Глава 10. Ларец с секретами

      Здание королевской академии музыки было окутано туманом будоражащих ожиданий. К вечеру кареты останавливались на какое-то время у главного входа, пока лакеи или лица встречающие знатных гостей помогали им сойти на брусчатку. Первой, придерживая руку слуги, сошла Эмилия.       В разных концах огромного трёхэтажного здания стояли золотые крылатые кони, а под уздцы их держали, успокаивая животных, под стать им драгоценные юноши. От них поднималась треугольная крыша, оканчивающаяся крылатой девой в лёгких тканях, что простирала руки к народу, словно силилась обнять их. Сразу за скатом крыши вилась мраморная лента с узором в виде различных музыкальных инструментов, которую поддерживали исполинские колонны со второго этажа. Под колоннами в навершии арок-входов в круглых норах спрятались бюсты видных деятелей искусств. Лупоглазого Бастиста Эмилия узнала — его лицо ехидно смотрело из Галереи Искусств, ведущей к спальне. Но остальные лица остались неопознанными, они были слишком похожи друг на друга. — До чего же красивая аллегория на вдохновение, — тихо ахнула мадемуазель Вайолет, рассматривая центральную скульптуру, что возвышалась над всеми остальными.       Самозванка не полностью постигла смысл сказанного, он ускользал: имела девушка в виду всё здание целиком или какую-то её часть, но отвечать Фурнье не собиралась. Лишь согласно кивнула и поудобнее обхватила пальцами тонкую палку. На другом конце держалась чёрная бархатная маска с вырезами для глаз, теперь полностью скрывающая лицо. Вайолет Сен-Фюст д’Овань последовала примеру принцессы.       Это время поистине можно было назвать расцветом культуры Риндалии. Не без помощи поддержки мадам Аделаиды было открыто несколько академий, а также появилась квота для безродных, но талантливых творцов, что желали постигать искусство и учиться у лучших. Даже королевская академия музыки распахнула свои двери лишь два года назад, но уже считалась самым изысканным местом для постижения изящных наук в королевстве. И не только это могло удивить публику, ведь академия являлась ещё и первым постоянным театром в Шантире, куда по счастливой случайности приехала труппа из Сайдонии — настоящей родины оперы!       Трёхметровые створчатые двери отворились, пропуская дам через первую лестницу. Она была довольно узкой, не более трёх метров, оканчивающаяся ещё одной дверью. Мужчина в ливрее отворил её, пропуская знатных дам в фойе… Яркий тёплый свет свечей озарял огромную залу. Позолота и отполированный мрамор колонн подхватывали блики и одухотворённо лепили на себя, удивляя гостей блеском великолепия. Пять одинаковых дверей после маленьких коридоров-лесенок вели сюда, где в центре, словно одинокое дерево в поле, вырастала настоящая мать-лестница: широкая, она встречала гостей помпезной красотой. На середине раскинула свои ветви в разные стороны, чтобы поток людей «стекался» из противоположных концов залы вниз, к корням. Вдоль перил и стен стояли на мраморных постаментах фонари. Яблони, чьи листья горели пламенем десятка свечей. Вокруг двух из них, центральных, кружили сказочные существа: справа козлоногие фавны, играющие на свирелях свои колдовские песни, а слева танцевали босоногие нимфы с прозрачными стрекозьими крыльями. Дети Богини, насылающие сны и сладкие грёзы.       Аркада с полукруглыми арками под потолком терялась. Взгляд Эмилии скользил по балконам, где потихоньку начинали собираться зрители из высшего света. Раз, два… Эмилия сбивалась и начинала считать заново, незаметно загибая пальцы. Окна на фасаде здания давали ложное представление о высоте академии! Трёхэтажное снаружи, но четырёхэтажное изнутри! Может, это и правда заколдованное место? Шкатулка, брошенная великаном, но сохранившая в себе искры его магии… И самозванка покрепче взялась за маску: теперь точно нельзя её снимать. Пусть театр и считался местом неподобающим для дам высшего света, на эту маленькую шалость закрывали глаза, если женщина приходила в маске. Эмилия незаметно скрестила пальцы, поднимая взгляд к небу, чтобы мысленно повторить молитву.       