Часть 17

Рассвет мягкими мазками и пушистыми облаками рисует на небе, освещая траву свежей росой и покрывая окна тонким слоем инея. Это прекрасное утро, в которое приятно просыпаться под мелодичное щебетание птиц и тихий шелест ветра. И всё же Дрим остаётся почти неподвижным под одеялом, молча наблюдая, как солнце посылает свой свет за горизонт, словно он не совсем уверен, что сегодняшний день создан для него, что миру, возможно, в кои-то веки будет лучше без него. Он поворачивает голову, скользя щекой по матрасу, царапая грубое шерстяное одеяло, которым он укрыл плечи в надежде задохнуться в плотной ткани. Его мысли не уходят далеко. Сегодня всё кажется немного замедленным, его конечности тяжелы, а разум вял. Он вспоминает, как несколько дней назад проснулся между Карлом, Джорджем и Сапнапом. Он пытается вспомнить лёгкость, которую ощутил в тот момент, пытается ухватить её и прижать к груди, согреть холод, поселившийся между кожей и костями. Глупо было надеяться, что это продлится долго. Теперь Дрим может лишь посмеяться над собственной наивностью. Он натягивает одеяло до самого подбородка, проводит руками по лицу и прижимает ладони к глазницам, пока перед глазами не начинают взрываться звёзды. Всё его тело болит, суставы скованы, а мышцы напряжены. Кости скрипят, когда он наконец поднимается и идёт в ванную. Его мочевой пузырь благодарен за облегчение, которое он наконец-то неохотно позволяет себе после нескольких часов напряжения и боли. Почти жалко, как быстро он позволяет себе вернуться к этой привычной рутине пренебрежения. Печаль вернулась без его разрешения, а он даже не заметил. Она проникла под кожу, под плоть, сдавила грудную клетку и тяжело легла на горло. Ему не хочется умирать, скорее, он чувствует, что живёт слишком быстро, что боль тысячи жизней заключена в нём, давит и отвергает, лишает возможности когда-либо быть. Это боль, которую он никогда раньше не испытывал, боль, которая лишает его воздуха в лёгких, разрывает его сердце, пока оно не истечёт кровью из каждой измученной клеточки. От неё у него пересыхают и щиплют глаза, а в животе всё переворачивается; в груди нарастает крик, который, как он знает, никогда не вырвется наружу. Дрим моргает и обнаруживает, что стоит перед раковиной. Он поворачивает кран и пускает холодную воду, а затем поднимает голову и рассматривает себя в зеркале, замечая жирные волосы, синяки вокруг носа и тёмные круги под глазами. Его отражение извивается под его пристальным взглядом, но Дрим полон решимости найти все недостатки, которые только сможет. Одна из самых пугающих и в то же время успокаивающих мыслей, которая когда-либо приходила ему в голову, — это то, что он навсегда останется наедине с самим собой. Ледяная вода всё ещё наполняет раковину и опасно плещется у края. Он делает рваный вдох, слишком поверхностный, чтобы насытить горящие лёгкие, и медленно опускает руки в воду, наблюдая, как холод обжигает и лишает чувствительности его пальцы. Иногда кажется, что ты не спишь, а просто лежишь в постели. Иногда достаточно одного воспоминания, которое ты выкапываешь из глубин памяти и силой вытаскиваешь на поверхность. Странное предложение, не то слово или фальшь в голосе. И это не заставляет тебя вращаться по спирали, а погружает в абсолютное ничто: сердце замирает, в груди болит, невидимая болезнь не даёт встать с постели. «По крайней мере, на этот раз я выбрался из постели», — с горечью думает он. Он даже не помнит, что спровоцировало его в первую очередь. Когда он отводит руки назад, они становятся влажными, холодными и красными, и желание настолько ослабевает, что он думает, что теперь может снова пользоваться острыми предметами, но когда вода стекает с его пальцев на плитку, всё это кажется немного глупым. Именно Джордж показал ему этот способ и объяснил, что опускание рук в ледяную воду — хороший способ удовлетворить желание причинить себе вред, не оставляя следов. И это было бы здорово, если бы он не чувствовал себя таким расстроенным. Если бы ему становилось лучше, ему бы даже не пришлось прибегать ко всем этим глупым уловкам. «Маленькие шаги», — сказал Джордж, и он считает, что использование этого метода — уже большой шаг вперёд, учитывая последние несколько месяцев. Но чем