7. И наступит бал.

Полуденное подземелье Хогвартса замерло в напряженном ожидании. Черная обсидиановая чаша, установленная на специальном подиуме перед преподавательским столом, пульсировала кровавым светом, отбрасывая зловещие блики на лица собравшихся. Альбус Дамблдор поднялся со своего места, его обычно добродушное выражение лица сегодня было необычно серьезным. — Каждая школа выставит одного участника, — его голос, обычно такой теплый и спокойный, звучал натянуто, будто струна, готовая лопнуть. Он бросил взгляд на Олимпию Максим и Игоря Каркарова, сидевших по обе стороны от него. — И… — он сделал паузу, глядя на чашу, — похоже, будет четвертый. Участник, чье имя в чаше помечено красным. В зале пронесся шепот. Дамблдор продолжил, явно преодолевая внутреннее сопротивление: — Игорь Каркаров и Олимпия де Мортемар лично поручились за этого участника. Гермиона Грейнджер резко повернулась к Рону, ее глаза расширились: — Это против всех правил! Как они могут вводить дополнительного участника без обсуждения? Но ее слова потонули в внезапном всплеске золотого пламени из чаши. Первый клочок пергамента вырвался наружу, кружась в воздухе, прежде чем попасть в протянутую руку Дамблдора. — От Хогвартса выступит… — Дамблдор развернул пергамент, и его голос слегка дрогнул. — Драко Малфой. В Слизеринской толпе раздались аплодисменты. Драко медленно шагнул вперед, его платиновые волосы блестели в свете факелов. Уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке, когда он бросил взгляд на отца. Люциус Малфой сохранял каменное выражение лица, но его пальцы сжали ручку кресла так, что костяшки побелели — единственный признак удовлетворения. Пэнси Паркинсон хлопала громче всех, ее глаза блестели: — Я знала! Я просто знала, что выберут именно тебя! Теодор Нотт, сидевший рядом, лишь кивнул, его взгляд скользнул к Аде де Виль, которая сидела, напряженно сжимая руки на коленях. Второй клочок пергамента вспыхнул золотым светом. — От Шармбатона выступит… — Дамблдор развернул пергамент, и его брови поползли вверх. — Ада де Виль. В зале ахнули. Ада застыла, будто превратившись в статую. Ее пальцы вцепились в края мантии, чуть сжимая, а ноги медленно понесли ее вперед, к Драко. И тогда она услышала это — голос, шепчущий прямо в ее сознании, хриплый и полный ненависти: «Надеюсь, ты сгниешь в пучине теней, как я когда-то.» Олимпия повернула голову к Аде, ее губы растянулись в улыбке, которая не достигла холодных глаз. — Какая ирония, Аде, — произнесла она. — Академия прогнала… но судьба вернула. Ада заставила себя успокоиться, ее ноги подрагивали, но лицо оставалось бесстрастным, а губы изобразили подобие улыбки. Где-то в глубине сознания она отметила, как Драко Малфой пристально наблюдает за ней, его расширенные глаза представились в необычном выражении — не насмешка, а что-то более сложное. Третий пергамент вылетел из чаши. — От Дурмстранга… Виктор Крам. Громовые аплодисменты прокатились по залу. Крам выходил из кучи учеников, пока его мощная фигура казалась еще больше в свете факелов. Он кивнул в сторону гриффиндорской толпы, где смущенно стояла Гермиона Грейнджер, глядя то на него, то на Альбуса. И тогда случилось нечто странное. Чаша вдруг затряслась, издавая глухой стон, будто что-то сопротивлялось изнутри. Из ее глубин вырвался четвертый пергамент — не золотой, как предыдущие, а кроваво-красный, будто написанный кровью. Он упал в руку Дамблдора, оставив на ладони легкий ожог. Дамблдор развернул его медленно. Когда он прочитал имя, в зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как где-то капает вода. — Регулус Блэк, — произнес он, и в его голосе явно звучала дрожь. Это была не просто неожиданность — это было потрясение. Двери подземелья с грохотом распахнулись. В проеме стояла высокая фигура в черном плаще, его лицо скрывал капюшон. Когда он поднял голову, свет факелов упал на бледное лицо с резкими чертами, обрамленное темными кудрями. Глаза — серо-зеленые, как море перед