У девушки закружилась голова. На потолке были люди! Они смотрели на неё, смеялись! Краска яркая, а лица как живые. Эмилии казалось, если она прищурится, увидит, как они едва заметно двигаются, не выдержав… Потолок был разделён на четыре части: на первой мужчины и женщины в карнавальных костюмах, их лица искажены смехом. Со второй части смотрел мужчина в золотых доспехах: за ним поднималось рассветное солнце, а лучи проходили сквозь кудри цвета пшена, создавая впечатление, что от мужчины исходила какая-то сила. Он поднял руку с мечом, словно вот-вот его белый конь с крупными венами на шее, должен пуститься галопом, а за ним двинется армия. Великий воевода, он вдохновлял на подвиги и свершения: мужчина застыл, так и не сумев прорваться сквозь рисунок. Третья картина была мрачной: женщины плакали, а мужчина приложил руку к сердцу и смотрел куда-то наверх, где вверх ногами смеялись шуты в карнавальных костюмах. Сокрушённый горем, он взывал к своим соседям, но те лишь потешались. Четвёртая показывала сцену из любовного свидания: мужчина и женщина спрятались в саду, украдкой держались мизинцами и…       Пусть ступени и были низкими, Эмилия споткнулась о подол платья, но проходящий мимо мужчина подхватил её, не позволяя упасть. — Позвольте, — весёлый удалой голос прозвучал тихо, мужчина легко подставил свой локоть под руку Эмилии, — я провожу вас.       Карие глаза скользнули по маске девушки, а Эмилия заметила в них отражение головокружительной роскоши. Мужественные ямочка на подбородке и горбинка на носу, не отпускали её мыслей.       С усилием воли Эмилия отвернулась от мужчины. А он ведь ещё молод и в камзоле! Значит, при деньгах! Мадемуазель Вайолет, что шла рядом, ни слова не сказала. Наверное, Констанция нашла бы способ вклиниться между ними, благовидный предлог, чтобы отвести мужчину, но не фрейлина Сен-Фюст д’Овань! Та поглядывала на принцессу и незнакомца, но шла чуть позади, безучастно предпочитая не напоминать о себе в столь щекотливый момент. — Вы знаете, чудесное место, — его голос полушёпотом лился в уши Эмилии, а она была рада, что маска не позволяла нелепой улыбке взять верх в неравной битве с самообладанием. — Открыто всего как пять лет по приказу покойного Корнеила III… Что, ещё не были? Нет-нет, я вовсе не смеюсь!.. Сегодня будет опера «Коронация Монетти» — про короля, принца и обстоятельства, которые пошли против них. Конец счастливый, не волнуйтесь, я читал…       Она всё слушала и слушала. Игриво хихикала и ответила на простые вопросы. «Нет, месье, не была здесь». «Это место как сказочный ларец… Прошу вас, не смейтесь!» «И что же с ними случилось? Расскажите!» Маска скрывала не только Эмилию, но и Аделаиду. Девушка терялась, как ей себя вести, но, обескураженная чудесами этого места, не могла противиться атмосфере таинственности.       И так и шли, только они вдвоём вдоль озарённого свечами коридора, смотря через перила на всё приходящих гостей, пока её плечо не перестало касаться его руки, а мужчина отстранился. Он галантно поклонился на прощание: — Вы пришли. А теперь, мне пора, мадемуазель.       С губ Эмилии сорвался девичий кокетливый смешок. Она провожала кудрявого юношу взглядом, пока не поняла, что… Так и не сказала, что ей нужно было попасть в королевскую ложу. Девица Фурнье медленно повернулась за плечо и увидела не только мадемуазель Виолетту, которая с интересом рассматривала принцессу сквозь щёлочки в маске, но и нескольких слуг. Один держал подол, второй нёс канделябр дополнительно, если принцессе понадобится, третий бежал впереди, чтобы открыть дверь… И ведь догадался же! Образ прекрасного незнакомца был разбит, восстановлению в сердце обиженной юной девицы не подлежал. Мужчина помог мадам Аделаиде не упасть, а не прекрасной незнакомке. Вот ведь мерзавец!       Небольшая особенность жизни принцессы: Эмилия заметила, что перестала касаться дверных ручек. Перед ней слуги, позади — тоже. И лишь благородные мадемуазели рядом: вынужденные подруги, которые могли идти с ней под руку во время прогулок.       