дольше он стоит и смотрит на пустое место прямо под зеркалом, тем больше начинает сомневаться, зачем, чёрт возьми, он вообще это делает. Он снова смотрит на свои руки, видит, как они дрожат, и смутно понимает, что приближается к опасной черте. Ему, наверное, стоит позвать Сапнапа или Джорджа, пока не стало совсем плохо, но какая-то часть его колеблется. Ты был в порядке всю свою жизнь, — шепчет та измученная и увядшая часть его самого, — ты прекрасно справлялся сам. Тебе никто не нужен. В этих словах столько правды, и всё же они кажутся неправильными, потому что исходят от разбитой частички его самого, осколка его прежнего «я», озлобленного и обиженного отказом и пренебрежением. Они не будут слушать. Они никогда не слушают. Тебя всегда слишком много. Они уйдут, только посмотри. Лучше молчать. Тишина — это хорошо. Даже если больно. Особенно если больно. Он снова опускает руки под воду, ждёт, пока они онемеют, потеряют чувствительность, и тщетно надеется, что его сердце тоже онемеет. Он так невероятно устал от всего этого. И вот так, с одной-единственной мыслью в голове, всё напряжение покидает его напряжённую позу, оставляя его безвольным и измождённым. Он всхлипывает, но у него ничего не выходит, и он съёживается, пока не наклоняется над раковиной, жалко цепляясь за неё. Он отдергивает руки, как будто обжёгся о лёд, и прижимает их к груди в жалком подобии объятий. Это такой странный контраст с тем, что он чувствовал всего несколько минут назад. В какой-то момент ему захотелось провести ногтями по коже и ударить себя так сильно, чтобы увидеть звёзды, ненависть к себе бушевала внутри него, как зверь; в следующий момент ему захотелось натянуть одеяло на своё тело, обнять и прижать к себе, защитить себя от любой боли, которая может прийти. Он чувствует себя невероятно маленьким и хрупким, когда, спотыкаясь, отходит от раковины и выходит из ванной, чуть не споткнувшись о ковёр на полу по пути к двери. Он не знает, куда идёт, пока внезапно не оказывается перед дверью Сапнапа, мягко постукивая кулаком по дереву Голос Сапнапа приглушённый, но Дрим, отчаянно напрягая слух в ожидании приглашения войти, сразу же его улавливает. Светодиоды горят, как и компьютер Сапнапа, и Дрим, заглянув ему через плечо, видит, что тот ведёт трансляцию. Сапнап поднимает руку, собираясь отключить микрофон, но Дрим просто качает головой и опускается на пол рядом со стулом своего парня. Он не знает, чего именно хочет прямо сейчас, но он абсолютно уверен, что разговоры — это последнее, чего он хочет. Поэтому вместо этого он сворачивается калачиком, поджав плечи и опустив голову. Его руки всё ещё влажные, они намокают его штаны там, где он прижимает их к бёдрам. В глазах Сапнапа тот самый взгляд, который всегда наполнен жалостью и грустью, как будто Дрим разбивает ему сердце одним своим присутствием. О, Дрим. Дрим прислоняется головой к краю письменного стола и ничего не говорит. Не проходит и минуты, как на его плечо ложится рука, и её тяжесть успокаивает. Это опора, якорь, за который можно ухватиться, пока бурный поток мыслей и эмоций безжалостно пытается утащить его на глубину. Дрим наклоняется к руке, закрывает глаза и выдыхает. Рука скользит по его шее, пальцы впиваются в кожу и легко находят напряжённые узлы. Кожа Сапнапа тёплая там, где она прикасается к нему, мозоли грубые и нежные. Светодиоды рисуют разноцветные узоры на его закрытых веках, и впервые с тех пор, как он проснулся этим утром, Дрим не пытается удержать в лёгких кислород, который поддерживает в нём жизнь. Его уставшие ноги вытянуты на мягком ковре, и он чувствует, как ткань джинсов Сапнапа трётся о его щёку — грубая, как шерстяное одеяло в его комнате, но не такая удушающая. Сапнап снова сосредоточился на своей трансляции. Его голос разносится по комнате, вихрем криков и хохота, и Дрим с удивлением обнаруживает, что этого достаточно, чтобы заглушить все раздражающие и ядовитые мысли, мелькающие в его голове. Снаружи начался моросящий дождь. Капли почти бесшумно бьются о стекло, прежде чем стечь на подоконник. Дрим смотрит, как смывается грязь, и его глаза начинают опускаться, как листья на дереве на заднем дворе. Сапнап держит его за плечо, вдавливая большой палец в ямку у ключицы, словно