штормом — медленно обвели зал. Ада почувствовала, как что-то сжимается у нее в груди. Их взгляды встретились через толпу, и время словно остановилось. В его глазах не было ни раскаяния, ни страха — только холодная решимость и что-то еще, что сложно понять. Драко Малфой резко вдохнул, его пальцы сжались в кулаки. Регулус Блэк — человек, которого все считали исчезнувшим навсегда, стоял теперь в нескольких метрах от него. Тот самый, кого изгнали три года назад после обвинений в убийстве. Тот самый, кого даже слизеринцы боялись шепотом вспоминать. Его зрачки мгновенно расширились, а губы задрожали, пошептывая, — Регулус… Олимпия и Каркаров обменялись быстрым взглядом — они знали. Они знали, что его имя будет названо. Дамблдор повернулся к ним, его голос был тихим, но ледяным: — Вы обещали, что четвертый участник будет достоин. — И он достоин, — спокойно ответила Олимпия, не отводя глаз от Регулуса. — Разве не так, Игорь? Каркаров кивнул, его желтые зубы обнажились в подобии улыбки: — Он прошел испытания, которые не выдержал бы ни один из присутствующих здесь. Регулус медленно прошел к преподавательскому столу, его плащ шелестел по каменному полу. Когда он поравнялся с Адой, их плечи почти соприкоснулись. Она почувствовала запах — дождь, старые книги и одеколон. Этот запах нравился ей, особенно в подобном проявлении и владельце. — Мисс де Виль, — прошептал он так тихо, что только она могла услышать. — Кажется, судьба любит жестокие шутки. Ада не ответила, лишь позволила себе поднять взгляд на юношу, что был ваше на две головы. Кончики ушей загорелись ярким румянцем, а в горле застрял ком. Тишина в зале была густой, как смола, — тягучей и непробиваемой. Она длилась ровно столько, сколько требовалось человеческому сознанию, чтобы осмыслить нечто невозможное. Голоса слились в единый гул, где невозможно было различить отдельные слова — только интонации: резкие, как удары кинжала, или глухие, будто приглушенные ужасом. Профессор Макгонагалл встала так резко, что ее стул с грохотом опрокинулся на каменный пол. Лицо, обычно строгое и собранное, теперь выдавало нечто немыслимое для нее — открытый шок. — Альбус, — ее голос дрогнул, что было так же нехарактерно, как если бы Снейп вдруг начал улыбаться, — вы не можете быть серьезны. Флитвик, обычно подвижный и говорливый, замер на своем возвышении, крошечные пальцы вцепились в край стола. Даже Северус Снейп, чье лицо обычно напоминало маску из желтоватого мрамора, медленно поднялся. Его черные глаза, узкие и холодные, изучали Регулуса с неприкрытым интересом. — Любопытно, — прошипел он, и в этом одном слове звучало больше, чем в любых громких протестах. Кто-то из преподавателей вдруг сказал про «пора» и «обед». Но никто не спешил уходить. Все глаза были прикованы к четырем фигурам, стоящим перед чашей: Драко — надменный и уверенный, Ада — холодная и отстраненная, Крам — мощный и невозмутимый, и Регулус… Регулус, чье появление перевернуло все с ног на голову. Пэнси первой решила ответить: — Это же… но он же… — ее голос дрожал. Блейз Забини свистнул: — Вот это поворот. Старина Блэк вернулся с того света. Теодор Нотт молча наблюдал за происходящим, его глаза метались между Адой и Регулусом, будто пытаясь разгадать какую-то тайну. За гриффиндорской толпой царило смятение. — Но он же убийца! — горячо шептала Гермиона. — Как они могли допустить его участие? Регулус стоял неподвижно, его высокую фигуру освещал кровавый свет чаши. Он не оправдывался, не пытался убежать — просто ждал, пока буря утихнет сама собой. Гарри хмуро смотрел на Блэка. — В этом турнире что-то нечисто. Я чувствую это. Рон побледнел. — Ты думаешь, он… он действительно убил ту девочку? Ответа не последовало. Все внимание было приковано к сцене, где Олимпия Максим подошла к Регулусу и положила руку ему на плечо — жест, одновременно властный и почти ласковый. — Добро пожаловать обратно, — произнесла она так, чтобы слышали все. — Турнир Теней ждал именно тебя. И слушая весь