В ложе, которая являлась балконом на уровне бельэтажа, уже были зрители. Первым поднялся регент. Он учтиво склонился в приветственном поклоне, а Эмилия ответила кивком головы. Но куда более интересная фигура была позади: мальчик забрался коленями на стул и выглядывал из-за спинки на девушек. Заметив его, Эмилия свободной рукой щипнула край юбки и присела в реверансе, не отнимая маску от лица, а мадемуазель Вайолет последовала её примеру. Его Величество мигом сел как подобало. Под маленькими башмачками Антуана II была подставлена ступенька с бархатной подушкой: не мог король целой страны сидеть и раскачивать ногами, словно мальчишка!       Эмилия заняла место по правую руку от короля, а фрейлина и регент расположились позади, на втором ряду. Но ожидание казалось томительным. Партер заполнялся тягуче медленно. Люди прибывали, мужчины здоровались друг с другом, рассаживались на свои места и затевали бессмысленную беседу. Занавес оставался глух к нестройному рокоту смущённых хлопков, а больше на сцене ничего интересного не было. Канделябры с горящими свечами, множество камзолов и декоративных шпаг, оркестр у самой сцены. Самозванка повернулась к королю, не позволяя маске сойти с её лица. Мальчик поспешно отшатнулся, он чуть сжал кулаки. Было видно, как мышца на широких скулах дёрнулась. Неужели рассматривал стан Эмилии? Догадывался ли он о чём-нибудь? — Мой брат, как зовут вашу лошадь? — Что?       Мальчик нахмурился. То старшая сестра Аделаида была подчёркнуто-холодна, то задавала несуразные вопросы! Наверняка какая-то будет обидная шутка или странная ловушка. — Как зовут вашу любимую лошадь?       Ребёнок тянулся к своей семье. Той, которую он знал. В шестилетнем возрасте король всё ещё оставался ребёнком, и в его глазах появилась радость — а вдруг на самом деле? Сестра его одарила капелькой своего внимания! — Евстафий. В честь главнокомандующего шестого века. Он завоевал всех соседей и объединил в империю аж семь государств! — Правда? Вот здорово! — восхищённо ахнула девушка. — Он, наверное, очень сильный! Конь, я имею в виду.       Мальчишка замолчал и уткнулся в свой воротник носом, насупившись. Его взгляд исподлобья пронзал детской обидой. Антуан казался не по возрасту серьёзным, он пытался выглядеть грозным, но короткие пышные штаны поверх белых гольф не давали обмануться. — Зачем вы спрашиваете это у меня, сестра?       Безукоризненно вежливо, демонстративно холодно. Эмилия чувствовала, как мальчику неуютно внимание со стороны якобы сестры. Констанция рассказала вкратце, что Антуан и Аделаида виделись редко, несмотря на то, что кровные родственники.       «Это всё потому, что они живут во дворце, — заключила девица Фурнье, готовясь ко встрече. — Вон, какой огромный! А они всё бегают, носятся туда-сюда как ужаленные. Пожили бы они в обычном доме, да хоть в моём — мигом стали бы лучшими друзьями. Это же кровинушка родная! Вот вернётся Её Высочество, как за голову схватится. Поймёт наконец, как я ей помогла. Может, даже благодарна будет».       Но с недоверием далеко уйти не получится. Ни чая с пирожными в полдень, ни ожерелий каких-нибудь за красивые глаза. Эмилия, оставшись сиротой, решила пройти тяжёлый путь сплочения правящего семейства. Пусть пока и не знала всех деталей. — Я подумала, что… Э-э-эм, — самозванка постаралась правильно подобрать слова, затянув паузу. — Короли вашего возраста любопытствуют ско… Животными и военным делом. Выбрала то, что ближе… — Я бы…       Первые звуки громовым рокотом разнеслись над высокими сводчатыми потолками, и воцарилось молчание. Нестройные первые хлопки, что понемногу смелели, обрушились ливнем. И, словно всё время актёры ждали именно этого, занавес начал разъезжаться в разные стороны, а мадемуазель Вайолет достала из кармана маленький расписной бинокль и приложила поверх маски.       Эмилия приготовилась внимать Искусству! Её сердце было открыто, она ожидала почувствовать так называемый катарсис — одно из слов для бесконечного заучивания. Вышел мужчина с напомаженным лицом, так что и зрители из самых дальних рядов могли видеть безжизненный тон с ярко-алыми губами-сердечком. Он широко раскрыл рот и затянул нижнюю ноту, перетягивая свой голос всё выше, выше и выше, пока женщина не вторила ему. И девица Фурнье скривила рот — это ваша хвалёная опера? Люди на сцене пели что-то, но слов разобрать было практически невозможно! Голоса смешивались с музыкой, образуя странный цвет, но не облекая его в форму.       