боится, что дождь смоет и его, если он не будет держаться за него. ___ Дрим, должно быть, заснул, потому что в мгновение ока пролетели часы, и та сторона его лица, которая прижималась к джинсам Сапнапа, онемела. Он всё ещё не пришёл в себя, и ему требуется несколько минут. Прищурившись, он смотрит на большие экраны компьютеров и понимает, что трансляция закончилась некоторое время назад. — Мне нужно идти, — говорит Сапнап. Он так и не убрал руку, а лишь поднёс её к волосам Дрима. — Я догоню тебя позже, Техно. Сонными глазами Дрим наблюдает, как он заканчивает разговор и откидывается на спинку стула, разминая шею и устало вздыхая. — Что ж, это было чертовски утомительно. Его губы приподнимаются. — Это твоя работа, идиот. — Да, но я ненавижу свою работу. — Скажи это своему переполненному банковскому счёту, — усмехается он, выпрямляясь. — Так кто такой Техно? — Друг. Тебе стоит как-нибудь поиграть с нами в Minecraft. Держу пари, он тебе понравится. — Почему? У него тоже проблемы с психикой? — цинично протягивает Дрим. К его удивлению, Сапнап запрокидывает голову и хрипло смеётся. — О, поверь мне. Вы бы прекрасно поладили. Закатив глаза, Дрим неуклюже поднимается на ноги. Стул Сапнапа протестующее скрипит под внезапной нагрузкой, но Дрим почти не обращает на это внимания, слишком сосредоточившись на том, чтобы удобно устроиться на коленях у Сапнапа. Он слишком высокий, чтобы поместиться, но каким-то образом ему это удаётся, и он улыбается своему парню, — Привет. Он всё ещё чувствует боль по краям, но его руки высохли, а холод ушёл, вытесненный теплом комнаты Сапнапа. Он чувствует себя немного свободнее, легче, не так, будто вот-вот развалится на части. — Привет, — Сапнап улыбается в ответ, но его взгляд скользит по лицу собеседника в поисках чего-то. — Хочешь поговорить? Он качает головой. — Ладно… Утешение или отвлечение? Дрим на мгновение прижимается к нему. — Отвлечение. — Хорошо, — снова говорит Сапнап, улыбаясь. Он коротко целует его в лоб, но тепло его прикосновения остаётся, даже когда Сапнап вытаскивает его из комнаты. Они спускаются по последним ступенькам лестницы, когда их настигает характерный запах чего-то подгоревшего. Взгляд Сапнапа и Дрима встречается менее чем на секунду, прежде чем они оба бросаются на кухню, чуть не сорвав дверь с петель. Их встречает густое облако дыма, и прямо посреди всего этого — Джордж. — Какого чёрта, — выдыхает Дрим, широко раскрыв глаза и оглядывая хаос, который когда-то был его кухней. Столешницы, которые, как он был уверен, он вымыл накануне вечером, теперь покрыты белым слоем муки, рядом с раковиной лежат несколько разбитых яиц, а на кухонном острове разбросаны миски разного размера. — Джордж? — Да? — Его парень невинно моргает, переминаясь с ноги на ногу перед духовкой успешно загораживая обзор. — Что ты делаешь? — спросил он. — Я, э-э, — говорит Джордж, бросая напряжённый взгляд в сторону Сапнапа, который подошёл к окну, чтобы впустить свежий воздух. — Выпекаю пирог? — Скорее поджигаешь, — усмехается Сапнап. — Ты знаешь, обычно нужно доставать пирог из духовки, пока он не почернел? Джордж сердито смотрит на него, наконец-то отходя от духовки. Дрим вздрагивает при виде того, что перед ним. Пирог — или то, что от него осталось, — действительно подгорел до черноты и жалко прилип к форме. Дрим вздыхает, потирая переносицу. — Я был прав, что никогда не пускал вас двоих на эту кухню. — Эй, — Сапнап поднимает взгляд. Он подходит к одной из столешниц, где подозрительно внимательно рассматривает пролитую четвертинку. — Я ничего не сделал! — Твоё присутствие и так уже достаточно плохо, — шутит Джордж, впервые радуясь, что на него не обращают внимания. Дрим качает головой, снова глядя на жалкое подобие выпечки, прищуривается, а затем смотрит на Джорджа сквозь ресницы и хитро улыбается, — Погоди-ка. Это для нас? Как мило с твоей стороны, Джорджи! Джордж смотрит на него несколько секунд, явно ошеломленный, пока хихиканье Сапнапа не выводит его из ступора. — Нет, — сухо отвечает он. — Я планировал съесть все это сам. Дрим становится проницательнее, — Ну-ну, не нужно так волноваться, Джорджи. Не волнуйся, твой секрет в безопасности с нами. Никто никогда не узнает, какой ты на самом деле