собранный гул, Альбус вскрикнул, — Тише! — Магия в его голосе заставила всех замолчать. Даже факелы на мгновение погасли, окутав зал в полумрак. — Решение принято, — сказал Каркаров. — Господин Блэк прошел все необходимые проверки. — Какие проверки?! — взорвалась профессор МакГонагалл, его круглое лицо покраснело. — Игорь, мы говорим о человеке, которого обвиняли в… — В том, что не было доказано, — холодно перебил Люциус Малфой. Все головы повернулись к нему. Он стоял в проеме колонн, одна рука его лежала на голове трости. Его голос был гладким, как шелк, но в нем чувствовалась сталь. — Регулус Блэк — чистокровный волшебник исключительных способностей, — продолжил Малфой-старший, медленно обводя взглядом зал. — Его участие в турнире — честь для Хогвартса. — Честь?! — фыркнула профессор. Люциус даже не удостоил ее взглядом. — Если у кого-то есть конкретные обвинения, — его голос стал еще тише, но от этого только опаснее, — пусть выскажут их сейчас. Тишина. Регулус усмехнулся — едва заметное движение губ, больше похожее на оскал. — Как трогательно, Люциус, — произнес он, и его голос, низкий и бархатистый, разнесся по залу. — Я не знал, что ты так обо мне заботишься. Малфой не дрогнул. — Я забочусь о репутации нашего мира, — ответил он. — А ты всегда был его украшением. Регулус не ответил. Его глаза были прикованы к Аде, которая, преодолев первый шок, теперь смотрела на него с жарким любопытством. Между ними пробежала искра понимания — они оба знали, что этот турнир не просто состязание. Это была ловушка. И они уже оказались в самом ее центре. Дамблдор поднял руки, призывая к тишине: — Чемпионы выбраны. Завтра в это же время мы соберемся вновь для оглашения первого испытания. А теперь — прошу всех в гостиную для праздничного ужина. На закате объявится бал! Прошло около получаса. Великий зал, обычно переполненный в это время, сегодня напоминал опустевший музей. Длинные столы, накрытые скатертями цвета сливочного крема с вышитыми золотыми узорами, стояли практически пустыми. Лишь горстка преподавателей да несколько особенно голодных (или равнодушных к светским мероприятиям) учеников уныло ковыряли вилками в изысканных блюдах, которые продолжали появляться на золотых тарелках, несмотря на отсутствие публики. Профессор Снейп, сидевший на своем обычном месте, медленно разрезал кусок жареной утки, его черные, как смоль, глаза с презрением скользили по пустующим местам. — Похоже, бал значит для них больше, чем приличное питание, — процедил он, обращаясь к Дамблдору, который сидел в своем высоком кресле, попивая чай с лимоном. — О, Северус, — улыбнулся директор, его полулунные очки блеснули в свете свечей, — в их возрасте романтика всегда побеждает желудок. Помните, как мы… — Нет, — резко оборвал Снейп, его нос слегка сморщился, будто он учуял что-то неприятное. Тем же временем, комната в подземельях Слизерина была погружена в мягкий полумрак. Лишь несколько свечей, закрепленных в старинных железных подсвечниках, отбрасывали дрожащие блики на каменные стены. Ада де Виль стояла перед овальным зеркалом в резной раме, поправляя складки своего непривычно белого платья. Материя мягко облегала фигуру, заканчиваясь чуть ниже колен, а открытая спина демонстрировала бледную кожу с едва заметными родинками у линии позвоночника. Пальцы механически проверили подвеску на шее — безделушку из рубинов и лунных камней, которую Пэнси буквально всучила ей со словами: «Хоть немного оживи этот наряд». Туфли Мэри Джейн цвета ванили и белые носочки с рюшами завершали образ, делая ее одновременно невинной и вызывающе элегантной. Бессмысленная трата времени, — подумала она, отводя взгляд от зеркала. — Но правила есть правила. В этот момент что-то белое мелькнуло у основания двери. Конверт, скользнувший по каменному полу, остановился у ее ног. Ада замерла, затем медленно наклонилась. Бумага была плотной, дорогой на ощупь, с едва заметным оттиском восковой печати — стилизованной буквой «B». Она перевернула конверт. На обратной стороне аккуратным, почти каллиграфическим почерком было выведено: «R.A.B.» Сердце неожиданно рванулось в горло. Пальцы сами собой разорвали конверт. Внутри — единственная строчка, написанная тем же уверенным почерком: «Сад Мерлина. На закате.» Ни подписи, ни объяснений. Только эти три слова, которые заставили кровь быстрее бежать по венам. Тут же дверь с грохотом распахнулась, едва не сорвавшись с петель. Пэнси Паркинсон ворвалась в комнату, размахивая смятой бумажкой, ее черное платье (слишком пышное, слишком яркое) колыхалось, как паруса на ветру. — Ты не поверишь! — она задыхалась, будто пробежала весь коридор. — Поттер! Он… он прислал мне записку! Ада медленно подняла бровь, незаметно сжимая в кулаке письмо. — И что же великий герой Гриффиндора изволил написать? Пэнси, не замечая иронии, с торжеством развернула бумажку. — «Я рискнул, Паркинсон. P.S. от Гарри Поттера». — Она прочитала вслух, затем закатила глаза. — Ну конечно, он даже признаться нормально не может! Но это же очевидно, что он влюблен в меня! Ада не ответила. Ее мысли были где-то далеко, в прочитанных строках. Сад Мерлина. На закате. Тем временем, в одной из башен, Теодор Нотт шел по коридору седьмого этажа, поправляя манжеты своего черного костюма. Серебряные пуговицы блестели в свете факелов, отражаясь в высоких окнах. Он нервно провел рукой по волосам — темным, почти черным. Глупость. Совершенная глупость. Но ноги сами несли его к гостиной Когтеврана. Дверь с резной совой отворилась прежде, чем он успел постучать. Полумна Лавгуд стояла на пороге в платье, которое, казалось, было соткано из живых цветов — нежных голубых и сиреневых оттенков. Ее светлые волосы были убраны в сложную прическу, украшенную крошечными серебряными звездами. — О, Теодор! — ее голос звучал так же воздушно, как и весь ее облик. — Ты пришел… Он замер, внезапно осознавая всю абсурдность ситуации. Теодор Нотт, наследник древнего рода, стоящий перед этой… этой… — Я хотел спросить, — начал он, голос звучал неестественно резко даже в его собственных ушах. — Ты свободна сегодня? Для бала. Глаза Полумны расширились, затем ее губы растянулись в мечтательной улыбке. — Как это мило! — она склонила голову набок. — Но, боюсь, я уже обещала Невиллу. За ее спиной показался Долгопупс, красный, как маков цвет, в костюме, который явно был ему на два размера больше. — Э… привет, Нотт, — пробормотал он, пряча руки за спину, будто боясь, что они сами собой сделают что-то неловкое. Теодор почувствовал, как что-то холодное сжимается у него в груди. — Долгопупс, — кивнул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Поздравляю. Он уже собирался развернуться, когда из-за угла появился Блейз Забини, застывший на месте при виде этой сцены. Его темные глаза метнулись от Теодора к Полумне, затем к Невиллу. — Неудачник, — прошипел он, проходя мимо Теодора. Нотт не ответил. Он просто стоял там, чувствуя, как смех Полумны (звонкий, как колокольчики) и неловкое бормотание Невилла сливаются воедино где-то у него за спиной. Глупость. Совершенная глупость. И эта глупость продолжала свой ход в гостиной Слизерина, где тени от камина растягивались по стенам гостиной, превращая змеиные скульптуры в извивающихся живых существ. Дымчатый свет дрожал на позолоченных рамах портретов бывших директоров, заставляя их строгие лица гримасничать при каждом колебании пламени. В воздухе витал сложный коктейль ароматов — воска старинных свечей, дорогих сигарет и едва уловимого запаха полусладкого вина, который горничные разносили по вечерам. Ада де Виль сидела на диванчике у высокого стрельчатого окна, затянутого черным шелком. Сквозь плотную ткань штор и волн пробивались последние лучи заходящего солнца, окрашивая ее белое платье в кровавые оттенки. Пальцы медленно водили по краю хрустального бокала, где золотистый виски оставлял на стенках маслянистые следы. Она не собиралась пить — алкоголь делал мысли мутными, а сегодня требовалась предельная ясность