми и очень нелюдимыми, – но доподлинно многое о них было неизвестно. Встречались крайне редко, и никому о себе сообщать лишний раз не считали нужным. Ковен Луны – в прошлом был вторым по численности, и свою магию его последовательницы черпали сильнее всего ночью, – ткав, как узор из тончайших нитей воды и сновидений свои предсказания. Славился он за счёт тесной и крепкой связи с миром потусторонних и самой твёрдой привязанностью к окружающему миру и животным, – наверное именно их чаще всего представляет обыватель при слове "ведьма". Те, кто общаются с мёртвыми и способны проводить специальные спиритические сеансы. Зачастую, девушки принадлежащие к этой силе были открыты и дружелюбны, и если не раскрывали своих способностей, то больше других вписывались в людские общины и обживались без особенных проблем. Ковен Магии – был самым некогда многочисленным. Считалось, что именно он стал прародителем всех других ковенов и ведьм в частности. Кудесницы его поглощали ману, что заимствовали и забирали от природы, и они чаще всего по классификациям были целителями и зельеварами, потому что только у них, кроме Ковена Крови, получалось облачать свою магию в более физические, осязаемые творения, – жидкости и отвары. В колдовских кругах было принято считать, что отдельное ответвление медицины, что специализировалось на изготовлении лекарств, своими истоками уходило именно сюда. Бывали случаи, когда ведьма выходила на такой уровень владения, что познавала истинную магию, – вне границ и времени, но достоверных тому подтверждений нет. Она вздохнула, подавляя в себе неразумные чувства, что бурлящим потоком норовили вырваться из неё, как кипящая вода выходит за края, нагреваясь и брызгая во все стороны, если вовремя не снять с огня, и перевела взгляд на окно, ничего особо и не ища там, в тенях дворцового сада, но не желающая дать заметить свою тоску ещё сильнее, чем это уже было сделано.  — Если мы должны жить, то скольким нам придётся заплатить за то, чтобы нас оставили в покое? После сегодняшнего? После очередного отпора? После ещё одного нападения, когда ты не знаешь, кто друг, а кто враг. Чем мы лучше их? В конце концов, насилие порождает насилие, мы в замкнутом цикле. Они ненавидят нас, мы – их. Вот и всё, – круг замкнулся. — Не все люди одинаковы. И не все стоят печали. Иногда смерть, – избавление от мук. Да, происходящее сегодня с натяжкой можно окрестить верным решением, но и назвать его упадком морали – нельзя. Все мы смертны, но забирать то единственное, что наше по умолчанию, – непозволительно никому. Ни одним, ни другим. Сегодня лишь одна ночь, что окрасилась в алый полностью по нашей вине, но на их счëту – столетия, и одна ночь по сравнению с этим даже не капля в море. Да, как с одной стороны жаль, что она это тоже понимала. Всё сегодня здесь творящееся, – полностью заслуженный ответ на десятки десятилетий угнетений, и пытаться говорить о чём-то с теми, кто уже рождался и рос под знамёнами скорби и смерти, воспитывался в извечных гонениях и страхе за свою жизнь, что привыкли никогда и никому до конца не доверять, чтобы потом не сожалеть, – всё равно, что умирающему сказать «держись». Бессмысленно и глупо. — Пойдём, юная волшебница, — спустя пару минут молчания, что по комнате расплылось чуть гнетущим отчаянием, предложил ей руку юноша, ласково и дружелюбно улыбаясь. — Пойдëм, я покажу тебе нечто поистине удивительное, то, до чего смертным никогда не добраться из-за своих алчности и лицемерности. Не грусти о тех, кто о тебе не молится Небу. Она не очень желала сейчас идти куда-то, особенно если для этого нужно было пройти по коридорам усеянным мëртвыми, чьи осеревшие лики ещё долго будут вставать у неё под закрытыми веками, стеная и плача, крича истошно в агонии и страданиях, до своего конца так и не уразумевшие, за что и почему пали. Но и находится впредь здесь, – в комнате императора, с чьих предков весь этот кошмар и начался, – не было духу. В том, почему ноги привели её сюда имелась лишь изрядная доля иронии, – не видеть смерти, чтобы не чувствовать потом по пятам за собой её шлейфа, невидимым сатином коий тянулся бы куда угодно все оставшиеся годы. Не видеть, не слышать, но оказаться в комнате, где долгими династиями жили те, кто был венцом их мучений. Да, очень иронично. У неё по пути сюда не было конечной точки направления, – всё