мягкий. — Что? Я… — Эй, Джордж? — внезапно прерывает Джорджа Сапнап. — Лови. Джордж едва успевает среагировать, как Сапнап бросает ему в лицо горсть муки. ___ Они выходят на задний двор босиком. Тёмный воздух обволакивает их, как мутная вода в озере, а крылья светлячков образуют пылающие ореолы над их головами. Они садятся на траву, ещё влажную после дождя, и прислоняются к каменному фасаду крыльца. Сегодня ярко светят звёзды, а луна задумчиво смотрит на них, выглядывая из-за старой искривлённой ели. Протянув руку, Дрим безуспешно пытается стереть последние следы муки со щеки Джорджа. Он даже не помнит, когда в последний раз так смеялся, как тогда на кухне, когда у него болело всё внутри. От радости он почти пьянеет. Тем не менее, бодрящий весенний воздух достаточно освежает его голову, чтобы он мог вспомнить события дня: как он провалялся в постели всё утро, ледяную воду в раковине в ванной, бурю эмоций. Пока Сапнап и Джордж тихо сидят на траве, ища утешения в безмятежности и завершая вечер спокойно и счастливо, Дрим, кажется, не может расслабиться. Его пальцы впиваются в землю под ним, пока он позволяет своим страхам и переживаниям просачиваться в почву, проглатывая любые слова, которые осмеливаются сорваться с его языка, потому что он думает, что ветер, завывающий вокруг них, уже говорит достаточно. Однако Дрим не может долго держать рот на замке, внезапно охваченный беспокойством. — Это так раздражает. — Он откидывает голову назад, пока не начинает болеть шея, и моргает, глядя в звёздную ночь, сжимая пальцы в кулаки. Бледный шар света над деревом мигает в ответ. Дрим хорошо знает Луну; он провёл много ночей без сна, сопровождая её в одиночестве; лихорадочно рисовал её очертания на своих ладонях с обломанными ногтями; и каждый рассвет, когда только начинали пробиваться первые лучи золотистого света, он не мог не смотреть на уходящую подругу с мучительной завистью. — Неважно, как сильно я стараюсь. Это никогда не перестанет быть таким. Две головы поворачиваются к нему, но какое-то время никто не отвечает. Они просто смотрят на него с мучительным выражением, полным беспокойства и жалости. Дрим зажмуривается, не в силах выносить этот взгляд. Ему действительно нужно научиться иногда затыкаться. Джордж первым приходит в движение, разворачиваясь к нему лицом, не обращая внимания на пятна от травы на штанах. — Прости. Дрим ощетинивается. — Не жалей меня», — он стискивает зубы. — Мне это не нужно. — Дрим… Волна раздражения накатывает так внезапно, что застаёт его врасплох. Она скользит по его сердцу, как вода по стеклу, скользит и скрежещет, пока не становится тупой и острой. — Нет. Я открылся вас, потому что вы вынудили меня. Меньшее, что вы можете сделать, это не относиться ко мне так, будто я сделан из гребаного стекла. — Его пальцы сжимаются, мелкие камешки и палочки врезаются в ладонь. — К черту все это. Лучше бы я никогда вам ничего не рассказывал. Он не хотел, чтобы его слова прозвучали так резко, но Сапнап отшатывается, как будто его ударили. Даже Джордж, кажется, на секунду теряется, прежде чем поднять голову и посмотреть ему прямо в глаза. — Я не жалею тебя, — его голос звучит на удивление проникновенно. Он поднимается с земли, но тут же опускается на корточки перед Дримом. Его взгляд твёрд и решителен, но руки, которыми он держит его за плечи, нежны. — Я не жалею тебя, — повторяет он мягче, но не менее серьёзно. — Я прошу у тебя прощения. Дрим прищуривает глаза, — Почему? — Потому что мы знаем, что ты пытался оттолкнуть нас и не подпускать к себе, и мы слишком долго это терпели. И за это я тоже прошу прощения. Ты заслуживаешь лучшего. Когда Дрим не отвечает и вместо этого предпочитает промолчать, Джордж вздыхает. Он осторожно опускает руку с плеча Дрима вниз по его руке и обхватывает его локоть. Кончики его пальцев нежно поглаживают кожу, создавая резкий контраст с порывом холодного ветра, и Дрим не может сдержать мурашки и учащённое дыхание. Только когда Джордж дотрагивается до его запястья, он замирает. Его большой палец скользит по розовой коже и едва заметным белым линиям, вниз к зажившему порезу, который нож случайно оставил несколько месяцев назад. Сапнап наклоняется к нему и прижимается боком, их бёдра соприкасаются. Дрим открывает рот, чтобы заговорить, и обнаруживает, что не может этого сделать. Знакомый стыд сковывает его язык и лишает дара речи. Но когда он поднимает взгляд, то не видит ни отвращения, ни разочарования, ни раздражения; только застывшую боль в глазах Джорджа. — Боже, Дрим. Нам так много нужно было сделать… И вот так, ни с того ни с сего, Дрим рушится, мысли разбегаются. Это несправедливо. Он никогда не хотел, чтобы люди вокруг него несли его бремя, чувствовали себя виноватыми в том, что не могут контролировать. — Не надо. Не говори так. Он медленно поворачивает руку, пока его ладонь не касается ладони Джорджа, и он не может свободно переплести их пальцы. Ему почти неловко от того, какое удовольствие доставляет прикосновение кожи к коже. Его отчаяние, должно быть, ощутимо, потому что Сапнап без колебаний протягивает руку и кладёт её ему на бедро, предлагая молчаливое утешение. — Если бы ты что-то сказал, я бы просто отмахнулся от тебя или разозлился, чтобы оттолкнуть ещё сильнее. Я не… я ещё не был готов взглянуть правде в глаза. И… думаю, я до сих пор не готов. — Он снова думает о Карле и брошенных ключах и на мгновение задаётся вопросом, можно ли было этого избежать. Мысль расцветает между влажной травой и тяжёлым грузом ночи. — Ты ничего не мог сделать. Не тогда, когда я не хотел обращаться за помощью. Когда я не хотел выздоравливать. — И? — мягко спрашивает Сапнап. — Ты хочешь? А он знает? Так много ночей, когда он плакал, его лицо было горячим и мокрым, он задыхался от печали, которую не мог до конца осознать. Боль была такой сильной, такой огромной, что могла соперничать с океанскими волнами, разбивающимися о скалистые берега. Он задыхался от безмолвных просьб о помощи, пальцы судорожно пытались собрать воедино разорванные клочья того, что когда-то было подобием сердца. Счастье застыло, скованное льдом, дразнящее своим присутствием, но отсутствующее в своём сиянии. Он больше не хочет этого — никогда не хотел, но только сейчас, в состоянии шока от последних нескольких дней, столкнувшись с последствиями того, что он позволил себе истекать кровью на глазах у дорогих ему людей, он вынужден признать правду, которую так старательно пытался скрыть от себя. Он смотрит на свои пальцы, на то, как красиво они выглядят, изящно обвиваясь вокруг пальцев Джорджа, плавно соединяясь; на то, как рука Сапнапа идеально ложится на его бедро; он думает о белой коже на своих запястьях, о скале перед капотом его машины, о тишине после ухода Карла; и, может быть, думает он, его страхи излишни, почти глупы. Как он мог находить утешение в запекшейся крови и удушающей тьме, как он мог бояться потерять себя, когда за последние несколько лет он уже так сильно изменился, что ему почти нечего терять? — Да, — выдыхает он, внезапно почувствовав желание произнести эти слова. — Я хочу поправиться. Произнести это вслух оказалось гораздо менее страшно, чем он себе представлял. Пальцы Джорджа задевают его пульс, когда он убирает руку, и Дрим задаётся вопросом, слышит ли он, как на секунду замирает его сердце, прежде чем снова забиться сильнее, чем когда-либо прежде. Он чувствует, как улыбается Джорджу в ответ на его поцелуй, ощущает вкус истерики и надежды на своём языке, когда задыхаясь смеётся, уткнувшись в зубы своего возлюбленного. Он искренне верит, что никогда не чувствовал себя легче. Нет, они не могут любовью решить его проблемы — это не работает так, и с его стороны было бы несправедливо просить об этом. Но они здесь ради него, и, как бы страшно это ни звучало, с ними рядом он, возможно, сможет это пережить. — Ты идиот. Ты глупый, глупый идиот. — Эти слова знакомы, он так часто произносил их своему искажённому отражению в зеркале. И всё же они звучат намного мягче, когда их произносит Сапнап, не собираясь ранить и причинять боль. Более того, они успокаивают, когда пальцы касаются его щеки, скользят по челюсти и согревают кожу, когда Сапнап отводит голову от Джорджа и прижимается губами к его губам. — Я знаю, — говорит он, и у него болят щёки, потому что он не может перестать улыбаться. Это так же воодушевляет, как и пугает, и Дрим хватает своих возлюбленных за руки и наслаждается моментом. ___ На следующий день они встречаются с Карлом, болтают и играют в