В первом акте появились король и королева: их замок был покрыт трещинами, платья рвались под весёлый смех зрителей и протяжный вой актёров, кони дохли. Все несчастья, которые могли только обрушиться на семью, были показаны. Появился сын, вероятно Монетти (кого-то же должны были так звать, верно?), на которого августейшие родители с радостью повесили ярмо проблем. Эмилия понимала образы, жесты, она сама придумывала сюжет того, что видела. К объявлению антракта девушка уже была заинтересована в буффонаде происходящей на сцене.       Второй акт подубавил настрой. Актёр-Монетти в сверкающей короне отправился в дремучий лес. Для чего — возможно, это проговаривалось, но Эмилия не смогла понять. Сцена эта началась с протяжной песни.       Шторы, скрывающие вход в ложе, отворились. Слуга передал записку регенту, и тот молча вышел, провожаемый завистливым взглядом, искрящимся из-под непроницаемой маски самозванки.       Песня была долгой, заунывной. Слушать её было просто невыносимо! Антуан положил локоть на перила и подпёр щёку кулаком. После уморительных злоключений стенания на жизнь казались пресными не только Его Величеству, но и самой Эмилии. А мадемуазель Вайолет, сидевшая позади принцессы, полностью наслаждалась происходящим на сцене, ограничив свой обзор лишь тем, что позволяли увидеть линзы в бинокле.       Поняв, что можно обернуть это в свою пользу, самозванка отняла от своего лица маску, чуть полуобернувшись к королю, чтобы он мог обратить внимание. И изобразила самую гнусную рожицу, на которую была только способна. На её переносице образовались складочки, верхняя губа поднялась, обнажая ряд зубов, взгляд был обращён в потолок, словно вид невинного ягнёнка, но ресницы трепетали в конвульсиях. Она старалась открывать рот так, как делал это артист на сцене, но звуков не издавала. Якобы она поёт, воет, ноет. Антуан не сразу понял, что что-то не так: он лениво изучал музыкальные инструменты в руках оркестрантов, пытался найти яму суфлёра, вглядывался в лица в зале… И одно лицо приковало к себе: его сестра кривлялась! Певец взял ноту ниже, а Эмилия втянула щёки и подняла брови наверх, придавая себе вид крайне одухотворённого человека или дурачка. Не сдержавшись, Антуан закрыл ладонями свой рот, но смех уже прорывался наружу. И ведь случайные зрители увидят лишь маску Её Высочества, никак не её гримасы, развлекающие короля.       Герцог де Шатрон шёл по безлюдному залу, пока не остановился у одной из колонн, нырнул за неё и оказался скрыт в углублении от посторонних взглядов. В этой арке и поджидал его кудрявый молодой человек. — Я нашёл её, — маркиз де ла Круа отвесил сдержанный поклон. — Кого? — герцог перешёл на шёпот. — Ведьму.       Когда герцог де Шатрон вернулся, на сцене уже проходили испытания для актёра. Он прыгал через бочки и фехтовал с медведем — вероятно, это обязательные условия для получения короны! И лишь то, как Антуан смотрел на Эмилию, его лёгкий прищур и широкая улыбка, выдавали что что-то произошло без регента. Но что?       Третий акт решил все открытые вопросы: Монетти нашёл сокровища, вернулся домой с верными соратниками и принял корону своего отца. Зрительный зал наполнился овациями: актёрам удалось усидеть на двух стульях: развеселить малолетнего короля историей и завладеть вниманием взрослой аудитории звучным тенором и пронзительным сопрано.       Новое открытие ошарашило Эмилию. Она заметила, что в конце третьего акта сжимала кулак, приложенный к груди. Она чувствовала, как внутри неё, под кожей, где-то в области сердца пузырилось что-то будоражащее. Словно физически девица ощущала смену настроения мелодии, поддавалась и следовала за ней, не понимая, как это возможно. Оркестр извлекал не звуки из инструментов, а потаённые эмоции из глубин сердца слушателей. Наверняка, всё дело в акустике: как звук разносился по огромному залу, отбивался от стен и впечатывался в зрителей, вызывая лёгкую дрожь на кончиках пальцев. Чудеса, не иначе. Эмилия посмотрела по сторонам, но не могла прочитать подобного откровения в лицах мужчин в ложе. Эта тайна принадлежала только ей.       