было лучше, чем бальная зала, где свой пир праздновали сëстры Ковена Крови, и их спутники из родов разных гибридов, которые и поднимали по стране флаги революций и не страшились мстить за себя и преданных короной. Наверное, этот Ковен сейчас был самым большим оплотом и надеждой для всех, кто однажды плакал по вине императорской семьи и церкви, – он сохранился в почти изначальном количестве, и пострадал меньше прочих, потому что с самого начала не верил людям, и его чаровницы селились издревна в отчуждëнных и Богом забытых землях. Они, в отличии от своих менее удачливых ведьм иных сил, не были столь тесно и сильно связаны напрямую с человеческой душой и силой. Даже напротив, – их магия брала исток от отринутых прочими источников. Из чувств ненависти, обречëнности, смертности, – для них жизнь была круговоротом из обрядов и ритуалов, что для остальных показалось бы вратами в ад. Даже если магия и брала исток от первородной ведьмы, что считалась прародительницей всех, – то, насколько её дочери стали столь разными по силе, нраву и образу жизни, – поражало всё ещё несоразмерно. Каждая девушка была уникальна, – и, подобно обычным людям, – не было двух абсолютно одинаковых судеб. Они прошли потайными ходами, о наличии которых Жизель возможно и догадывалась, но целенаправленно не искала, и оказались вблизи от границы леса, что обнимала прилежащую к дворцу территорию с правой стороны. — Куда мы идëм? — спросила она, когда позади них над их головами стали смыкаться кроны тысячелетних ветвей. Лес этот был тихий, – не слышалось ни пения птиц, ни шороха зверей, в чуть колыхающейся от ветерка траве. Было тихо и спокойно, – умиротверенно, даже если и не было нигде живой энергии. Словно совсем это неживое место. — В Храм Триединства. Его руины находятся неподалёку, и я слышал, что для вас, чаровниц, это место свято. И хотя люди его уничтожили, даже в его осколках былого величия и сейчас стати и смысла больше, чем во всей этой империи и её жителях вместе взятых. — Это так глупо с моей стороны, — вдруг улыбнулась юная ведьма, когда её голубоватое платье чуть не зацепилось за ветки куста, и подол чуть затрещал, давая сигнал, что его лучше бы для целостности и сохранности таки приподнять на выше. Хорошо ещё, что её длинные нежного розового отлива волосы были заколоты, а то уже давно зацепилась бы где-то мягким локоном, – низко висящие ветви и почти в рост её кусты так и норовили полоснуть ей по лицу и рукам, и цеплялись за макушку и ноги. — О чëм ты? — оборачиваясь на неё со всё той же чарующе обезоруживающей улыбкой, осведомился тот, двумя руками придерживая две особо крупные и пушистые ветви ели, чтобы та могла проскользнуть под ними и её причёска осталась в приличном состоянии. — Я не знаю ни твоего имени, ни намерения. Следил ли ты за мной, или это случай свёл нас в той комнате, – но всё равно покорно пошла за тобой, не зная куда и зачем. В лес и ночью. Это правда безрассудно и глупо, хотя мне бояться нечего, если ты знаешь, что я – белая ведьма. — Да, отрицать того, что ты поступила в некотором смысле не очень продуманно не стану. Но вот всё остальное исправить могу. Хотя и должен был сделать это немногим раньше, прости. Меня зовут Феликс, я феникс. — он остановился, вновь протянув ей ладонь, когда они от одной едва протоптанной их усилиями тропинки свернули куда-то влево, уходя всё дальше и глубже в темноту едва освещаемую маленькими проблесками луны сквозь кроны деревьев. — Я никогда раньше не встречала фениксов, это поразительно! Я Жизель, из Ковена Луны. Но мне ещё интересно где мы? — ведьма внимательно оглянулась, но всё вокруг неё было таким однотипным, одинаковые стволы и трава, кусты и островки бледноватого света, что она совсем перестала ориентироваться на местности, полностью доверившись своему собеседнику и провожатому. Всё же этот улыбчивый Феликс не создавал впечатление того, кто мог бы в следующую секунду попытаться её убить. Тем более сейчас, когда через несколько десятков метров бесчинствовали её старшие по силе, и наверняка патруль несли и несколько из гибридов хищных мастей, чтобы уберечь людей от того, чего им пока знать не следовало. Чудо, что они вообще покинули дворец незамеченными, – видимо промелькнули вровень в промежуток обхода. — Колыбель волшебства. Возможно, ты вспомнишь старую сказку о том, как родилось волшебство? Мне