Mario Kart, пока у Дрима не начинают болеть руки от контроллера. Карл выигрывает большинство раундов и каждый раз отвратительно хвастается этим. Сапнап каждый раз без промаха валит его на пол, но это едва ли заставляет его замолчать или стереть ухмылку с лица. Ближе к вечеру Карл прощается и собирается уходить. И в коридоре, когда он держит куртку друга и ждёт, пока тот наденет ботинки, Дрим понимает, что они с Карлом впервые остались наедине после их разговора на озере. Между бровями Карла пролегла складка, тень низко нависла над его лицом. Неправильно видеть его таким, без выражения на лице, погружённым в свои мысли, и Дрим поджимает губы, прислоняется к стене и наблюдает, как он завязывает шнурки, а внутри него начинает расти чувство беспомощности. Он не знает, может ли он что-то сказать — должен ли он что-то сказать, или это только ухудшит ситуацию; но чем дольше он стоит и смотрит, как его друг собирается уходить, тем сильнее начинают дрожать его руки, и его переполняет желание протянуть руку и остановить его. — Мне очень жаль. Карл не успевает закончить второй узел, как его пальцы замирают. — За что ты извиняешься? — Я… — Слова так смешиваются и путаются, что ему с трудом удаётся произнести их. — Я не знаю. На секунду Карл замирает, сидя на корточках. Когда он выпрямляется и встает, то делает это медленно и осторожно. Его взгляд встречается со взглядом Дрима, и в них столько печали, что Дрим мог бы утонуть в них. — Ты можешь оказать мне услугу? Успокоенный, Дрим кивает. — Ты можешь перестать извиняться? — уголок рта Карла приподнимается. — О. Да, конечно, я… — он осекается. Карл закатывает глаза, но его улыбка становится шире. Дриму кажется, это это длилось вечно, но в воздухе всё ещё витает какая-то тяжесть, омрачающая атмосферу. Губы Карла приподняты в улыбке, но глаза по-прежнему тёмные, как смоль. Карл быстро завязывает шнурки на ботинках и позволяет Дриму помочь ему надеть куртку, не говоря ни слова. Он уже у двери, когда внезапно замирает, поставив одну ногу на порог. — Дрим? — Он выглядит растерянным, неуверенно моргая в ответ, и его взгляд настолько чужой, что Дрим едва узнаёт его. — Я эгоист? — Что? — Я просто… — Он втягивает воздух через нос, явно недовольный собой за то, что не может сформулировать слова так, как ему хочется. — Я рад, что они вернулись в твою жизнь. Я рад, что они здесь ради тебя, что они слушают и изо всех сил стараются помочь тебе. И я… тоже стараюсь быть таким человеком для тебя. Но я не… когда я сидел там вчера и смотрел, как ты запинаешься на каждом слове, с этим дурацким окровавленным носом и дрожащими руками… Дрим, ты… Я просто… Я не могу этого сделать. Я пытаюсь, но не могу. Челюсть Дрима щелкает. Они уже много лет избегали этой темы, всегда откладывая её в сторону ради друг друга, не обращая внимания на тёмные тучи, сгущающиеся над горизонтом, слишком боясь произнести что-либо вслух. И теперь, когда случилось неизбежное, когда буря наконец-то разразилась, грохоча за каждым словом Карла, это ощущается одновременно как избавление и как полная коррозия. Он никогда не видел, чтобы Карл так открыто выражал свои эмоции, как в этот момент. — Чёрт, Карл, — запинается он, чувствуя себя странно неуравновешенным. Вот оно снова, это отвратительно несправедливо. Никогда в жизни он не хотел, чтобы это случилось — чтобы люди вокруг него чувствовали себя обязанными помочь, убрать за ним и починить то, что он сломал. Его сердце разрывается от чувства вины. — Боже, нет, Карл. Всё в порядке, если для тебя это слишком. Я не виню тебя. Я бы никогда не стал винить тебя в чём-то подобном. Ты мой друг, а не психотерапевт. — Но Джордж и Сапнап… — Это не так. То, что они нормально относятся ко мне — к этому бардаку, — Дрим до сих пор не понимает, почему так происходит, — не значит, что ты тоже должен. Карл, кажется, всё ещё не убеждён. — Но я хочу тебе помочь. Я имел в виду то, что сказал на следующий день после того, как у тебя случилась паническая атака в доме твоих родителей. — Дрим вздрагивает от назойливых воспоминаний, но Карл продолжает, почти отчаянно. — Я действительно имел в виду то, что сказал тебе, когда сказал, что не хочу, чтобы ты думал, что не можешь обратиться ко мне за помощью. — Ты можешь помочь, — тихо говорит Дрим, опустив взгляд. Он не замечает, что покусывает нижнюю губу, пока не чувствует вкус меди. — Нам просто нужно больше говорить об этом, лучше общаться, создавать… границы. — Границы? Дрим пожимает плечами: — Это может сработать. Если… если ты готов попробовать. — Да, — выдыхает Карл, кивая, — мне очень нравится, как это звучит. Дрим чувствует, как на его губах появляется новая улыбка, которую больше не омрачает печаль. С новообретённой лёгкостью в душе он притягивает Карла к себе и прижимается носом к его непослушным волосам. От Карла пахнет шампунем, свежевыстиранной одеждой и ароматическими свечами, которыми он так одержим. Дрим закрывает глаза и прижимается ещё крепче. Он ждёт у двери, пока машина Карла не выезжает с подъездной дорожки, не сворачивает на улицу и не исчезает из виду. Смотреть, как он уезжает, не больно, и в этот момент Дрим предполагает, что именно так ощущается исцеление, даже если это только начало. ___ Сапнап и Джордж сидят рядом с ним, когда он звонит, и так крепко сжимают его руки, что кажется, будто это у них проблемы с тревожностью. Ему придётся немного подождать, — вот что говорит ему женщина на другом конце провода. Попасть к психотерапевту не так просто, как кажется, нужно стоять в очереди. Но даже несмотря на то, что до его первого приёма ещё несколько месяцев, это происходит. Эта мысль настолько ошеломляет, что после окончания звонка ему требуется время, чтобы осознать её. Он до боли сжимает пальцы Сапнапа и Джорджа, глядя на лежащий перед ним маленький листок бумаги с одной датой. — Простите меня, — говорит он им. Потому что он, может, и пообещал Карлу перестать постоянно извиняться, но не своим парням, а от привычек трудно избавиться. — Я так запутался. Как будто я сломан. — Ты не сломан, Дрим, — твёрдо говорит Сапнап. Его слова звучат так правдиво. — Просто ты стопроцентно человек. Ему легко спрятать слёзы, уткнувшись им в шею, но на этот раз в его глазах нет печали, когда они текут по щекам, только бесконечное облегчение. ___ Чтобы стать лучше, требуется время — много времени и терпения. До сих пор бывают такие моменты: идёшь за продуктами и вдруг чувствуешь непреодолимое желание заплакать прямо там, на тротуаре; лежишь в постели, совершенно оцепеневший, с онемевшими пальцами, руками, ногами, душой; сидишь перед телефоном, парализованный страхом и стыдом из-за того, что не можешь выполнить такую простую задачу, как позвонить; с тошнотой смотришь на нетронутую еду, не в силах заставить себя сделать хоть один глоток, несмотря на невыносимый голод. Иногда легко забыть, как далеко он продвинулся, но Джордж, Сапнап и Карл напоминают ему об этом каждый раз. Он не один — раньше эта мысль пугала его, одной мысли о том, что он так уязвим перед другими людьми, было достаточно, чтобы он ощетинился; но теперь он знает, как это важно, как никогда. И он полон решимости стать лучше. И это самое важное во всём этом: он сам проявляет инициативу и желание что-то изменить, старается стать лучше — для окружающих, но прежде всего для себя. Со временем он сталкивается со множеством трудностей — в основном он не осознаёт, насколько всё плохо на самом деле, пока не начинает собирать себя по кусочкам. Но одно из самых трудных представлений, с которым ему приходится смириться, — это мысль о том, что «исцеление», каким он его себе представлял, может быть даже невозможным. Дело не в том, чтобы полностью устранить все трещины и разрывы, накопившиеся за всю его жизнь, а в том, чтобы научиться успокаивать боль и носить шрамы без каких-либо страданий, контролировать и сосуществовать со всеми этими внутренними потрясениями. И, боже, если это не один из самых ужасающих выводов, с которыми ему когда-либо приходилось сталкиваться. С другой стороны, ему нравится думать, что у Карла дела тоже идут намного лучше, что их дружба крепче, чем когда-либо. Есть много вещей, о которых они до сих пор не говорят вслух, как будто оба боятся, что слова обрастут зубами, как только вырвутся в воздух, готовые впиться в их кости. Они и так такие хрупкие; он не думает, что они выживут, лишившись опоры. Но постепенно, шаг за шагом, день за днём, ситуация начинает улучшаться. Границы помогают; они укрепляют, а не разрушают их. Они