6. Турнир Теней.

Великий зал Хогвартса просыпался медленно, как огромный зверь, неохотно покидающий теплое логово. Первые лучи солнца, пробиваясь сквозь витражи, раскладывали свет на составляющие — мятно-серые, изумрудные и сапфировые блики танцевали по серебряным кубкам и золотым тарелкам. Воздух был густ от ароматов жареного бекона, свежеиспеченных круассанов и горячего шоколада, который Дамблдор предпочитал всем другим напиткам. В этом хаосе запахов и звуков — звонких голосов, стука ножей о фарфор, шуршания страниц — каждый находил свой островок спокойствия. За одним столом уныло сидела Гермиона Грейнджер. Уткнувшись носом в «Невероятные трансформации», не заметила, как ее пушистый локон опустился прямо в чашку с чаем. Рон Уизли, не отрываясь от своего третьего бутерброда с колбасой, машинально отодвинул прядь, на миг коснувшись загрубевшими пальцами ее волос. — Ты сегодня особенно… ароматна, — пробормотал он, набив рот. — Пахнешь, как тот дорогой чай в бутике на Диагон-аллее. Гермиона медленно подняла глаза, и в них отразилось нечто среднее между изумлением и ужасом. Ее пальцы непроизвольно сжали страницы книги, оставив на пергаменте легкие заломы. — Ты прочитал книгу о чайных церемониях? — спросила она так, будто узнала, что он тайно стал префектом. Рон покраснел до корней волос, и даже его веснушки на фоне стеснительного румянца стали ярче. Он закашлялся, крошки булки разлетелись по столу. — Это… Фред и Джордж подкинули мне шпаргалку, — выпалил он. — Говорят, девчонки это любят. Джинни, сидевшая напротив, фыркнула, переливая апельсиновый сок. Жидкость, сверкая на свету, образовала маленькую радугу в бокале. — Врет как дышит, — сказала она, подмигнув Гермионе. — Вчера подслушал, как ты обсуждала чаи с Лавгуд. Потом час торчал у мадам Перкинс, выспрашивая про «Эрл Грей». Рон швырнул в сестру кусок тоста, который она ловко поймала и откусила, демонстративно причмокивая. Совсем близко, в нескольких метрах, Пэнси Паркинсон сидела, грациозно облокотившись на стол, ее маникюр цвета смоли контрастировал с белизной скатерти. Она намеренно заняла место радом с Гарри Поттером, чья тень невинно, но, кажется, специально падала на ее плечо. — Де Виль, — обратилась она к Аде, сидевшей напротив, — ты снова ешь этот жалкий персик? Будто у тебя в роду были аскеты-маглы. Ее рука потянулась к скамье, задевая Поттера. Мальчик отдернул пальцы, как от огня, а Пэнси лишь прикрыла глаза, наслаждаясь моментом. Ада, не поднимая глаз от тарелки, продолжила занятие, не смотря на едкие комментарии со стороны. Лезвие ножа, отполированное до зеркального блеска, рассекало сочную мякоть с хирургической точностью — шесть идеальных долек, ни больше, ни меньше. Каждое движение было выверенным, как пасса в фехтовальном поединке. — В отличие от некоторых, — произнесла она, наконец приподняв взгляд, — я предпочитаю не засорять организм тем, что напоминает отходы с кухни великана. Ее голос, мягкий и невинный, совсем не подходящий для колкостей, повис в воздухе, смешавшись с ароматом свежесваренного кофе и теплой выпечки. В этот момент рядом, с чувствительным грохотом, опустился Драко Малфой, нарушив утреннюю гармонию. Запах последождевого ветра, смешанный с древесными нотами дорогого одеколона, вторгся в ее пространство. Их колени под столом соприкоснулись — случайно или намеренно, было невозможно определить. Ада почувствовала тепло сквозь тонкую ткань академической формы, мгновенную передачу энергии, заставившую ее тело непроизвольно напрячься. Она отодвинулась с холодной грацией, но не раньше, чем заметила, как пальцы Драко на миг замерли на ручке кофейника. — Ты выглядишь так, будто твой рацион состоит исключительно из лунного света и ядовитых комментариев, — произнес он, наливая черный кофе в фарфоровую чашку. В его голосе звучала привычная насмешка, но кончики пальцев выдавали легкую дрожь — возможно, от утренней тренировки, а возможно, от чего-то иного. Де Виль медленно подняла глаза, позволив солнечному лучу, пробивавшемуся сквозь витраж, поиграть на лезвии ножа. Холодный блеск металла отразился в ее серых глазах, превратив их на мгновение в серебряные монеты. — Как трогательно, что ты следишь за моим питанием, Малфой, — ответила она, намеренно растягивая слова. — Но я предпочитаю поддерживать форму более… изысканными методами. Под столом их колени снова соприкоснулись — теперь уже определенно намеренно с его стороны. Ада не отстранилась. Вместо этого она слегка наклонилась вперед, позволяя лезвию ножа мягко коснуться края его тарелки с недоеденным омлетом. Внезапная тишина за соседними местами свидетельствовала, что их разговор не остался незамеченным. Даже Пэнси Паркинсон, обычно невозмутимая, замерла с кусочком ананаса на вилке, ее глаза