Днём фрейлины с принцессой не устраивали салонов, не звали гостей и не принимали старых друзей, как это происходило при мадам Аделаиде. Самозванка ссылалась на то, что это нагоняет тоску, поэтому ей хватало только общества фрейлин. Развлекались музицированием, прогулками, а также играми на свежем воздухе с мячиком: отбивали его при помощи ракеток.       В этот невероятно обычный (если можно так назвать жизнь во дворце девицы, которая ещё год назад убиралась в хлеву и доила коров) день девушки развлекали себя чтением. В руки мадемуазель Дайон Брэттфорд попала книга-поэма с циклом сонетов Гамильсона, известного поэта, жившего век или парочку назад. Фрейлина стояла посреди залы и громко с выражением декламировала поэму, наслаждаясь звучанием своего голоса.       За недолгое пребывание в будуаре принцессы, Эмилия облюбовала высокое узкое кресло с цветочном узором на ткани кремового цвета. Оно стояло перед окном, солнечные лучи нагрели сиденье, и самозванка с наслаждением прикрыла глаза, краем уха слушая про бутоны и плафоны, что-то возвышенно-невразумительное. Вот уж кого никак не заставишь читать вслух! Всё же читала она по слогам: ей нужно было собрать чудовищное нечто из коротких лоскутов, куда уж там думать об интонациях и паузах! Её ноги были подняты на бархатный пуф, и девица Фурнье выводила круги носком в такт самозабвенному жужжанию мадемуазель Дайон, стараясь запоминать наиболее удачные выражения. Может, если не по смыслу, то как скороговорку хоть одну фразу запомнит?

«Взошла луна, назначен час свиданья.

И рыцарь ждёт, затих в мольбе без слов.

О, роковая страсть! Как стынет кровь,

Терзая суть в безжалостном признании:

«Моя Мадлен… И ведь напрасны ожидания!»

Там полумрак царил, он брат ночной тоски,

Но словно сон — легко касание её руки.

И сладок миг, окончились страдания!»

      Стихи пришлись по душе непроницаемой Констанции, что с отрешённой вежливостью внимала мрачному будущему влюблённых, их отчаянной смелости, и мадемуазель Жаклин Монускье, та скрывала стыдливый румянец за веером в особо чувственные моменты счастья рыцаря с мадам Мадлен. Мадемуазель Вайолет вышивала у соседнего окна, особо не обращая внимания на остальных.       Когда дверь отворилась, Эмилия вытянула шею, в образовавшейся тишине с интересом разглядывая посетителя. Слуга: лиловую ливрею с белым кружевом девушка уже запомнила — униформа дворца Лудье. Тот отвесил учтивый поклон и произнёс, не поднимая головы: — Мадам Аделаида, Вас спрашивают присоединиться к конной прогулке в саду Роз. — Кто спрашивает? — она выпрямилась и попыталась изобразить наиболее горделиво-величественный вид, не убирая ног с пуфа. — Его Величество, Антуан II, король Риндалии, Ваша Светлость, — мужчина на секунду поднял взгляд, но вновь опустил его, для себя истолковав их молчание как признак того, что девушки онемели от удивления. Нельзя было смущать знатных дам лишним взглядом! Но стоило помочь прийти в себя, поэтому заботливый мужчина разъяснил: — Он высказал желание познакомить вас со своими лошадьми.       Лица фрейлин вытянулись. Но если Дайон была приятно удивлена: её осветила широкая улыбка и лишь только приличия не позволили начать ей прыгать от радости, схватив принцессу за руки, то Констанция и Вайолет нахмурились, гадая, когда произошла такая резкая перемена.       Эмилия сдержала простой деревенский смешок. Всё же не зря она три часа высидела в опере! Её терпение вознаградилось… И немного простой ребячливости с дитём, на которого возложена не по годам большая ответственность. — Это значит… Нужно сменить платье? — неуверенно подала голос гардеробмейстерша Жаклин, когда двери за слугой закрылись.       Кабинет для Собраний давил на герцога де Шатрона. Со стены смотрел портрет основателя династии Кисарингов, то есть первый король Риндалии. Его голова больше напоминала яйцо, обрамлённое гротескной железной короной. Художникам пятого века от изгнания Неспящих едва ли было дело до действительного сходства портрета. С другой стороны кабинета, на противоположной стене, была карта с разноцветными линиями — границами.       