Потрет Ады де Виль.

Однажды, одна упрямая девчонка, которая точно не имела ничего общего со словом «маггл», сказала: — Я создам мир, где не будет лжи и притворства. Создам то, что так хотел ты. Создам мир, где каждый будет счастлив и беззаботен. Мир, где люди добры и милосердны. Камень впивался в спину ледяными зубцами. Кровь — липкая, тёплая, слишком алая для этих серых стен — медленно растекалась по кистям, застывая в трещинах старой кладки. В воздухе стоял тяжёлый запах: порох, дождь и что-то металлическое, будто кто-то разгрыз монету. Она смотрела вверх. Глаза — два тусклых осколка льда — отражали его лицо, искажённое чем-то между яростью и недоумением. «Создам мир», — шевельнулись её губы, но звук затерялся в хрипе. Только по движению губ можно было понять: «без тебя». Он наклонился ближе. Дыхание — неровное, горячее — обжигало её кожу. Пальцы впились в её запястья, нащупывая пульс. — Но тогда в этом мире не будет места для тебя. — ответил голос, владелец которого нагнулся над румяным телом. — Для меня? Думаю, одно местечко точно найдется. — Тогда это будет вымышленный мир. Фантазия, в которой ты — сущее зло. Ты говоришь о добре, когда полна зла. Кровь на твоих руках никогда не смоется, а это твое выражение лица… — он посмотрел на нее с нескрываемой ненавистью. Он увидел едва заметную линию, выступившую меж ее строгих бровей, увидел серенькие глазки, из которых вот-вот выплеснется огонь. Он увидел ее сжатые, пухлые губки, не выдержавшие театральный грим. Она больше не хотела играть, притворяться. Он закрыл глаза, в попытках вычислить убийцу. Наверное, в детстве из всех возможных игр он всегда выбирал мафию. Сейчас он — детектив, не раскрывший карту. — Ты и есть ложь. Я никогда не забуду это, даже сейчас, когда… — он накрыл мантией ее ладони, покрытые алым. Милая девчонка остановила его мораль. Ее голосок стал немного хриплым, но улыбка была все та же. — Эта кровь принадлежит мне и только мне. — Что? — Знаешь, я часто думала о небесах, — блекло прошептала та, облокотившись на сырые стены, — думала, что там хватит места всем. Но я, как знаешь, не гожусь для них. Я знаю…нет, я вижу, как кто-то под землей зовет меня. Этот голос мне знаком, я знаю его. И ни ты, ни я, ни даже Бог не сможет повлиять на судьбу. Она была вложена в меня с рождения. И видимо, она пожелала такой конец для меня. — она окинула его взглядом, подняла румяную ладонь и, чуть смутившись, коснулась его щек. — Отныне я буду ждать тебя там. Я знаю, что ты тоже не годишься для небес. Хотя, в глубине души он не желал этого, все равно посмел улыбнуться. Те слова казались ему бредом сумасшедшего. Тишина. Кажется, только она могла выбить его из колеи. «Мёртвая», — мелькнуло у него, но тут же было отброшено. Мёртвые не улыбаются так — криво, беззвучно, будто знают какую-то последнюю шутку. Кровь на её руках уже темнела, сворачиваясь в причудливые узоры. — Ада? — он наконец посмел приоткрыть промокшие веки, глаза его двинулись к ее карману рубашки, из которых виднелись часы. Увидел, что стрелки утеряли свой прежний ход. Но, кажется, не только они. — Ада? И снова тишины не стало. Ее пронзил крик. Да такой истошный, что за ним последовало ещё несколько. «Убийца, убийца!» — кричали они. Было ли то сном? Точно сказать не могу. Возможно, придется начать рассказ сначала. С истоков, начавших свой путь где-то в сентябре. Тогда и солнце светило ярче, и трава была зеленее. И, кажется, улыбка на ее лице была не такой наигранной. Все звали ее Адой.

***

Холодный осенний дождь бил в витражи Хогвартса, превращая цветные стекла в размытые акварельные пятна. В комнате для новоприбывших слизеринцев воздух был насыщен запахом старинного дуба, пчелиного воска и едва уловимой нотой окислившегося металла — возможно, от древних доспехов, украшавших стены. Ада де Виль сидела в углу, на кожаном диване с вытертой временем обивкой, её худощавая фигура казалась неестественно неподвижной на фоне нервно ёрзающих однокурсников. В пальцах, белых от напряжения, она сжимала письмо с характерным восковым гербом Шармбатона. Буквы, выведенные изящным почерком директрисы, казалось, жгли ей кожу: «Lignée de la Nuit не терпит неповиновения. Для Азкабана тебе следует подрасти хоть на год, а пока, Аде, живи и бойся здесь. Это место станет твоей клеткой и твоим спасением одновременно. — Не возвращайся. Ваша М. Олимпия-Шарм.» Губы Ады дрогнули, повторяя про себя последнее слово — «Шарм». Как издевательски звучало это сокращение от человека, лишившего её всего. Она безысходно склонила голову над коленями, что-то пошептывая себе под нос. Длинные черные волосы, прямые и тяжелые как шелковая парча, скрыли её красное от стыда лицо. Холодные глаза, обычно пустые, сейчас горели подавленной злобой и страхом. «Трое вечно спящих. Руины западного крыла. Моё имя, вычеркнутое из всех писем и журналов…» — мысли кружились в голове, как осенние листья над озером Шармбатона. Рука непроизвольно сжала рукав мантии, создавая мягкие округлые складки на шелке. Тут же дверь, что стояла напротив, распахнулась с резким скрипом. В проеме стоял высокий юноша с темными волнистыми волосами и хитрыми глазами, как у лиса. Его серебряный значок старосты поблескивал в свете факелов. — Де Виль? — Голос его звучал как скользящий по льду клинок. — Тебя поселят в подземелье. Ада подняла глаза. — В подземелье? — В старой комнате на конце коридора, в корпусе под водами озера. Там живут все ученики Слизерина… но теперь, кажется, и особые студенты. — Он бросил на нее оценивающий взгляд, разглядел спутавшиеся волосы и вздернутый воротничок. Наверняка под словом "особые" он имел ввиду "странные", но вслух не сказал. В комнате воцарилась тишина. Даже Пэнси Паркинсон, все это время стоящая за парнем, замерла с открытым ртом. Ада медленно подняла голову, встречая ее взгляд. В ее светлых глазах читалось не просто любопытство — там была холодная аналитическая оценка, как у хищницы, изучающей новую добычу. Казалось, подобное поведение являлось обыденным для тех, кто носит зеленые мантии с отличительными значками и гордо приподнимает подбородок при виде других. Она встала без единого слова, её движения были плавными и точными, как у фехтовальщика. Проходя мимо старосты, Ада почувствовала, как его взгляд скользнул по её шее, где виднелся едва заметный шрам в форме полумесяца — отметина «Lignée de la Nuit». Вскоре Ада и мальчишка, прозвавший себя «просто Тео» проходили сквозь массивные лестницы и коридоры, чьи стены намеренно были увешены портретами. Коридоры Слизерина извивались как змеи, уводя всё глубже под озеро. Нотт шёл впереди, его мантия развевалась за ним как тень или вторая кожа, что вот-вот спадет, словно у ящерицы. — Шармбатон, — внезапно произнёс он, не оборачиваясь. — «La Lignée de la Nuit». Ты первая за двести лет, кого оттуда выгнали живой. Ада не ответила. Её пальцы сжали складки мантии, а сама она хотела унестить подальше от подобных разговоров. — Они говорят, ты вызвала то, чего не следовало. — Теодор остановился перед массивной дубовой дверью с серебряными змеиными ручками. — И что трое студентов до сих пор не проснулись. Она встретила его взгляд без страха. — Они проснутся, — впервые заговорила Ада. Её голос звучал тихо, но чётко, как удар маленького колокольчика. — Когда я вернусь. Веселый мальчишка усмехнулся, открывая дверь. — В этом-то и проблема, де Виль. Тебе некуда возвращаться. Низкорослая девчонка, пододвинув настырного Слизеринца вправо, ринулась разглядывать покои. Комната действительно была особенной — высокие сводчатые потолки, стены, украшенные фресками с алхимическими символами, огромная кровать с балдахином из тёмно-зелёного бархата. Но больше всего Аду поразило окно — настоящее, подводное, сквозь которое виднелись таинственные глубины озера. Как только дверь закрылась, в стекло с глухим стуком ударилась сова. Птица была мертва ещё до удара — её крылья неестественно вывернуты, а на груди зияла странная рана в виде руны. Кровь не просто стекала по стеклу — она формировала сложные узоры, складывающиеся в послание: «Через кровь — к истине. В полнолуние — к освобождению.» Ада не шелохнулась. В Шармбатоне её учили читать такие знамения. Впрочем, удивляться здесь было нечему — в Lignée de la Nuit учили всему, о чем только можно подумать, и многому, о чем думать не следовало бы вовсе. Её пальцы сами собой потянулись к шраму. В памяти всплыли холодные мраморные залы Шармбатона, где вместо обычных классов были кельи для практик, а вместо учебников — гримуары, переплетённые в кожу. «Три года назад…» — врезалось в память девочки. Ада-четырнадцатилетняя стояла на коленях в Круге Просветления, её тонкие руки дрожали от напряжения. Директриса Максим, высокая и невозмутимая, как готический шпиль, держала над её головой серебряный кинжал. — Ты хочешь знать правду о себе, ребёнок? — её голос звучал как скрип старых страниц. — Правда всегда требует жертвы. Лезвие блеснуло, и тёплая кровь заструилась по предплечью Ады. В чаше перед ней жидкость забурлила, принимая цвет ржавого железа. — Смотри, — прошептала Максим. — И помни: что увидят глаза, того уже не сможет забыть душа. Вода показала ей комнату — нет, не комнату, склеп. Каменные стены, свечи, с которых почти одновременно стекал темный воск. И фигуру в мантии, склонившуюся над колыбелью. Женщина тронула погремушку, затем взяла обрывок листа и прошептала что-то несвязное, нелогичное. Ада резко отдернула руку от чаши, прерывая воспоминание. Вода за стеклом вздыбилась, как будто в ответ на её волнение. «Именно тогда всё и началось», — подумала Ада, разглядывая своё отражение в тёмном стекле. После того ритуала она три дня не могла говорить, а когда голос вернулся, он звучал чужим — низким, с хрипотцой, будто кто-то другой говорил её устами. Шармбатон научил её многому. Как варить зелья из компонентов, которые ни один нормальный маг не стал бы даже трогать. Как отличить обычный сон от вещего (последние всегда пахли ладаном и медью). Но самое главное — её научили, что магия всегда требует платы. И чем мощнее заклинание, тем страшнее цена. Ада подошла к зеркалу. В нём чётко виднелась её фигура, наполовину покрытая светом фонарей и приближающейся луны, но что-то было не так. Отражение двигалось на долю секунды позже, будто было сломано, а когда она подняла руку, в зеркале пальцы были покрыты кровью. — Покажи мне, — прошептала де Виль, отгоняя подступающие слезы. Ей было страшно. То, что она видела сейчас, — отличалось от обычного кошмара или фантазии, которая разыгрывалась после страшных историй от девочек. Зеркало затуманилось. На мгновение показалось лицо — не её, но похожее. Мужское. С тёмными волосами и глазами, в которых горел тот же холодный огонь, что и у неё. За дверью послышались шаги. Ада резко развернулась, но силуэт не исчез сразу — он улыбнулся, обнажив настоящую гримасу ужаса, словно за секунду кто-то вырвал ему глаза. — Де Виль, — протянуто произнес Теодор, словно само имя было ему в тягость. — Ты опаздываешь на ужин. Ада на секунду задержала взгляд на зеркале. Теперь оно было настоящим, показывающим истину: свет от луны скользил по гладкой поверхности её мантии, заставляя чёрный шёлк переливаться синеватыми отсветами, будто крыло ворона на рассвете. Из-под строгих складок ткани выглядывали белоснежные манжеты рубашки — настолько безупречные, что казалось, они вот-вот ослепят того, кто осмелится приглядеться слишком долго. Юбка, едва прикрывавшая колени, шелестела при малейшем движении, а лакированные туфли, блестящие, как только что застывшая смола, беззвучно касались каменного пола, оставляя после себя едва заметные отпечатки — не следы пыли, а скорее тени, растворяющиеся в воздухе. Ада наконец позволила себе вырвать цепочку букв. — Иду. Ужин в Большом зале прошёл в гнетущей атмосфере. Зал сиял сотнями парящих свечей, их отражения дрожали в медных кувшинах с тыквенным соком. Ада остановилась на пороге, наблюдая, как вокруг её потенциального места за слизеринским столом образовалась естественная зона отчуждения. Даже Пэнси Паркинсон, обычно не стеснявшаяся занять лишнее место, демонстративно подвинулась, когда юная де Виль приблизилась. Она села, не обращая внимания на косые взгляды, ела медленно, методично, будто выполняла ритуал, а не ужинала. Вилку держала чуть левее, чем положено, — так учили в Шармбатоне, где даже столовые приборы могли быть оружием. Не успела она отломить кусок хлеба, как напротив, с жутким грохотом опустилась Миллисента Булстроуд, отчего стол дрогнул, а серебряный кувшин с соком едва не опрокинулся. — Ну, — хрипло сказала Миллисента, накладывая себе гору жареной картошки, — похоже, сегодня я твой единственный шанс не ужинать в гордом одиночестве. Ада подняла глаза, оценивая собеседницу. Миллисента была крупной, но не рыхлой — скорее мощной, как медведица, готовящаяся к зимней спячке. Её волосы, собранные в небрежный пучок, торчали в разные стороны, будто она только что пережила ураган. — А я думала, это ты мой единственный шанс не умереть от скуки. Миллисента фыркнула и сунула в рот целую котлету. — Ладно, раз уж мы тут подружились, — она прожевала, жестом предложив Аде солонку, — расскажи, за что тебя исключили из Шармбатона? Слухи ходят разные, но один краше другого. Ада налила себе холодной воды в стакан, подумала секунду и ответила: — Представь, что ты идешь по коридору, видишь табличку «Не входить», а за дверью — красивый красный свет. Миллисента наклонилась вперед, заинтересованно. — И? — И оказывается, это не декоративная подсветка. — …Это что, метафора? — Нет, — Ада отодвинула стакан, оставив на бортике след от вишневого бальзама для губ. — Это буквально то, что произошло. Миллисента замерла с вилкой на полпути ко рту, затем рассмеялась так, что чуть не поперхнулась картошкой. — Вот ты даешь! Это же Шармбато-о-он! — прожевала та, не веря истине. Ада задумалась, затем произнесла тише: — Ты не знаешь настоящий Шармбатон. Вам кажется, что это дворец из сказки — с розовыми витражами, позолоченными канделябрами и ученицами в нежно-голубых платьицах, которые целыми днями поют фальцетом и рисуют единорогов. Вы верите, будто в классах там учат только изящным чарам и этикету, а в библиотеке стоят исключительно сборники сонетов да трактаты о благородных зельях. Миллисента замерла с куском пирога на полпути ко рту. Даже Драко, случайно подслушивавший разговор, слегка побледнел. Что же говоря об испуганном блондине, его имя она узнала ещё до ужина — в жилом корпусе Слизерина висели портреты выдающихся студентов, среди них был и он: Драко Малфой, ловец, чьё имя упоминалось под картиной, изображавшей его в пылу матча, с метлой в руках и холодной решимостью в глазах. Он сидел, откинувшись на спинку скамьи, его подтянутая фигура выдавала регулярные тренировки по квиддичу — не массивная, но жилистая, с той естественной атлетичностью, что появляется от настоящего спорта, а не изнурительных тренировок. Его мантия была наброшена небрежно, словно он только что вернулся с поля, а слегка растрепанные светлые волосы говорили о том, что он не тратил время на зеркало, прежде чем явиться на ужин. Его пальцы — ухоженные, но без излишней женственности, с едва заметными шрамами от захватов клюшки — обхватили стакан с горячим шоколадом. Когда он наклонился вперед, рубашка под мантией натянулась на плечах, обрисовывая рельеф мышц, наработанных годами полётов. Ада де Виль решилась взглянуть на него. Малфой слегка приподнял подбородок, будто проверяя ее реакцию. Казалось, между ними протянулась невидимая нить напряжения, и Ада мысленно представила, как могла бы ее оборвать — резким движением, внезапным прикосновением. Блондин первым отвел взгляд, резко развернувшись к Гойлу, что-то буркнув про «идиотские вопросы». Ада же, чуть покосившись, вернулась к ужину. Когда последние студенты покинули зал, де Виль направилась обратно в подземелья Слизерина, её туфли отстукивали по каменному полу чёткий ритм, будто подчёркивая её нежелание задерживаться среди этой пестрой толпы. По пути она заметила Теодора Нотта, который вёл оживлённую беседу с Полумной Лавгуд — та что-то рисовала в воздухе пальцем, а он слушал с редким для слизеринца отсутствием сарказма, слегка склонив голову, будто пытался разгадать тайный шифр. Его обычно насмешливый взгляд смягчился, а пальцы, обычно сжимавшиеся в кулак при виде чего-то «слишком радужного», теперь расслабленно лежали на коленях. «Интересно, он её заколдовал или она его?» — подумала Ада, проходя мимо. Коридоры Слизерина встретили её прохладной сыростью, а факелы, горящие зелёным пламенем, отбрасывали на стены змеиные тени. Ада шла быстро, её мантия развевалась за ней, как крылья нетерпеливой летучей мыши. Она миновала статую Мерлина с особенно хищной улыбкой (кто-то явно дорисовал ему клыки), прошла мимо запертого кабинета зельеварения и наконец остановилась перед дубовой дверью с серебряными змеиными ручками. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Ада сбросила мантию, и тут же замерла, затем подошла к письменному столу, провела пальцем по странице учебника, ощущая подушечкой лёгкую шероховатость пергамента. Кто-то листал её книги — и не просто так, а в поисках чего-то конкретного. Она прищурилась, заметив едва различимый след на странице о крестражах — будто кто-то водил пальцем именно по этому абзацу. Её губы дрогнули в подобии улыбки. Кто-то явно искал слабину в её теле и разуме. Она резко захлопнула книгу, и в этот момент в зеркале напротив мелькнуло движение. Он вернулся.