расширились от неожиданности. В другом конце стола разворачивалась своя драма. Теодор Нотт, обычно такой сдержанный, сегодня не сводил глаз с Полумны Лавгуд, сидевшей за соседним столом. Когда она подняла голову, их взгляды встретились, и Теодор, к своему ужасу, почувствовал, как тепло разливается по его щекам. Полумна улыбнулась своей загадочной улыбкой и подняла чашку с чаем, который сегодня был лиловым. — Что, Нотт, влюбился в чудачку? — прошипел Блейз Забини, сидевший рядом. Теодор не ответил. Он лишь наблюдал, как Полумна добавляет в чай что-то из маленького флакончика, и жидкость моментально меняет цвет на ядовито-зеленый. Ее губы шептали что-то, и он поклялся бы, что это было его имя. — Она читает мысли, — внезапно сказал Крэбб, жуя пятый блин. — Вчера я думал о пудинге, и она мне его протянула. — Это потому что ты всегда думаешь о еде, — огрызнулся Теодор, но его глаза снова были прикованы к Полумне. В этот момент гул голосов в Великом зале внезапно оборвался, будто кто-то перерезал звук ножницами. Двери с глухим стуком распахнулись, ударившись о каменные стены, и в проеме застыли три фигуры, закутанные в мантии цвета воронова крыла. Ткань переливалась сине-черными оттенками, словно соткана из самой ночи, а подолы стелились по полу, как живые тени. Ада де Виль не сразу осознала, что ее пальцы сжали серебряный нож так сильно, что лезвие дрогнуло. В висках застучало, дыхание застряло где-то в районе ключицы. Перед глазами поплыли черные пятна, но она не могла отвести взгляд от высокой женщины в центре трио. Олимпия. Ее лицо, бледное и безупречное, будто высеченное из каррарского мрамора, не выражало ничего. Только глаза — темно-серые, как обоженное лезвие, — выдавали холодный, расчетливый ум. Волосы, уложенные в сложную прическу с серебряными нитями, блестели, словно покрытые инеем. Де Виль знала каждую деталь этого образа. «Она не должна была приехать. Не сюда. Не ко мне.» В носу защекотало знакомым запахом — полынь, черный чай и что-то еще… мерзкое. Кровь? Ртуть? Ада никогда не могла определить, но этот аромат преследовал ее в кошмарах. Внезапно перед глазами всплыли воспоминания: Темная комната в Lignée de la Nuit. Олимпия, склонившаяся над ней, с каплей черной жидкости на кончике серебряного кинжала. «Ты особенная, Ада. Но это не спасет тебя от цены». Ада моргнула, пытаясь стряхнуть видение, но оно не исчезало, накладываясь на реальность, как калька. Она почувствовала, как по спине ползет липкий холодный пот. Ее сердце, обычно такое послушное, теперь колотилось, как пойманная птица в клетке. «Дыши. Просто дыши.» Но легкие не слушались. Казалось, кто-то сжал их в кулаке. Она заметила, как Олимпия медленно провела языком по губам — тот самый жест, который всегда предшествовал неприятностям. Ада судорожно сглотнула, пытаясь вернуть контроль. Ее пальцы сами собой потянулись к шраму на шее. «Не сейчас. Только не сейчас.» Но было уже поздно. Олимпия сделала шаг вперед, и Ада почувствовала, как земля уходит из-под ног. В последний момент она успела заметить, как губы директора растянулись в улыбке — беззубой, как у змеи перед ударом. Тишина в тот момент стала такой плотной, что звон упавшей где-то ложки прозвучал как выстрел. Альбус Дамблдор медленно поднялся с позолоченного кресла, его фиолетовые мантии зашевелились, словно живые существа, улавливая каждое движение воздуха. — Какая честь, — его голос, обычно такой теплый, теперь звучал натянуто, как перегретая струна. Голубые глаза за очками вполоборота метнулись к Снейпу, стоявшему в тени директоров — профессор зельеварения едва заметно пожал плечами, его черные глаза сверкнули предостерегающе. Олимпия сделала шаг вперед, ее шелковая мантия распахнулась, обнажив серебряные вышивки в виде спиралей — древний символ Шармбатона. — Великие дела, Альбус, — ее голос, мягкий как перо и острый как бритва, разрезал тишину, — редко требуют анонсов. Мы прибыли с предложением… воссоединения. Ада непроизвольно вжалась в скамью, ее ногти впились в ладони. «Воссоединения». Это слово висело в воздухе, как проклятие. Она знала эти интонации — за последние три года они сотни раз звучали в ее кошмарах. — Турнир Теней, — Олимпия протянула руки, и в этот момент из-за ее спины выступили двое: слева — Игорь Каркаров, его желтые зубы обнажились в чем-то среднем между улыбкой и оскалом; справа — Северус Снейп, лицо которого оставалось непроницаемой маской. — Древняя традиция, призванная объединить три величайшие школы магии. Пэнси Паркинсон резко вдохнула, ее пальцы вцепились в край стола. Драко Малфой замер с кубком в руке — рубиновый сок дрожал в хрустале, отражая его расширенные зрачки. — Это же… — прошептал он, но слова застряли в горле. Он посмотрел на де Виль. Он никогда не видел