Вокруг длинного дубового стола стояло десять стульев, не считая пустого места во главе, принадлежавшего королю Антуану. Но сейчас его речами говорил регент, доверенное лицо. Не всем это нравилось, но приходилось мириться, пока кто-нибудь не высечет искру у пороховой бочки. — Капитан Кристобаль Фонтанаросса запросил ссуду, дабы отправиться в исследовательскую экспедицию в неизведанные просторы океана южнее мыса Венторум, — у советника Эктора де Фуа камзол был чуть маловат в области брюха, но эту оплошность скоро решат расторопные портные. — Говорит, что готов выступить под нашим флагом. — Ссуду? Он будет возвращать деньги в случае неуспеха его кампании? — регент серьёзно смерил взглядом мужчину. — Господа, если он сумеет совершить прорыв, разве, не будет это ценнее пары сотен, которые мы выделим на его исследование, — живо заметил молодой секретарь флота Венсан де Бокур.       Десять советников. Пальцы. У каждого из этих змей были свои мотивы: личная выгода, жадность, желание сделать королевство лучше, попытки диктовать условия. Без них королевство как без рук, но внутренние распри сводило судорогой. Совет был разделен на два лагеря: правая рука принадлежала герцогу де Шатрону, у него была фактическая власть. К нему прислушивались: жрец Рассвета, уполномоченный говорить от лица церкви, он же духовник королевской семьи — Жан-Рене Ламбер, секретарь финансов и торговли Леонар де Бильву, первый маршал Арман де Монтрево. Политика Готье де Шатрона была тихой и мирной: он обходился лишь необходимыми жертвами ради королевства. Ради Короны и Единения страны.       Левая же имела явного лидера: молодого Венсана де Бокура, занявшего в Совете место своего почившего отца пару лет назад. Оба лидера взвешивали риски и выгоды, но решения были разные. Если в каких-то местах регент предпочитал отказаться от выгоды, чтобы не получить проблем, жажда больших благ у секретаря флота брала верх над страхом. Герцог де Шатрон придерживался старых, иногда даже и устаревших взглядов, а герцог Венсан был более рискованным в своих решениях, жёг резко, смело. Иногда он смеялся над старым герцогом де Шатроном за излишнюю осторожность, а сам грезил о том, чтобы король разделил бремя правления с герцогами крупных земель, давая им больше свобод и прав. Такая политика, как считали его приверженцы, могла помочь освободить правителя от скучных заседаний. Его сторону открыто поддерживали канцлер маркиз Даниэль Монускье и секретарь по делам заморских колоний Эктор де Фуа.       Нейтральными считались секретарь по делам королевского двора, но и по совместительству герцог одной из крупнейших владений — герцог Тибо Сен-Фюст д’Овань, придворный маг Фабьен Бонне предпочитал не принимать участие в голосованиях, но номинально числился в Совете. Секретарь по иностранным делам герцог Робер де Сен-Тер старательно взвешивал свои решения: он не был связан ни с одной из сторон крепкой дружбой. — Если у нас будет лишняя пара сотен невостребованных в казне, предлагаю вернуться к этому вопросу, — отрезал регент и отодвинул лист прошения в сторону. — Что дальше?       Поднялся Леонар де Бильву. Мужчина в парике с завитыми крупными кудрями — аллонж, так полюбившийся мужчинам. Он откашлялся и начал свою речь: — Гильдия ткачей просит снижения пошлин на торговлю шёлком. Все знают, что у нас развивающаяся промышленность, наши мануфактуры набирают обороты, Его Величество их всячески поддерживает. И теперь…       Взгляд герцога де Шатрона скользнул от его мушки на лице к декоративным щитам, прислонённым к стенам за его спиной, затем к окну. Его Величество Антуан II сидел верхом на пегом жеребце, он смиренно шёл, подстраиваясь под шаг девицы Эмилии в костюме для верховой езды «амазонки». Девушка вела животное за уздцы, похлопывая его по шее, улыбалась. Мальчик активно жестикулировал и громко смеялся, иногда хватаясь за гриву животного. А по обе стороны от коня шли слуги, готовые подхватить юного короля, чтобы тот не упал. Семейная идиллия, если бы только на месте самозванки оказалась настоящая мадам Аделаида. Герцог вытянул шею, проводив процессию за деревянную оконную раму.       «Неспящий её забери», — без сил взмолился Готье де Шатрон, поворачиваясь обратно к Совету.