ума, но всего глоток… Внезапно дверь распахнулась с такой силой, что старинная змеиная ручка ударилась о каменную стену. Пэнси Паркинсон ворвалась в гостиную, словно ураган. Ее платье, состоящее из невероятного количества рюшей и оборок, шуршало при каждом движении, а высокие каблуки гулко стучали по дубовому полу. За ней степенно вошла Миллисента Булстроуд в темно-синем платье, напоминающем морскую пучину — строгий покрой, высокий воротник и лишь легкий намек на декольте. — Наконец-то ты здесь! — Пэнси плюхнулась на диван рядом с Миллисентой, с шумом выдыхая воздух. — Мы уже думали, ты вообще не появишься перед балом. Булстроуд, поправляя перчатку, изучающе оглядела Аду с головы до ног. Ее карие глаза сузились, когда она заметила непривычно светлый наряд подруги. — Ты выглядишь… — она сделала паузу, подбирая слово, — как призрак. Но белый тебе к лицу. Ада не удостоила этот комментарий ответом. — Так кто же твой кавалер? — наконец не выдержала Пэнси, наклоняясь вперед. Ее голос звенел как колокольчик, но в глазах читалось напряженное любопытство. — Ты весь день отмалчиваешься, а бал уже скоро начинается! Я только и слышала от всех — «секрет-секрет»! Тишина в гостиной стала вдруг звенящей. Даже Крэбб и Гойл, обычно не обращавшие внимания на девичьи разговоры, замерли у камина, перестав перебрасываться картами. Тень от каминной решетки легла на лицо Ады, когда она медленно повернула голову. — Регулус Блэк, — произнесла она, глядя на карманные часы, стиснутые в ладони. — И действительно, мне пора идти. Эффект был мгновенным. Пэнси резко откинулась назад, будто ее ударили, а руки преградили путь к выходу. Ее розовые губки раскрылись, но звук застрял в горле. Миллисента побледнела так, что ее веснушки стали похожи на рассыпанный перец на молочной коже. Даже воздух в гостиной словно загустел, наполнившись электрическим напряжением. Пэнси первой пришла в себя. Она резко схватила Аду за запястье, ее ногти впились в кожу, оставляя красные полумесяцы. — Ты… ты не могла выбрать кого-то нормального? — ее голос дрожал, хотя она явно пыталась сохранить спокойствие. — Малфоя? Седрика, в конце концов? Миллисента встала, подошла вплотную, и Ада почувствовала запах ее духов — морская соль и что-то горькое, возможно, полынь. — Он убийца, — прошептала Миллисента так тихо, что только Ада могла услышать. — Его обвиняли в смерти Анабель Идальго. Полукровки, которую нашли подо льдом Черного озера. Ада медленно поднялась, заставляя Пэнси отпустить ее руку. Она поправила складки платья, давая себе время подобрать слова. — Интересная история, — наконец произнесла она, поворачиваясь к выходу. Но Миллисента преградила ей дорогу, расправив плечи. В ее глазах горело что-то странное — не страх, а почти материнская тревога. — Он опасен, — настаивала она. — Даже его собственный брат… — Сириус в Азкабане! — поправила Пэнси. — И его мнение меня не интересует. — добавила де Виль. Она обошла Миллисентy, чувствуя, как взгляды преследуют ее. У самой двери ее остановил голос Пэнси: — Если тебя найдут мертвой на дне какого-то озера, — пеняй на себя! Эти слова четко замерли у ушей тайного свидетеля тайного диалога: за массивной колонной у входа в гостиную, в нише, где обычно стояла статуя Салазара Слизерина, замер Драко Малфой. Его пальцы впились в каменную кладку так сильно, что ногти побелели от напряжения. В ушах звенело от услышанного, а в груди что-то сжималось, словно невидимая рука сжимала сердце. Регулус. Имя, которое он не слышал три года. Человек, который был для него больше, чем кузен — почти старший брат. Тот, кто учил его летать на метле, когда отец был слишком занят. Кто смеялся над его детскими страхами, но потом показывал заклинания, чтобы их преодолеть. И теперь он пригласил на бал Аду де Виль. Девушку, на которую Драко сам собирался пригласить, но не решился. А решился это сделать тот, кто прятался за стенами Хогвартса. В Саду Мерлина, который в предзакатные часы представлял собой странное сочетание