ее такой. Он знал ее холодной. Знал ее насмешливой, язвительной, даже жестокой. Но сейчас все было иначе. Она сидела, застывшая, будто превратившаяся в статую. Ее пальцы вцепились в край стола так, что костяшки побелели, а ногти — всегда безупречные, с прозрачным лаком — впились в дерево, оставляя крошечные царапины. Ее дыхание было поверхностным, прерывистым, будто она забыла, как дышать полной грудью. Но самое страшное — ее глаза. Обычно серые, как сталь перед ударом, теперь они казались почти прозрачными, расширенными. В них не было ни злости, ни привычного презрения — только паника. «Что, черт возьми, может напугать тебя до такой степени?» — пронеслось у него в голове. Драко почувствовал, как что-то холодное скользнуло по его позвоночнику. Он привык думать о ней как о чем-то нечеловеческом — расчетливом, бесстрастном, почти магическом создании, которое лишь притворяется девушкой. Но сейчас перед ним была не Ада де Виль, символ холодной ярости и контроля. Перед ним была маленькая испуганная девочка. Он вдруг осознал, что никогда не видел ее беззащитной. Даже когда они сталкивались коленями под столом, даже когда она отворачивалась от его колких замечаний — всегда оставалась непоколебимой. Но сейчас ее губы слегка дрожали. «Кто ты такая?» Он хотел что-то сказать. Может быть, даже дотронуться до ее руки — глупый, бесполезный жест, который ничего не изменит. Но его собственные пальцы онемели. Потому что если она боится, то что-то идет не так. И, возможно, это касается их всех. Альбус поднял руку, прерывая нарастающий гул: — Простите, Олимпия, но о каком турнире идет речь? Наш последний совет директоров… — Был три месяца назад, — плавно вступил Каркаров, поправляя меховой воротник. — Идея созрела… внезапно. — Его глаза скользнули к Снейпу, но тот лишь скрестил руки на груди. Олимпия вынула из складок мантии предмет — черную чашу из обсидиана, поглощающую свет. Руны по краям пульсировали кровавым свечением. — «Три школы. Три испытания. Один триумфатор», — процитировала она, проводя пальцем по краю. Чаша ответила гулом, как раскатистый удар сердца. — Испытания проверят не силу заклинаний, а силу духа. Способность видеть истину сквозь тьму. Ада почувствовала, как холодная волна прокатилась по спине. Ее взгляд автоматически нашел Драко — его лицо было бледным, но в глазах горел странный огонь. Пэнси же, напротив, вся подалась вперед, губы приоткрылись в немом восхищении. — Каждая школа выставит чемпиона, — продолжала Олимпия, ее глаза остановились на Аде. — Выбранного не людьми… но самой магией. Дамблдор нахмурился, его пальцы сжали бороду: — Это крайне необычное… — Прогрессивное, — поправила Олимпия. — Времена меняются, Альбус. Даже тени должны служить свету. Внезапный хруст раздался со стороны слизеринского стола — Драко раздавил хрустальный бокал в руке. Алый сок смешался с кровью, капая на скатерть, но он, казалось, не чувствовал боли. Его взгляд был прикован к чаше. И, быть может, в том отражении сока он видел себя с кубком. Сзади его стоял Люциус, его рука довольно спустилась к плечу сына, а губы приговаривали «Молодец». — Вы не можете быть серьезны, — пробормотал кто-то из преподавателей. Олимпия лишь улыбнулась — улыбкой хищницы, видящей, как жертва входит в капкан. — О, мы совершенно серьезны. Завтра в полдень Чаша выберет четырех участников. — Она намеренно сделала паузу. — Да, четырех. Ведь тьма всегда любит… неожиданности. И четвертого участника выберут директора. Тут же гул был внезапно разорван резким стуком — три удара трости о каменный пол, четкие, как выстрелы. Игорь Каркаров стоял теперь в центре зала, его трость с серебряным набалдашником в виде волчьей головы еще дрожала от удара. Его желтоватые зубы обнажились в ухмылке, а глаза, маленькие и острые, как у хищной птицы, сверкнули в полумраке. — Дурмстранг! — провозгласил он, растягивая слово, придавая ему почти мистическое звучание. Его голос, низкий и слегка хрипловатый, с характерным восточноевропейским акцентом, заставил всех присутствующих замереть в ожидании. В дверном проеме начали появляться силуэты, окутанные легкой дымкой морозного воздуха. Высокие, статные фигуры в густых меховых мантиях поверх традиционных бордовых одеяний двигались с такой синхронностью, что создавалось впечатление единого живого механизма. Их шаги, мерные и тяжелые, отдавались глухим эхом по каменному полу. А впереди них шел Виктор Крам. Даже те, кто никогда не видел его раньше, сразу поняли — это был он. Тот самый, чье имя гремело на квиддичных стадионах всего магического мира. Его мощная фигура казалась высеченной из гранита — широкие плечи, массивная грудь, руки, привыкшие сжимать клюшку с такой силой, что дерево трещало под пальцами. Лицо — грубоватое, но притягательное