снова стали проводить вместе гораздо больше времени, и это почти как раньше, когда они ещё жили вместе, когда они были неразлучны и везде ходили вместе. Пребывание рядом с Карлом также имеет то преимущество, что заставляет его быть общительнее. Он не осознавал, как сильно скучал по общению с Квакити и Тиной, пока не увидел их снова в квартире Карла. Боже, он так сильно скучал по ним. Он даже снова встретился с Пунцем, к всеобщему веселью, кроме Джорджа и Сапнапа. И, несмотря на подпрыгивающую ногу и дрожащие руки, Дрим готов признать, что ему на самом деле понравилось, и он горд тем, что ему удалось отодвинуть в дальний угол своего сознания нарастающее беспокойство и хоть раз расслабиться. Он вернулся домой и, обнаружив свою маску на кухонном столе, понял, что забыл надеть её на весь вечер. Ему становится лучше. Он начинает продвигаться вперёд. И в кои-то веки, когда в нём начинает зарождаться надежда, он не подавляет её, а позволяет ей расцвести. ___ — Ты уверен, что это надёжно? — в третий раз спрашивает Дрим, осторожно поглядывая на лестницу. Сапнап закатывает глаза: — Да, Дрим. Я буквально два дня назад использовал эту штуку, когда чистил сливную трубу. Дрим по-прежнему не двигается со своего места у двери. Лестница старая и скрипучая, и он почти уверен, что она принадлежала его дедушке. Ни за что на свете он не полезет по ней. Разочарованно вздохнув, Сапнап крепче сжимает изношенное дерево. — Ты такой ребёнок. Просто забирайся уже наверх! Обещаю, я тебя не отпущу. Дрим открывает рот, чтобы что-то сказать, но его прерывает Джордж, внезапно появившийся прямо за его спиной и напугавший его. Его парень заглядывает через плечо в ванную и с гордостью что-то показывает. — Нашёл. Оно было в одном из пакетов с продуктами. — Хорошо, — говорит Сапнап, нетерпеливо постукивая ногой по кафельному полу. — А теперь скажи этому идиоту, чтобы он поторопился и уже поднимался по лестнице. У меня нет времени ждать весь день. — Ладно, — стонет Дрим, нервно проводя рукой по волосам. Он делает шаг, затем останавливается. — Я не виноват, что это не самый надёжный… — Двигайся, — обрывает его Джордж, подталкивая к лестнице. Смирившись, Дрим опускает плечи и отдаётся на волю судьбы. Первый шаг стонет под тяжестью его ноги. — У тебя так хорошо получается, Дрими, — дразнит его Сапнап, чмокая в щёку и тут же уклоняясь от удара Дрима. В конце концов, Дриму даже не приходится подниматься до конца лестницы, он достаточно высок, чтобы дотянуться до потолка с третьей ступеньки. Тем не менее, Сапнап держит слово и не отпускает лестницу на протяжении всего подъёма. Руки Дрима определённо не дрожат, когда он тянется и отвинчивает старую перегоревшую лампочку над головой. — Ладно, — говорит он, протягивая руку, чтобы Джордж передал ему только что купленную и работающую лампочку. Ему требуется меньше минуты, чтобы поменять лампочки, и не успевает он опомниться, как уже стоит на полу, твёрдо опираясь ногами на холодную плитку в ванной. — Ты вернулся целым и невредимым, — улыбается Джордж. — Я так горжусь тобой. — Заткнись, — смеётся он, подходя к выключателю. — Вы, ребята, такие надоедливые. — Да, именно поэтому ты так сильно нас любишь. — Боже, — бормочет он себе под нос, достаточно тихо, чтобы ни один из его парней не услышал. — Я правда вас люблю, да? Он действительно начинает поправляться. Иногда помогает просто выйти на улицу, найти радость в мелочах жизни: окунуть ноги в холодную воду озера, понаблюдать, как белки снуют по стволам деревьев, а ветер шелестит в листве; почувствовать дождь на коже, траву под ногами, грязь на подошвах и солнце на лице. Это даёт ему надежду на то, что, может быть, однажды он сможет полюбить мир, который возненавидел, трагическую красоту жизни, такой несовершенной и в то же время совершенной. Но пока попыток достаточно. Просто дышать, существовать, жить. Он смотрит на Сапнапа, потом на Джорджа, и у него перехватывает дыхание от их улыбок, таких ярких, беззаботных и полных любви. Его ладонь лежит на переключателе, и он чувствует, как бьётся его пульс под пальцами. Он делает глубокий вдох, чувствуя, как его рёбра расширяются, и на его лице появляется улыбка. Он медленно щёлкает выключателем, заливая комнату тёплым золотистым светом.