уюта и тревожной таинственности. Высокие тисовые изгороди, подстриженные в виде запутанного лабиринта, бросали длинные тени на выложенные темным камнем дорожки. Фонари, обычно излучавшие мягкий золотистый свет, сегодня горели неравномерно — некоторые едва теплились, другие же вспыхивали неестественным синеватым пламенем, отбрасывая призрачные блики на листья вечнозеленых растений. Ада медленно шла по центральной аллее, ее платье казалось бледным пятном в этом царстве полумрака. Туфельки цвета ванили мягко постукивали по камню, а белые носочки с рюшами выглядели нелепо-трогательными в этой готической обстановке. Она остановилась перед особенно ярким синим фонарем, наблюдая, как его свет преломляется в каплях вечерней росы на листьях магнолии. Из глубины лабиринта раздался мягкий шелест — слишком ритмичный, чтобы быть случайным порывом ветра. Ада не повернулась сразу, дав своему незримому спутнику время приблизиться. Когда шаги стали совсем близкими, она наконец обернулась и увидела юношу, стоящего в трех шагах от нее. Он был одет в безупречно скроенный черный костюм, который подчеркивал его высокую, атлетичную фигуру. Воротник белой рубашки был расстегнут, открывая сильный загривок и начало ключицы. В руках он держал небольшой букет из необычных цветов — белых лилий с черными, почти фиолетовыми сердцевинами, которые казались вырезанными из ночного неба. — Я выращиваю их в оранжерее на северной стороне поместья, — сказал он, протягивая букет. — Они цветут только при определенном сочетании лунных фаз и температуры. Ада приняла цветы, удивляясь их неожиданной тяжести. Лепестки были прохладными и слегка влажными, будто только что сорванными с ночного луга. Она поднесла их к лицу, вдыхая тонкий аромат, в котором угадывались ноты жасмина и чего-то более терпкого, возможно, полыни. — Ты знаешь, что говорят о тебе? — спросила она, вращая стебель между пальцами. — Много что говорят, — Регулус сократил расстояние между ними одним бесшумным шагом, и внезапно мир Ады сузился до острых скул, изрезанных тонкими белыми линиями — словно кто-то пытался стереть его черты серебряным ножом и передумал на полпути. Его ресницы, неестественно густые и темные для бледнокожего чистокровка, отбрасывали на щеки миниатюрные тени, которые колыхались при каждом движении век. В правой брови затаился едва заметный шрам — неаккуратный, будто сделанный дрожащей рукой, — и Ада невольно задумалась, кричал ли он тогда или молча сжимал зубы, пока кровь заливала глаз. Его зрачки вблизи оказались не просто темными, а поглощающими свет, как черные дыры в миниатюре, с едва уловимым кольцом изумрудного цвета по краям. Когда он медленно моргнул, кожа вокруг глаз была тоньше, прозрачнее, с голубоватыми прожилками, выдававшими бессонные ночи. А еще — едва уловимый запах, не одеколона, а чего-то более личного: горьковатый миндаль, железо и странная нота, напоминающая остывший пепел. Она вдруг осознала, что подсознательно считает его шрамы — один на лбу, два у рта, четыре на скуле — как будто они складываются в некий шифр, который мог бы рассказать его историю лучше любых слов. Ада невольно подняла руку, чтобы прикоснуться, но вовремя остановилась, заставив пальцы сжаться в кулак. Регулус не отводил взгляда, позволяя ей изучать себя, и в этом молчаливом разрешении было что-то непристойно откровенное — будто он раздевался перед ней, только не физически, а слой за слоем снимая все свои защиты. Его дыхание ровное, но ноздри слегка расширены — он тоже что-то вынюхивает в ней, как хищник, определяющий страх. Между ними повисло напряжение, почти осязаемое, как статическое электричество перед грозой. — Нравится то, что видишь? — его губы, покрытые едва заметной влажностью от кончика языка, искривились в улыбке. Ада заставила себя не отступать, хотя каждый инстинкт кричал, что так близко к хищнику подходить нельзя. Вдруг она заметила то, что упустила сначала — крошечную родинку под левым глазом, почти незаметную, но идеально круглую, как поставленная кем-то точка в невидимом предложении. — Не то чтобы нравится, — выдохнула она, — но… запоминается. Его улыбка стала шире, и в этот момент она только хотела что-то добавить, но мысль оборвалась, когда он наклонился еще ближе, и внезапно все эти шрамы перестали иметь значение перед тем, что было в его глазах — не безумие, как она ожидала, а пугающе трезвое, ледяное понимание всего, что происходило между ними в эту секунду. — Они говорят, что я убил ту девочку. Анабель Идальго. Тень пробежала по его лицу, но исчезла так же быстро, как и появилась. Он не отводил взгляда, когда отвечал: — Я не убивал ее. — Но она мертва. — Мертва, да. Как и многие другие. Наступила пауза, наполненная только шепотом листьев и далекими криками сов. Ада почувствовала, как между ними натягивается невидимая нить понимания — они оба знали, что в этом мире смерть редко бывает случайной, а правда почти никогда не бывает той, что лежит на поверхности. Регулус сделал еще один шаг и осторожно взял ее руку, ту, что не держала цветы. Его пальцы были теплыми и шершавыми от старых мозолей — следы многочасовых тренировок с волшебными посохами и мечами. Он развернул ее ладонь кверху и положил на нее несколько дополнительных цветков, которые держал в другой руке. — Во Франции, откуда ты родом, есть обычай, — сказал он, наклоняясь вперед. Его губы едва коснулись сначала правой, затем левой щеки Ады. — Целовать даму в щеки при встрече. В знак уважения. Ада не отпрянула, но и не ответила на приветствие. Она чувствовала, как его дыхание, пахнущее мятой и чем-то более глубоким, возможно, старым виски, касается ее румяной кожи. — Я не из тех, кто ценит пустые жесты, — сказала де Виль, наконец отводя взгляд к цветам в своей руке. — Ни один из моих жестов не бывает пустым, — ответил Регулус, и в его голосе появилась новая нота, более темная, более опасная. — Каждое прикосновение, каждое слово — это выбор. И я выбираю тебя. Хочу выбрать… Он поднял руку и провел указательным пальцем по линии ее ключицы, движение было настолько легким, что могло быть случайным. Но когда его палец достиг основания шеи, Ада почувствовала странное тепло, расходящееся по всему телу. — Ты играешь в опасную игру, — прошептала она, глядя на него исподолбья. — Единственные стоящие игры — опасные, — ответил он, и его рука скользнула ниже, к открытой спине. Пальцы провели вдоль позвоночника, останавливаясь на каждом позвонке, будто отсчитывая их. — Ты дрожишь. — От холода. — Лжешь. И плохо. Она увидела в его взгляде что-то, что заставило ее сердце биться чаще. Это не было ни желанием, ни страстью — это было знание. Как будто он видел ее насквозь, читал каждую мысль, каждую скрытую фантазию. — Что ты хочешь от меня? — спросила она, и впервые за весь вечер в ее голосе появилась неуверенность. — Все, — ответил он просто. — Но начнем с танца. За стенами послышался звон. Наступает бал. Когда они вошли в Великий зал, разговоры стихли на мгновение, затем возобновились с удвоенной силой. Профессор Макгонагалл, стоявшая у входа, побледнела, увидев эту пару. — Участники турнира… открывают бал, — произнесла она, и ее обычно твердый голос дрогнул. Регулус, казалось, не замечал перешептываний и взглядов. Он вел Аду к центру зала с уверенностью человека, привыкшего быть в центре внимания. Когда оркестр заиграл вальс, он притянул ее к себе, и его рука на ее спине стала твердой и неоспоримой. — Ты сделал это специально, — сказала Ада, чувствуя, как сотни глаз следят за ними. — Что именно? — Заставил всех смотреть на нас. — Разве не этого ты хотела? — его губы почти коснулись ее уха. — Чтобы они видели, кому ты принадлежишь. Она хотела возразить, сказать что-то резкое, но в этот момент его рука опустилась чуть ниже на спине, и все слова застряли у нее в горле. Вокруг продолжали шептаться, но Ада уже почти не слышала их. Она слышала только его голос, тихий и уверенный: — Я хочу знать тебя. Хочу, чтобы ты знала меня. И я буду стараться.