в своей мужественности: резко очерченный подбородок, густые брови, темные глаза, глубоко посаженные и словно подсвеченные изнутри холодным огнем. Он шел, слегка прихрамывая — следствие старой травмы, полученной во время матча против шведских охотников за Снитчем. Но даже эта неуклюжесть не могла скрыть природной грации хищника, привыкшего владеть своим телом с абсолютной точностью. Толпа замерла. В воздухе повисло напряженное ожидание, словно перед разрядом молнии. Гарри Поттер, сидевший за гриффиндорским столом, невольно вытянул шею, стараясь лучше рассмотреть знаменитого игрока. — Ничего себе, — пробормотал он, толкая локтем Рона. — Это же настоящий Виктор Крам! Рон Уизли, чей рот был полон жареного бекона, лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его робкий взгляд вычерчивал новоприбывших, а веснушки на носу стали заметнее на внезапно побледневшем лице. Гермиона Грейнджер сидела, застыв, как статуя. Ее пальцы сами собой сжали край скамьи так сильно, что ногти впились в дерево. Книга соскользнула с колен на пол, но она даже не заметила этого. Ее глаза, обычно такие выразительные и живые, были прикованы к фигуре Крама. В этот момент Виктор повернул голову. Их взгляды встретились через весь зал — ее карие, широко раскрытые от изумления, и его — темные, глубокие, как воды северных морей. На его лице появилась улыбка — не та натянутая, официальная улыбка, которую он дарил репортерам, а хищная, уверенная в себе усмешка человека, привыкшего к вниманию и знающего свою силу. Гермиона почувствовала, как тепло разливается по щекам, спускается ниже, к горлу, к груди. Ее сердце, обычно такое послушное и рациональное, вдруг забилось с такой силой, что она услышала его стук в ушах. — Боже, — прошептала она, сама не осознавая, что произнесла это вслух. Рон резко повернулся к ней. Его рыжие брови поползли вверх, почти исчезая под челкой. — Ты покраснела? — прошипел он, как будто увидел нечто совершенно невозможное. — Серьезно? Из-за него? Но Гермиона уже не слышала. Ее внимание было полностью поглощено фигурой Крама, который, проходя мимо гриффиндорского стола, замедлил шаг. Его рука почти коснулась ее спины. Она почувствовала исходящее от него тепло, смешанное с запахом морозного воздуха, кожи и чего-то неуловимого — возможно, магии. Затем он подмигнул — только ей, — прежде чем продолжить путь. Тем временем дурмстрангцы выстроились в центре зала, образовав идеальный круг. По команде, которую никто не услышал, но все почувствовали, они одновременно ударили посохами о каменный пол. Первый удар — и ослепительная вспышка огня вырвалась из кончиков их посохов, взмыв вверх и сложившись в гигантский герб школы: гордый орел, сжимающий в когтях меч. Жар волной прокатился по залу, заставив некоторых учеников откинуться назад. Второй удар — и по стенам поползли ледяные узоры, причудливые, как морозные рисунки на стекле. Воздух мгновенно остыл, дыхание студентов превращалось в пар, а на кончиках пальцев появилось легкое покалывание от холода. Третий удар — и дурмстрангцы вскинули руки. Из их мантий вырвались темно-красные стяги с золотой вышивкой, взмывшие к самому потолку и замершие там, развеваясь в невидимом ветре. Наступила тишина. Такой плотной тишины Великий зал не знал уже много лет. Даже призраки замерли, их полупрозрачные рты были раскрыты в немом изумлении. Затем раздались аплодисменты. Сначала робкие, неуверенные — несколько когтевранцев начали хлопать первыми. К ним быстро присоединились пуффендуйцы, затем гриффиндорцы. Даже слизеринцы, обычно такие скептичные, хлопали — кто из вежливости, кто из искреннего восхищения. Малфой сидел, скрестив руки на груди, его лицо оставалось невозмутимым, но глаза внимательно изучали каждого дурмстрангца, будто ища слабые места. Его пальцы постукивали по локтю в такт аплодисментам, но без настоящего энтузиазма. — Выглядит впечатляюще, — пробормотал он, обращаясь к Теодору Нотту, сидевшему рядом. — Но все это показуха. Настоящая сила не нуждается в таких театральных представлениях. Теодор, не отрывая глаз от массовки, лишь кивнул. Его внимание было приковано к одному из приближенных директорам — высокому юноше, чье лицо прикрывал силуэт Олимпии. — Посмотри на этого, — тихо сказал Теодор. — Он не хлопал ни разу. И что он там делает… Пэнси Паркинсон, сидевшая напротив, фыркнула. — Ты всегда ищешь тайные знаки, Нотт. Может, ему просто не понравилось представление? Тем временем за столом преподавателей профессор Макгонагалл обменялась многозначительным взглядом с Дамблдором. Ее тонкие губы сжались в прямую линию. — Чересчур театрально, — прошептала она. — И опасно. Эти ледяные узоры могли повредить древние фрески. Дамблдор, однако, казался искренне восхищенным. Его голубые глаза