кажется, что Первозданный Сад находится именно здесь, просто после того, как Искра заснула, это место тоже пришло в запустение, а потом ещё и люди разрушили единственную магическую защиту, и в итоге Лес и обратился в туман. Мой отец говорил, что этот храм раньше был одним из самых восхитительных мест во всей империи, и что краше него не было и драгоценностей. Жаль только, что теперь мы не сможем этого увидеть. — Твой отец тоже Феникс? Он жил ещё во времена, когда магию почитали благословением? Это удивительно! Наши старшие сестры, из тех, что застали эти времена уже ничего о них практически не помнят. Всё за собой затмили столетия несчастий. Но, как должно быть было прекрасно жить в мире, где царствовала магия и быть ведьмой означало быть любимой народом. Это кажется таким фантастическим теперь, что даже грустно, что когда-то это было реальностью, но в наши дни звучит, как насмешка. Феникс обернулся к ней, всем своим видом намекая, что сейчас была их конечная точка маршрута, – перед ними простилась не сильно большая поляна с руинами древнего храма, – и чуть склонил голову, позволяя своим волосам скользить по чёрной ткани своей жилетки, что была накинута поверх блузки. И именно сейчас она вдруг почувствовала, что в лесу было значительно прохладнее, чем где бы то ни было до этого. Ей в лёгком голубом платьице, с подолом едва по щиколотки и открытыми плечами, даже в эту августовскую ночь было мëрзловато. Но жаловаться никто был не в силах, – всё её сосредоточение захватили виднеющиеся с их угла обзора не до конца выбитые цветные витражи окон. — Не грусти, Жизель. Возможно, время однажды вновь придëт. Знаешь, у моего рода есть поверие, что раз в тысячу лет рождается тот, кто меняет ход времени. Кто знает, может быть мы застанем его приход? И всё вернётся на круги своя. — наверное, что-то вновь промелькнуло на её лице такое, что он считывал, как грусть, и потому поспешил её приободрить, жестом руки намекая подойти ближе, если так интересно. — Только прежним уже ничего не будет. Слишком много всего произошло. Слишком много ошибок, жертв и вранья. Слишком поздно начинать что-то строить заново. — принимая немое предложение и сделав пару шагов к так её зачаровавшим цветным сколам, всё-таки ответила на грани слышимости та. Это было неописуемое ощущение странной нереальности происходящего, – видеть вживую некогда столь великое теперь же разбитым и уничтоженным, но всё равно в каждой детали, в каждом линии и игре теней улавливать ту эпоху волшебства. Да, поистине, Храм Триединства для всякой ведьмы, хочет та того или нет, но будет местом её силы. Место её духа, сердца и души. Место, где родилась магия. И по прошествии стольких лет это всё ещё будет правдой. — Никогда не поздно начать строить заново, главное сделать первый шаг и понять, каково это, – прощать и принимать. — подходя следом за ней, но не приближаясь в личное пространство, оставаясь стоять в паре шагов от неё, Феликс остановился и запрокинув голову, выставил на показ немного отливающую алебастром шею, и осмотрел прямо наверх, будто бы пытался найти ответы на свои вопросы на молочной синеве мерцающих звëзд и безликих облаков, одиночными путниками плывущих по небосводу. Ведьма не отвлеклась от разглядывания мелких трещинок и царапин на стёклах, отслеживая их ломанные пути, но следующие её слова всё равно прозвучали так, будто бы и свои мысли та отпустила блуждать под покров сиялиц-звëзд, не беспокоясь о том, куда те могли завести. — Не зря фениксов называют одними из мудрейших существ. Ты кажешься юным, молодой господин, и я прошу прощения за этот вопрос, но тогда что же тебя привело в эту ночь в опочивальню хаоса и разрухи? Готов ли сам простить и быть прощëнным? Пытаться вновь что-то искать и находить, даже спотыкаясь из раза в раз, и блуждая по тропам, которые неведомо куда ведёт. Терять и больше нигде не встречать? Ты сегодня нашёл или потерял?Готов ли сам простить и быть прощëнным? Пытаться вновь что-то искать и находить, даже спотыкаясь из раза в раз, и блуждая по тропам, которые неведомо куда ведёт. Терять и больше нигде не встречать? Ты сегодня нашёл или потерял? — Кто знает, волшебница. Юность, как и молодость, вообще очень растижямые понятия. Что есть возраст? Количество прожитых лет от рождения до смерти? Тогда я юн. Количество испитых слëз и сорванных криков от того, как в груди селится безвозмездно тьма, когда должно сиять неутомимо солнце? Тогда я стар. Количество дней в тишине, наедине с собой, или в компании столь же униженных и растоптанных? Не я первый, и не не мне последним, к сожалению, быть. Тогда, как я могу сказать тебе, что ищу, если сам не знаю? Я собираюсь жить так, чтобы после всего не жалеть об упущенном. Это моё желание. Один или с кем-то. Здесь или где угодно. Когда над ними поселилась тишина, Жизель закрыла глаза, вслушиваясь в шелест травы и мелодию ветра. — Я тоже всё ещё не знаю, чего или кого ищу. Мне знакомо это чувство, когда ты просыпаешься и просто не знаешь, зачем. Чего стою для мира я? Что стоит мир для меня? — Я стараюсь жить сегодняшним днём. Нельзя предугадать всё, даже если у тебя дар предвидения. Мир не подчиняется законам. Он просто есть, и разве это уже не чудо? Жизель улыбается. Да, пожалуй в этом был смысл. Мир не подчиняется законам. Это всегда было ответом на все вопросы. Началом и концом. Она открывает глаза и тоже поднимает взгляд в небо, – такое глубокое и бездонное. Прекрасное не вопреки, а просто потому что. Так и должно было быть. *** С самого начала не было ничего. Это было абсолютное, тёмное и ледяное ничто, –  ей становилось всё холоднее, всё мучительнее мёрзнуть, и тогда она открыла глаза. Вспыхнуло белоснежной вспышкой рождение, – и на свет появилась самое первое из всего, начало истоков – жизнь. Первым в мире только что созданном зародилась магия, – маленькая и слабая, ещё не знающая ничего девочка, совсем кроха, полнящаяся никогда не истекающим потоком мерцающих сил, – волшебством. У неё не было ни отца, ни матери, – только огромный, казалось бы бескрайний сад, вечно-зелëный и цветущий. Цветы в нём окружали её восхитительным благоуханием, от которого немножко чесался нос и хотелось чихнуть, прохладная вода ручья дарила блаженство, соприкасаясь с обнажённой кожей ног, а её иссиня-чëрные волосы развивались вокруг, путаясь в высокой изумрудной траве, простилаясь вдаль бескрайней темью, – на солнце бликами играя речным жемчугом. Она сидела у самого берега реки, звёздной и мечтательно-прекрасной, и вглядывалась в дно, песчаное, щекотное, чуть холодящее из-за течения её стопы. Было тихо. И одиноко, – с самого её рождения ей было одиноко. Она росла, гуляя по никем не хожденным тропам, становилась красивой молодой женщиной, её рукам подчинялся ветер и покороляся огонь, ластилась игривым ручейком водица, обнимал трепетно своими кронами Великий Дуб и гладила по плечу Плакучая Ива, – но всё это было не тем.  Не исходило ни от кого вокруг такого же, подобному её тепла, не было у деревьев и цветов льющейся по её венам крови, и не могли они лить слëзы от печали и тоски, долгими и длинными ночами гуляя по Саду. Они её слушали и утешали своими ветвями, но большее дать были не в силах, – и тогда взмолилась та Небу. — Молю тебя, Свет, Солнце и Дар, позволь мне обрести хотя бы одного верного друга, с которым я смогла бы жить впредь, разделяя горести и радости. С которым мне не было бы так одиноко. И послушалось её Небо, вняло отчаянной просьбе – подарило Чудо. Маленькое и пушистое, живое и дышащее, такое же угольно-чëрное, как её длинные волосы, с глазами цвета охры, – на неё глядящими без устали. Чуть настороженно и опасливо, не решаясь сходу подойти, всё принюхиваясь к сладковатому аромату цветов исходящих от её кожи, и настороженно моргая, – и не было для неё ничего дороже этих глаз. Никого для неё не было дороже Него. Они жили вместе, бегали и резвились. Она учила его игре в прятки и плетению венков, рассказывала сотни историй, что сочиняла на ходу, и показывала, как научилась добывать со дна реки блестящий жемчуг, что переливался перламутром на солнечных лучах, – но пушистый комок только забавно фырчал на её слова и поступки, и всегда держался рядом, безмолвно следуя за ней и оберегая. Шли годы, и из маленького и миловидного Чуда вырос огромный и грациозный зверь, с острейшими подобно стали когтями, крепкими клыками и способностью полностью бесшумно растворяться в лесах и садах. Был этот зверь настолько же красив, насколько и смертоносен, – глаза его изящным разрезом могли пленять и завораживать, а мурчащий низкий звук, рождаемый в самой глубине груди, где билось ровным ритмом горячее сердце, вводить в незыблемый страх и отчаяние загнанного в