под полукруглыми очками сверкали, как у ребенка на рождественском представлении. — О, Минерва, — тихо ответил он. — Иногда немного театральности идет на пользу. Особенно когда нужно произвести впечатление на молодежь. Снейп, стоявший рядом с Олимпией и Каркаровым, лишь скривил губы в едва заметной гримасе. Его черные глаза, холодные и невыразительные, скользили по дурмстрангцам без особого интереса. — Театральность — удел тех, кому нечего предложить по существу, — пробормотала Минерва так тихо, что только Дамблдор мог расслышать. Ада де Виль решила воздержаться от оваций. Она сидела, совершенно неподвижная, ее пальцы сжимали края мантии, не желая отпускать уже как пять минут. Ее глаза были прикованы не к дурмстрангцам, а к Олимпии Максим, которая наблюдала за всем этим с тонкой, едва заметной улыбкой. Драко, заметив реакцию де Виль, тихо фыркнул. Он видел, как напряглись мышцы на ее шее, как слегка дрогнули веки. Это было необычно и так увлекательно, что он даже позволил себе улыбнуться. — Ада, — тихо сказал он, наклоняясь к ней. — Ты выглядишь так, будто видишь призрака. Ада медленно повернула к нему голову. Ее глаза были холодными и пустыми, как зимнее небо перед бурей. — Некоторые призраки, Малфой, лучше оставить в прошлом, — ответила она ровным голосом, в котором не дрогнул ни один звук. — Иначе они могут вернуться, когда их меньше всего ждешь. В этот момент Каркаров снова ударил тростью о пол, призывая к тишине. Аплодисменты постепенно стихли, и все взгляды снова обратились к центру зала, где дурмстрангцы стояли, как статуи, их лица теперь серьезны и сосредоточены. — Наши ученики, — провозгласил Каркаров, обводя зал взглядом, — приехали не просто так. Турнир Теней — это не только состязание в мастерстве, но и проверка характера, силы духа и способности противостоять настоящим вызовам. Его слова повисли в воздухе, наполненном внезапно возникшим напряжением. Где-то в глубине зала кто-то кашлянул. Пламя свечей снова затрепетало, хотя в зале не было ни малейшего сквозняка. Гермиона, наконец опомнившись, наклонилась, чтобы поднять упавшую книгу. Ее пальцы дрожали, когда она перелистывала страницы, стараясь выглядеть занятой. Но мысли ее были далеко — там, где темные глаза Виктора Крама все еще смотрели на нее с той самой хищной улыбкой. Рон наблюдал за ней с выражением, колеблющимся между недоумением и раздражением. — Ты серьезно запала на него? — прошептал он. — На Крама? Того самого, что в прошлом сезоне сломал нос нашему вратарю? Гермиона резко захлопнула книгу. — Я не «запала», Рон, — ответила она, стараясь говорить спокойно, хотя щеки ее снова порозовели. — Я просто уважаю его спортивные достижения. Он действительно великолепный игрок. Гарри, сидевший по другую сторону, с трудом сдержал улыбку. — Да, конечно, — сказал он, подмигивая Рону. — Особенно тебе понравилось, как он «достигал» твоей стороны стола. Гермиона собиралась что-то ответить, но в этот момент Дамблдор поднялся со своего места, и все разговоры мгновенно прекратились. — Дорогие ученики, — начал он, и его голос, теплый и глубокий, заполнил каждый уголок зала. — Сегодня мы стали свидетелями поистине впечатляющего представления. Пусть этот день положит начало новому этапу дружбы между нашими школами. Его слова были встречены новыми аплодисментами, на этот раз более сдержанными. Дурмстрангцы поклонились, их движения были столь же синхронны, как и раньше, а затем по команде Каркарова начали расходиться по залу, занимая места за разными столами. Виктор Крам, к явному разочарованию многих девушек в зале, направился к преподавательскому столу, где его уже ждал Каркаров. Но перед тем как отойти, он еще раз оглядел зал, и его взгляд на мгновение снова встретился с взглядом Гермионы. Она быстро опустила глаза, снова уткнувшись в книгу, но сердце ее бешено колотилось. В голове крутилась только одна мысль: «Турнир Теней». Что бы это ни было, она чувствовала — это изменит все. Объявление взбудоражило обитателей замка. Куда бы Ада ни шла, только и слышно: «Турнир Теней», «Турнир Теней»… Пэнси яростно вскрикнула, бросаясь на диванчик: — Все как с ума по­сходили: кого допустят к конкурсу, какие виды волшеб­ства войдут в состязания, отличаются ли от нас хоть чем-нибудь заморские студенты? Вот скажи, де Виль! Это ведь Шармбато-о-он, Дурмстранг! Плетут себе заговоры где-то в комнатах, с Альбусом, и им ведь нет никакого дела до нашего состояния, ох, — процедила она, — Меня уже тошнит от страха! А вот Малфой, как сбежал с завтрака, теперь его не сыщешь! Наверное, изучает новые заклинания, чтобы надавать по морде этим индюкам! — Не говори так. Да, они приехали наверняка не из хороших побуждений. Но этот турнир только прикрытие, а что у них в головах… — Де Виль поперхнулась собственной слюной. — Невесть что! — закончила за нее Паркинсон, закрывая глаза. — И что же дело до Олимпии… Думала я, что и она решится представить своих учениц. — Смысла нет, — злобно процедила Ада. — у нее уже есть участник. И он не нуждается в представлении. Обе наконец замолчали, прокручивая в головах грядущий турнир. И конечно, замок подвергся генеральной уборке. Не­сколько потемневших портретов хорошенько почисти­ли и помыли, к их вящему недовольству. Портреты ежи­лись в своих рамах, сердито бурчали, кривя влажные ро­зовые лица. Рыцарские доспехи заблестели и задвигали руками без скрипа и скрежета. А Аргус Филч в ярости ки­дался на ребят, забывших вытереть ноги, и даже довел двух девочек-первокурсниц до слез. Волновались и преподаватели. — Долгопупс, пожалуйста, не выдайте гостям из Дурм­странга свое неумение совершить самое простое преоб­разующее заклинание, — взмолилась профессор МакГо­нагалл в конце особенно трудного урока: Невилла уго­раздило превратить собственные уши в кактусы. Сивилла Трелони была по-особенному нервозна. На занятии она то и дело бубнила что-то о вещих снах, о «чертовом» турнире и о смертях. — Вот вы, милая леди! — терпко прошипела Трелони, указывая пальцем на Миллисенту Булстроуд. — Вы хотите участвовать в турнире? — Я? — Булстроуд замялась, пряча кусок пирожка в карман мантии, — А что мне за это будет? — Слава! — воскликнула Сивилла, все это время сидящая с закрытыми глазами, — Слава, много, много-много галлеонов! Ну что же нам до этих несчастных монет? Самое главное ведь — гармония! — продолжала прорицательница, не закрывая рот. Ада же, смирно сидя в самом конце кабинета, за натертой скамьей, все собиралась с мыслями. Теодор Нотт и Пэнси Паркинсон, сидящие по обе стороны от де Виль, тихо посмеивались, глядя на ее собранный взгляд, так смешно смотрящийся на фоне странных и бесконечных речей Трелони. И вот наступил долгожданный день. Войдя утром в Великий зал, студенты на миг замерли — ночью на стены вывесили огромные флаги всех факультетов: Гриффиндорский — красный с золотым львом, Когтеврана — брон­зовый орел на синем фоне, желтый с черным барсуком пуффендуйцев и зеленое знамя с серебряной змеей Слизерина. Позади профессорского стола развевалось неве­роятных размеров полотнище с гербом Хогвартса: боль­шая буква «X» в окружении льва, орла, барсука и змеи. За слизеринским столом царило необычное оживление. Ада де Виль, сидевшая между Теодором Ноттом и Блейзом Забини, методично нарезала фрукты, но ее внимание явно было сосредоточено на чем-то другом. Пэнси Паркинсон, обычно такая болтливая, сегодня молча ковыряла вилкой в омлете, украдкой поглядывая на пустующее место Драко. — Интересно, где наш блондин? — наконец не выдержала Пэнси, отодвигая тарелку. — Уже второй день не появляется на трапезе. Блейз Забини, разливая апельсиновый сок, усмехнулся: — Наверное, заперся в комнате и штудирует заклинания. Или пишет отцу, чтобы тот повлиял на выбор Чаши. Теодор Нотт неожиданно вмешался: — Люциус Малфой не станет рисковать репутацией ради такого. Даже ради сына. — Он бросил взгляд на преподавательский стол, где сидела Олимпия. — Хотя с такими союзниками, кто знает… Ада подняла глаза, ее пальцы замерли над тарелкой: — Вы действительно думаете, директора выберут четвертого участника сами? Это же противоречит всем правилам. — Правила, — фыркнул Блейз, — созданы, чтобы их нарушать. Особенно когда речь идет о таком турнире. Их разговор прервал внезапный шум у гриффиндорского стола. Фред и Джордж Уизли, обычно такие шумные, сегодня сидели в углу, о чем-то горячо шепчась. Рон с друзьями подошли к ним, но получили не самый радушный прием. — Да-а, дело дрянь, — мрачно сказал Джордж, игнорируя младшего брата. — Если она все же откажется говорить с нами, придется писать письмо. — Шафик, ох, — тихо пробормотал Фред, закрывая глаза в удовольствии. — Нужно передать ей лично. — Да она ведь избегает нас! Рон, не смущаясь холодного приема, уселся рядом: — Кто вас избегает? — Исчезни, — буркнул Фред, что было для него совсем нехарактерно. Не обращая внимания на раздражение братьев, Рон продолжил: — А что вы думаете о Турнире? Хотите участвовать? Джордж вздохнул: — Я спросил у Макгонагалл, как будут выбирать участников, а она не говорит. Велела замолчать и заняться трансфигурацией енота. Гермиона, сидевшая рядом, нахмурилась: — Олимпия говорила что-то о тьме и об истине. Крайне странно, ведь подобных испытаний никогда не было в Хогвартсе! Наверняка они даже не потрудились додумать более изысканное и достойное название. Гарри, наблюдавший за друзьями, добавил: — Мне кажется, это не просто турнир. Почему-то я уверен — нас ждет нечто большее. Тем временем за другим столом обсуждение продолжалось. Пэнси, наконец