клетку, да только душа его была верна и преданна лишь ей одной, – своей хозяйке. Ведьма и её фамильяр. Многие годы странствовали они по землям, принося счастья и несчастья за собой, приходя с первыми грозами или последними минутами заката; изучали и наблюдали зарождение первых водных и земных жителей, и своими ногами топтали сотни и тысячи километров в поисках самого интересного, сокровенного вопроса – смысла существования. Долго путешествовали двое, да набрели однажды на Лес покрытый туманом, где всегда царил покой и часто шли дожди. Казалось, не было в этом месте никого живого, – но в самом центре, на укутанной сизоватые дымом поляне увидели они Его. Раненного и едва дышащего, почти издавшего свой последний вдох, – чужестранного животного, что хрипел человеческим голосом. Луна над ними сияла белоснежно-золотистым ободом, и взмолился им чужак. — Спаси меня, Ведьма. Молю тебя. Отдам тебе в плату своё тело и сердце если захочешь, выполню любой приказ, если пожелаешь, только не позволь почить мне здесь, на этой холодной земле. Не смогла она пройти мимо, отказать в помощи, и выходила раненного. Трудные несколько суток боролась с жаром и лихорадкой, промывала рана да шептала заветы о выздоровлении. На седьмой день с восходом солнца, открыл тот глаза. — Спасибо, Ведьма. Не забуду этого. Отдам тебе долг в любую минуту, когда буду нужен тебе. Позови меня, я примчусь с первыми звëздами и луной. Я – волк, запомни, и лишь прошепчи, если понадоблюсь, я услышу. Улыбнулась та его словам, да пригладила грубоватую серо-туманную шерсть. — Ничего мне от тебя не надо. Есть меня кому защищать. Он и друг мой, и защитник, и судьба. Большего мне не надо. На рассвете восьмого дня, покинула она зачарованный лес и отправилась со своим зверем дальше, куда звал её ветер да вела дорога. На десятилетия растянулось данное ей обещание, – не было у неё ни желаний, ни приказов, а всё, с чем не могла справиться сама, помогал ей Чудо. Так бы и забыла она о некогда спасëнной жизни, если бы не один случай в странствии, – слегла Ведьма с болезнью. Болела невыносимо больно и мучительно, – горела вся, как в огне, только не было от этих страданий никакого спасения. Зверь её матался разъярëнный, как гром, искал целебные травы и ягоды, пытался поить её водой животворящей, – что на ноги поднимала и самых безнадëжных, да только всё было без толку. Ничего не помогало той излечиться. И вспомнил тогда зверь о давнем обещании, что даровал ей волк. Простился с бесмамятной хозяйкой, да бросился в те земли, чтобы призвать того к помощи и вернуть долг. Волк не отказал ему в диком страхе за свою госпожу, – как и обещал, примчался с засиявшими на небосклоне звëздами, и велел отыскать одну единственную ягоду, – морник. — Ягода эта, – чистый яд, — сказал он, когда божественный зверь отыскал круглые, маленькие ягодки цветом в ночное небо и ледяные моря. — Но с её помощью мы обманем саму Смерть. Если магия действительно умирает, то умрём мы все, но если съев её Ведьма оживёт, то на этом же самом месте мы отпразднуем её второе рождение. Надежда – наша плата, мольба и спасение. Зверь опасался кормить дорогого ему человека чем-то настолько опасным, но выбора у него не было, с каждой минутой сердце её затихало, переставая отбивать задорный живой ритм, и был неровен час, когда и вовсе могло замолчать на веки, – так ровно в полночь сухие и бледные, как мел и снег губы окрапились тëмно-винным соком терпкой ягоды. Маленькая струйка кисловатого вкуса стекла от уголка губы вниз. Ведьма внезапно сделала вдох. Ни зверь, ни волк не поверили тому, что настоящее исцеление действительно произошло благодаря яду, что убивал всех смертных, – но всё стало реальностью. Их отчаянная мольба к Небесам обернулась исцелением. Яд стал для неё целебным зельем, а неведомая болезнь отступила. В ту ночь она открыла глаза во второй раз. Заново родилась. А ягоду спасшую её от блуждания по границам безвремья, провозгласили ведьмовским спасением, – тем, что могло спасти любую истинную владетельницу магии от того, чтобы кануть в лета. С тех пор и считалось, если Ведьма съест ягоду морника и останется жива, – в ней течёт кровь и сила первородной магии. Это было и благословением, и проклятием, но цену этого каждый определял для себя сам.

«Надежда — это единственное, что сильнее страха».

Сьюзен Коллинз, книга «Голодные игры»