оставив попытки есть, повернулась к Аде: — Ты действительно думаешь участвовать? После всего, что произошло в Шармбатоне? Ада медленно положила нож, ее пальцы слегка дрожали: —Я не уверена. Но если Чаша назовет мое имя… — Она не договорила, но все поняли без слов. Теодор неожиданно положил руку на ее запястье — жест неожиданно теплый для обычно холодного Нотта: — Ты не одна. Блейз, наблюдавший эту сцену, усмехнулся: — Какая трогательная солидарность. Но лучше подумайте, кто может стать тем самым четвертым участником. Я слышал, директора уже сделали выбор. Их разговор прервал звон колоколов, возвещающий начало занятий. Студенты нехотя потянулись к выходам, обмениваясь взглядами и шепотом, обсуждая предстоящий турнир. После обеда начался урок трансфигурации у профессора Макгонагалл. Строгая преподавательница, как всегда, встретила их у дверей кабинета. — Сегодня мы продолжим работу с прошлым заданием, — начала она, обводя класс проницательным взглядом. — Но прежде я должна сообщить вам важную новость. Класс затих, все глаза устремились к профессору. Даже Драко, на несколько минут опоздавший на занятие, решил обойтись без комментариев. — После церемонии выбора чемпионов, — продолжала Макгонагалл, — состоится бал в честь открытия Турнира Теней. Это традиционное мероприятие, которое… Ее слова потонули в взрыве возбужденных голосов. Гермиона тут же начала что-то записывать, Рон покраснел до корней волос, а Пэнси с Адой обменялись многозначительными взглядами. — Тишина! — резко сказала Макгонагалл, и класс мгновенно затих. — Как я уже говорила, это традиционное мероприятие, и я ожидаю от всех вас соответствующего поведения. — Поттер! Уизли! Будьте добры, выслушайте объявле­ние! Возмущенный голос профессора МакГонагалл уда­ром кнута рассек воздух. Гарри с Роном подпрыгнули, оторвавшись от игры, которую затеяли в самом конце урока трансфигурации. Друзья уже сделали, что полага­лось: превратили цесарку в морскую свинку, вернули в из­начальный вид, и она опять заперта в клетке, стоящей на учительском столе. — Поттер и Уизли в кои-то веки порадовали нас: нако­нец-то ведут себя соответственно возрасту, — выговари­вала профессор. В этот момент голова трески оторвалась и мягко шлепнулась на пол — попугай Рона секунду назад отсек ее. — Объявление касается всех. Приближается Свя­точный бал, традиционная часть Турнира Теней. На балу мы должны завязать с нашими гостями дру­жеские и культурные связи. Бал для старшекурсников, на­чиная с четвертого курса, хотя, конечно, вы имеете право пригласить бального партнера и с младших курсов… Пэнси Паркинсон во всеуслышание прыснула. Булстроуд ткнула ее в бок, едва сдерживая смех, так что рот перекосился, и обе уставились на Гарри. Профессор МакГонагалл и бровью не повела. Вопиющая несправедли­вость, обиделся Гарри: им с Роном только что от нее дос­талось, хотя ничего такого они не сделали. — Форма одежды — парадная, — продолжила МакГо­нагалл. — Бал начнется в восемь часов вечера в первый день Рождества в Большом зале. Окончание бала в пол­ночь. И еще несколько слов… — Профессор МакГонагалл окинула класс выразительным взглядом. — На Святочные балы, конечно, приходят с распущенными волосами, — проговорила она с явным неодобрением. Миллисента еще громче хихикнула. На этот раз Гарри понял, что ее рассмешило: профессор трансфигура­ции всегда носила тугой пучок на затылке, не позволя­ла себе ходить распустехой в прямом и переносном смысле. — Это, однако, не значит, — профессор строго ог­лядела класс, — что мы ослабим правила поведения, которые предписаны студентам Хогвартса. Я буду очень, очень недовольна, если кто-нибудь из вас их нарушит. Прозвенел звонок. Класс зашумел, заторопился на пе­ремену прятали учебники в сумки, сумки закидывали че­рез плечо. Остаток занятия прошел в напряженной атмосфере. Студенты едва могли сосредоточиться на трансформации енотов в подсвечники — мысли всех были заняты предстоящими событиями. Макгонагалл, обычно такая строгая, сегодня делала вид, что не замечает рассеянности учеников. Когда прозвенел звонок, никто не бросился к выходу, как обычно. Все медленно собирали вещи, обмениваясь взглядами и шепотом. — Бал… — задумчиво произнесла Пэнси, выходя из класса. — Интересно, кто пригласит меня? Может быть, рискнет Поттер? Ада ничего не ответила, но ее пальцы снова сжались в кулаки. Впереди их ждал вечер выбора чемпионов, а затем — бал. Но больше всего ее беспокоило другое — что скрывается за красивыми словами о «Турнире Теней»? И почему Олимпия смотрела на нее так, будто уже знала исход? Тем же временем, глубоко в подземельях, куда даже призраки заглядывали редко, в круглой каменной комнате с сырыми стенами стояла Чаша Теней. Высеченная из черного обсидиана, она пульсировала голубоватым светом, отбрасывая мерцающие блики на древние руны, покрывавшие стены. Воздух здесь пахнет плесенью, ладаном и сборными травами. Первыми туда спустились слизеринцы. Драко Малфой шел впереди, его мантия шелестела по мокрому камню. За ним — Пэнси Паркинсон, юная Лилит Шафик, нервно теребящая сверток с собственным именем, и Теодор Нотт, решивший составить компанию другу. — Вот и святилище, — Драко остановился перед чашей, его голос звучал гулко под сводами. — Выглядит так, будто из нее вот-вот вылезет какая-то тварь. Лилит фыркнула, но ее пальцы дрожали, когда она разворачивала пергамент: — Ты первый, Малфой. Покажи нам, как это делается. Драко медленно подошел к чаше. В свете ее голубого пламени его обычно бледное лицо казалось мертвенно-синим. Он задержал взгляд на свертке, где золотыми чернилами было выведено: «Драко Люциус Малфой. IV курс. Слизерин». — Ну что ж, — он бросил сверток в чашу. Белое пламя вспыхнуло на мгновение, поглощая пергамент. — Кажется, я теперь официальный претендент. За его спиной раздался шум — по лестнице спускались Фред и Джордж Уизли, громко споря о чем-то. — Я говорю, нужно добавить в заклятие немного драконьей печени! — горячился Фред. — А я говорю, что тогда оно взорвется прямо в руках! — парировал Джордж. Увидев слизеринцев, они замолчали. Наступила неловкая пауза. — Ну что, змеи, — первым нарушил молчание Фред, — готовы проиграть? Драко усмехнулся: — О, Уизли. Я бы беспокоился о своем кошельке. Ведь если вас выберут, вашей матери придется платить за похороны. Джордж покачал головой: — Всегда приятно видеть, как слизеринцы проявляют свою знаменитую интеллигентность. Они подошли к чаше почти одновременно. Фред вытащил из кармана сверток, на котором было написано: «Фред Уизли. VI курс. Гриффиндор.» Джордж бросил свой следом. Белые вспышки слились в одну. В этот момент на лестнице раздался громкий шум — Миллисента Булстроуд застряла в узком проходе. — Черт возьми! — ее голос разнесся эхом. — Кто строил эти проклятые колонны? Гоблины? Она наконец втиснулась в комнату, красная от усилий. Ее мантия зацепилась за выступ, с грохотом обрушив несколько камней. — Ну вот, — проворчала она, — теперь мне точно придется заплатить за ремонт. Пэнси закатила глаза: — Булстроуд, ты вообще уверена, что хочешь участвовать? Там же нужно будет, знаешь ли, двигаться. Миллисента гордо подняла подбородок: — А я очень быстро двигаюсь! Особенно когда дело касается славы и «много, много-много галлеонов». — процитировала та. Она с трудом протиснулась к чаше и бросила свой сверток. Пергамент развернулся в полете, и все увидели надпись: «Миллисента Булстроуд. IV курс. Слизерин.» Белая вспышка озарила ее довольное лицо. Шум на лестнице возвестил о прибытии новой группы — дурмстрангцы во главе с Виктором Крамом спускались строем. Их тяжелые сапоги гулко стучали по камням. Комната внезапно стала казаться меньше. Дурмстрангцы были крупнее, старше, их бордовые мантии выглядели почти черными в этом свете. Крам остановился перед чашей, его темные глаза скользнули по присутствующим. — Уизли, — кивнул он Фреду и Джорджу. Затем взгляд упал на Драко. — Малфой. Драко едва заметно кивнул в ответ: — Крам. Не ожидал увидеть тебя здесь. Думал, чемпионов уже назначили. Крам усмехнулся: — Правила для всех одинаковы. Даже для «избранных». Он вытащил из кармана пергамент — простой, без украшений, с лаконичной надписью: «Виктор Крам. Дурмстранг.» Когда сверток коснулся пламени, вспышка была ярче, чем у остальных — почти ослепительной. Фред свистнул: — Ну вот, кажется, у нас появился фаворит. Джордж подмигнул: — Не беспокойся, брат. Мы еще покажем этому профессионалу, как нужно соревноваться. Крам не ответил. Его взгляд скользнул по комнате, будто ища кого-то, затем разочарованно вернулся к дурмстрангцам. — Пошли, — бросил он, и его группа так же молчаливо удалилась. Когда шаги затихли, Теодор Нотт, до сих пор молча наблюдавший за происходящим, наконец подошел к чаше. — Интересно, — произнес он задумчиво, — что именно ищет эта штука? Самых сильных? Самых умных? Или… самых жертвенных? Драко наблюдал за ним с легкой усмешкой. Его мысли были далеко — он вспоминал слова отца: «Турнир — это не просто соревнование, сынок. Это шахматная доска. И мы должны быть теми, кто расставляет фигуры.» Внезапно в комнате стало холоднее. Пламя в чаше затрепетало, став почти синим. Все невольно обернулись к входу. Один за другим они покидали подземелье, оставляя Чашу Теней пульсировать в одиночестве. Ее пламя то разгоралось, то угасало, будто дышало. Будто что-то — или кто-то — внутри пробуждалось. Где-то в темноте, в самом дальнем углу комнаты, где не достигал свет, шевельнулась тень. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно.