Часть 16

Ветер пронизывает до костей, ночь густая, как смола. Под носом засохла кровь, потому что он не удержал лицо и ударился о руль, когда случайно слишком резко нажал на тормоза. Язык прилип к нёбу, во рту кисло, и даже час спустя на коже ощущается отвратительный привкус от долгого взгляда на крутой склон холма. Он медлит перед дверью, чувствуя, как латунная ручка обжигает кожу его ладони. Позади него на подъездной дорожке стоит его машина, сливаясь с темнотой, как будто её никогда и не трогали. На мгновение ему приходится сделать глубокий вдох, чувствуя, как воздух царапает его дыхательные пути, чтобы напомнить себе, что он жив, что он настоящий. Ключи звякают в замке, и он мельком задумывается, знают ли они уже, что он вернулся. По спине пробегает дрожь, пальцы дрожат, касаясь щелей в двери, когда он медленно толкает её, но он просто отмахивается от этого, списывая всё на морозный воздух, который стоит в предрассветные часы, и заходит внутрь. Его встречает такая тишина, что она обрушивается на него, как кирпичная стена. Этого достаточно, чтобы удержать его от того, чтобы броситься в свою комнату. Иррациональный страх сжимает его сердце, словно пытаясь раздавить его, потому что Дриму знакома такая тишина. Она уже преследовала эти стены после того, как Карл собрал последние вещи и оставил ключи на кухонном столе. Ключи выскальзывают из его ослабевшей ладони, и он чуть не спотыкается на пути в гостиную, чувствуя, как холодеет в груди от тяжёлой тишины, которая кажется слишком знакомой, слишком неправильной в здании, которое он заново научился называть своим домом. Его шаги по полу звучат громко и отчаянно, и он останавливается только у открытой двери, цепляясь ногтями за раму, чтобы не упасть, когда колени начинают подгибаться при виде того, что предстаёт перед ним. Карл вскакивает с дивана в тот момент, когда Дрим появляется на пороге. Его спина напряжена, а руки сжаты в кулаки, как будто он всю ночь просидел на краешке стула. Это мучительная мысль, но судя по тому, как Джордж и Сапнап без колебаний протягивают руки, чтобы слегка поддержать его за плечи, это не так уж далеко от истины. — Где ты был? — тон Карла резок, и Дриму трудно понять выражение его лица, он не знает, что думать о его пустом взгляде — гнев это или облегчение. Неопределённость борется в нём с облегчением — потому что они здесь. Несмотря ни на что, они не бросили его, по крайней мере, пока. Когда Дрим не отвечает на его вопрос, взгляд Карла становится жёстким, он прищуривается, а затем опускает глаза на его нос, на засохшую и потрескавшуюся кровь. Он стряхивает руки Джорджа и Сапнапа и делает несколько быстрых шагов вперёд. — Что, черт возьми, произошло. Это звучит холодно и жестоко, но Дрим слышит дрожь за каменным фасадом. Карл носит страх и беспокойство, как мороз на коже. Это почти смешно — как Дрим изо всех сил старался не допустить, чтобы они снова оказались здесь; все эти ночи, проведённые в удушающей холодной печали, с обгрызенными ногтями и со слезами, которые он вытирал о колючую ткань одеяла. И все же, вот они снова здесь. Он не совсем уверен, хочет ли он смеяться или плакать. В итоге получается и то, и другое, в каком-то смысле. Жалкая, прерывистая икота. Осознание того, насколько он облажался, отрезвляет. Карл тяжело вздыхает, сжимает руки в кулаки, а затем медленно разжимает их, — Присядь. Нам нужно поговорить. Дриму приходится проглотить извинения, прежде чем он подавится ими, но они всё равно застревают у него в горле, оставляя металлический привкус. Он уныло кивает, чувствуя себя бесконечно маленьким. Они все садятся: Карл, Джордж и Сапнап — на диван, а Дрим съёживается в одном из кресел, потому что он любит заниматься самобичеванием, и это отличный способ почувствовать себя ещё хуже. — Ну же, Дрим. Поговори с нами, — хрипит Сапнап. Он кажется совершенно трезвым, что резко контрастирует с его пьяным и расслабленным состоянием всего несколько часов назад. Сидя перед ними, как заключённый, ожидающий казни, он с сожалением понимает, что полностью испортил им вечер. — Я не… — Дрим, — обрывает его Джордж, ужасающе подавленный. — Пожалуйста. Дрим так быстро захлопывает рот, что челюсть щёлкает, а зубы скрипят. Он бы пошутил, если бы не осознавал, насколько это было бы неуместно и ужасно в такой момент. Напряжение настолько ощутимо, что его можно было бы почувствовать в воздухе, и он ненавидит его. Ему требуется мгновение, чтобы прийти в себя и успокоить бешено колотящееся сердце, прежде чем он снова находит в себе силы заговорить, но даже тогда его голос всё ещё дрожит, звучит неуверенно и как-то неправильно, выдавая разочарование и усталость. — Я не знаю. Чёрт, я не знаю, что со мной не так. — От этого признания боль в носу усиливается, расползаясь по лицу и вызывая головную боль. — Я не… я не… — он запинается, облизывая губы, чтобы избавиться от сухости. — Я не склонен к суициду. — Он говорит это более защищаясь, чем намереваясь, как будто пытается убедить себя больше, чем кого-либо другого. Этого недостаточно. Джордж, Сапнап и Карл обмениваются многозначительными взглядами, и Дриму кажется, что он упускает что-то очень важное, что-то, что он должен знать о себе. В такие моменты он вспоминает, как хорошо его знают лучшие друзья, возможно, даже лучше, чем он сам. Иногда он не спит по ночам в полубессознательном состоянии, и мысль о смерти пугает его до такой степени, что он не может дышать. В другие моменты он не может не желать, чтобы его существование закончилось. В этом нет смысла. Это противоречие. Даже Дрим больше не знает, чего он хочет. — Тебе снова плохо, — осторожно замечает Карл. Дрим качает головой, — В последнее время я стал намного счастливее. — Я никогда не говорил, что это не так. Дрим поднимает голову, его нос болезненно пульсирует в такт его беспокойному сердцу, когда он смотрит на Карла. Он хочет что-то сказать, что угодно, но не может, потому что все слова ускользают от него. И поэтому он просто продолжает смотреть на него, и смотреть, и смотреть, и не может остановиться, потому что впервые за целую вечность Дрим понимает, что кто-то его понимает — что счастье не отменяет печаль, а печаль не утоляет счастье. Они могут сосуществовать, и они сосуществуют в Дриме каждый день на протяжении последних нескольких лет. Это даёт ему надежду на то, что, возможно, он не так безумен, как всегда считал. Измученные обрывки страха, стыда и унижения вырываются из его сердца, и всё же зарождается хрупкая и слабая надежда, но, к его удивлению, когда он открывает рот, чтобы заговорить, он так нерешииелен, что боится, что это ранит его, — нить не рвётся. — Ты прав, — говорит он. — Я не в порядке. И я хотел бы сказать тебе, почему это так, но не могу. Потому что я не знаю, что со мной не так. — От вырвавшегося смеха у него саднит в горле, — Поверь мне, если бы я знал, мы бы сейчас не оказались в такой ситуации. Разъединение вернулось, немея языком и разумом. — Всё просто ужасно — и так уже очень давно. Я не хочу умирать, обещаю, но иногда мне кажется, что я уже умираю. Как будто я гнию изнутри, и это сводит меня с ума, потому что никто, кажется, этого не замечает. И, чёрт возьми, это так выматывает. Я говорила себе, что это пройдёт само собой, но потом мне вдруг стало за 20, и я едва помню своё детство. Он думал, что ему будет трудно говорить об этом, но как только он начал, то уже не мог остановиться. Плотину прорвало, и теперь всё, что накапливалось годами, вырывается наружу, изливается и переполняет его разум и душу. Он не может остановиться. — Я просто… я больше не могу так. Я всегда либо устаю, либо грущу, либо злюсь, а когда я счастлив, то всегда нахожу способ всё испортить. Я действительно стараюсь быть оптимистом, искренне стараюсь искать позитив, но я даже не могу думать о слове «будущее», не чувствуя, как у меня перехватывает дыхание и болит грудь. — Я так чертовски устал, всё время. И это так чертовски расстраивает, потому что ничего из того, что я делаю, не помогает, и мне всегда говорят: «Не сдавайся, всё наладится», но, чёрт возьми, ничего не налаживается. — Он не осознаёт, что ему не хватает кислорода, пока его лёгкие не начинают вздыматься, и он чуть не проглатывает собственный язык, пытаясь вдохнуть. Его взгляд скользнул вниз, на половицы, отчаянно впиваясь в старое дерево. — Так что нет, — выдыхает он. У него ком в горле, на глаза наворачиваются слёзы. — Я не склонен к суициду. Я не буду активно искать смерти, если вы этого боитесь. Но если бы у меня была возможность заснуть и не просыпаться очень долго, я бы с радостью это сделал. Наконец, он поднимает голову. У него пересохло во рту, он впал в ступор, совершенно потеряв контроль над собой. Теперь, видя потрясённые лица своих друзей, он постепенно осознаёт последствия своих действий. Страх, охвативший его, выбивает из груди весь воздух, заполняя каждую клеточку его тела. И внезапно ему хочется ударить себя за то, что он вообще открыл рот. — Чёрт, — заикаясь, произносит он, поднимая руки в слабой попытке дотянуться и забрать обратно каждое слово, которое только что сорвалось с его губ. Его руки так сильно дрожат, что он едва может пошевелить пальцами. — Я не должен был ничего говорить. Кипящая кровь и неуместный гнев, за которыми следуют ключи, оставленные на кухонном столе, и тишина. Это всё ещё запечатлелось в его мозгу, врезалось в память. Это всё ещё ощущается как свежая рана, которая так и не нашла в себе сил затянуться, обречённая оставлять после себя разорванную кожу и красную плоть. Спустя столько времени кажется, что Дрим так и не научился принимать тот факт, что он проклят и обречён губить себя и всех вокруг. — Это несправедливо. Я поступаю с вами несправедливо. Вы не должны это слушать. Я… о боже. — Он задыхается от собственного отвращения к себе, — Я говорю как какой-то дерзкий, шаблонный пользователь Tumblr из 2015 года. Это так глупо. Он съёживается, подтягивая ноги к груди, и съёживается ещё сильнее, как будто это каким-то образом сделает его меньше, незаметнее. Он опускает плечи, сутулится и молча молится, чтобы друзья перестали на него смотреть; на их лицах написан в основном ужас, беспокойство и жалость — и, прежде всего, непонимание. Это то, чего он больше всего боялся во всей этой ситуации. Что даже его друзья не знают, что с ним делать. Что они слишком подавлены, что они бросят его, как до этого бросили его родители и все остальные взрослые в его жизни. Больше всего он боится узнать, насколько он на самом деле сломлен и неисправим. Эти выражения продержались всего несколько секунд, прежде чем его друзья пришли в себя и натянули на лица маску безразличия. Но для Дрима этого было достаточно, чтобы полностью разрушить весь его мир. Он всегда был таким чувствительным, наверное. Джордж упирает руки в бёдра и растопыривает пальцы — нервный жест, который он перенял у Сапнапа. Когда он говорит, его голос звучит хрипло, и на долю секунды он отводит взгляд от Дрима. — Мы всегда рядом с тобой, всегда готовы выслушать. Но иногда всё слишком… сложно. И даже если бы мы захотели, мы не смогли бы тебе помочь. — Голос Джорджа срывается, и Дрим зажмуривается так сильно, что видит звёзды. — Это один из таких моментов. Мы здесь ради тебя, но это уже слишком, Дрим. Тебе нужна профессиональная помощь. — Я не могу. — Почему? Почему? — Потому что… — он обрывает себя, отчаянно пытаясь подобрать слова, которые могли бы описать хаос в его голове. — Что, если я обращусь за профессиональной помощью и выясню, что на самом деле со мной всё в порядке? Что я грёбаный идиот, который запутался, но совсем не так, как нужно? Сапнап пытается что-то вставить, но Дрим не даёт ему, едва переводя дыхание, прежде чем продолжить свою бессвязную речь. — А что, если я узнаю, что со мной что-то не так? И мне наконец придётся признать, что я… — Он прикусывает губу, и свежая кровь смешивается с засохшей. — А что, если я попробую разные способы справиться с этим, может быть, лекарства или другие механизмы преодоления. И это просто… не сработает. Я просто слишком увяз в этом. Что, если то, что со мной не так, просто нельзя исправить? Что тогда, а? — Это риторический вопрос, но Джордж, похоже, готов попытаться дать достойный ответ, и Дрим быстро переходит к следующему вопросу. — Или, может быть, они действительно найдут способ решить все мои проблемы. И мне придётся смириться с тем, что всё это время было так просто. Что я разрушил не только свою жизнь, но и жизни всех вокруг, просто потому, что не мог сделать один-единственный чёртов телефонный звонок. Что-то скатывается по его щекам и капает на подбородок. Он ловит это дрожащими руками, с оцепенением глядя на каплю. — Что, если, — говорит он, и его охватывает пустота, такая мягкая, что он почти забывает, что это должно быть плохое чувство. — Что, если они действительно найдут способ меня вылечить. Из глубины его души вырывается рыдание, искреннее и жестокое. Когда он снова поднимает взгляд, Сапнап, Джордж и Карл выглядят испуганными и растерянными, и Дрим с упавшим сердцем понимает, что они не понимают. Они думают, что исправить то, что не так, — это хорошо. И это так, верно? По крайней мере, так должно быть. Предполагается, что это должно исцелять. Так почему же это похоже на поражение? — Я не… я просто… я забыл, кто я без этой печали. В наступившей тишине Дрим не смеет дышать. Он сдерживает икоту и сжимает губы так сильно, что челюсть щелкает и болят зубы, но он не прерывает тишину, даже когда она начинает медленно сдавливать его горло. — Дрим? — Кротко спрашивает Карл. У Дрима кружится голова. — Да? — Можно мне тебя обнять? Дрим моргает, не в силах выдавить из себя ответ между потрясенными всхлипами. Медленно, осторожно он кивает. Ему все еще требуется сделать рваный вдох, чтобы осознать, что чьи-то руки вытаскивают его из кресла и заключают в объятия. Ошеломляющее чувство комфорта, охватившее его, почти заставляет его опуститься на колени, но Карл продолжает держать его, лишь крепче обнимая и прижимая к себе. Объятия Карла всегда были такими — как ласковое лето и тихие ручьи; как тысячи нежных солнц и ещё миллион успокаивающих лун; как уверенность, безопасность и абсолютный восторг. — Мы разберёмся с этим, — шепчет Карл ему на ухо, прижимаясь к нему. — Я знаю, что всё это чертовски пугает. И я пока не знаю, как мы будем с этим справляться. Но, пожалуйста, Дрим. Пожалуйста. — В его голосе слышится уязвимость, которая так же разъедает Дрима изнутри. — Просто позволь нам помочь тебе. Я обещаю, что мы рядом с тобой и будем рядом на каждом твоём шагу. Всё будет хорошо. Во рту и в горле у него цветок. Его стебли спускаются к лёгким, лишая его возможности дышать, а шипы впиваются в плоть, разрывая её и вызывая кровотечение. Но это цветок. Его лепестки мягкие, и под кровью они переливаются белым. Это часть его самого, и иногда трудно забыть, что то, что может быть таким красивым и успокаивающим, является причиной его боли. Цветок — это часть его самого, и он боится, что не знает, кто он такой, без его семян, растущих в его крови. Будут ли они по-прежнему любить его? Каким бы он ни был без печали? Или он станет для них чужим? Даже для самого себя? Дрим прижимается лицом к плечу Карла, позволяя ткани его свитера заглушить его рыдания. Медленно — о, так мучительно медленно — он высвобождает одну руку и тянется к Сапнапу и Джорджу, которые всё ещё сидят на диване, сгорбившись и выглядя совершенно потерянными. В мгновение ока его парни вскакивают с дивана и бросаются к нему, обнимая с таким отчаянием, что кажется, будто они так же сильно нуждаются в прикосновениях, как и Дрим. Он закрывает глаза, наслаждаясь окружающей его теплотой. На секунду он может заставить себя поверить, что это бесконечно. — Мне нужно время, — бормочет он в плечо Карла. — Хорошо, — кивает Карл. — Хорошо, время есть. Шаг за шагом. Мы не будем торопиться. — Карл слегка смеётся и чуть отодвигается назад, чтобы вытереть высохшие слёзы и кровь с лица Дрима. — Чёрт, Дрим. Что мы делаем? — Я не знаю, — теперь он тоже смеётся, немного истерично, но ему всё равно. Джордж, прижавшись к нему, закатывает глаза, а Сапнап прячет улыбку в изгибе его шеи. — Но мы что-нибудь придумаем, — кивает Карл. — Со временем, — добавляет Дрим. Часы над креслом бьют полночь, и они наконец разжимают объятия. Прошло целых три часа с тех пор, как он сбежал с вечеринки Квакити, и его тело знобит, как будто он снова вынырнул из озера с галькой. Голова пульсирует в такт сердцу, а нос всё ещё болит, и это ноющее эхо никак не хочет уходить. Сапнап, кажется, замечает это, потому что хмурит брови и начинает покусывать губу, внимательно изучая его. В его взгляде нет осуждения, он полон искреннего беспокойства и глубокой заботы, и когда он берёт его за руку и переплетает их пальцы, чтобы молча потянуть его в ванную, Дрим не сопротивляется. Голос Сапнапа звучит тихо, когда он говорит ему сесть на край сиденья унитаза. Дрим просто кивает, его конечности всё ещё онемели, и он наблюдает, как Сапнап роется в одном из шкафчиков. Ему не требуется много времени, чтобы найти аптечку, и Сапнап тут же возвращается к нему. — Не хочешь рассказать мне, как это случилось? — тихо бормочет Сапнэп. Дрим не отвечает. Сапнэп вздыхает, опустив плечи. Дрим почти чувствует себя виноватым. — Всё в порядке. — На самом деле это не так, но Дрим молчит и снова кивает. Пальцы Сапнапа холодят его кожу, когда он медленно берёт его за подбородок и приподнимает его лицо, чтобы лучше рассмотреть. Он достаточно близко, чтобы Дрим чувствовал его дыхание на своей щеке, но он старается не смотреть в глаза своему парню, устремив взгляд в потолок. Он всё ещё чувствует себя слишком уязвимым, слишком хрупким, особенно сейчас, в тесном пространстве ванной. Кран включается всего на долю секунды, прежде чем по его лицу проводят влажной тряпкой, смывая грязь, кровь и слёзы прошедшей ночи. Дрим хочет возразить, сказать Сапнапу, что ему не нужна помощь, что он может сделать это сам, но события последних нескольких часов всё ещё запечатлелись в его памяти, как и выражение крайнего потрясения на лицах, когда он раскрыл свои карты. И поэтому он отдаёт это Сапнапу, потому что знает, что это нужно Сапнапу, чтобы убедить себя, что с Дримом всё будет в порядке, хотя сам Дрим ещё не совсем в этом уверен. Над ним мерцает свет, сломанная лампочка борется за свою жизнь. — Мы должны это исправить, — рассеянно замечает Сапнап. Он продолжает работать, не отрываясь от того, что делает, и хмурит брови. Губы Дрима дрогнули в подобии улыбки, на сердце стало тяжело, а пальцы так и тянулись разгладить морщинки. Его грудь вздымается, когда он делает вдох, и он внезапно чувствует невероятную усталость. — Ты ведь понимаешь, что я имел в виду, да? — Он почти не узнаёт свой голос, охрипший от слёз и усталости. — Я не собираюсь совершать самоубийство. Сапнап застывает, собираясь наклеить пластырь на царапину, которую Дрим даже не заметил. — На самом деле, — продолжает Дрим. Он замечает, что его руки снова начинают дрожать, когда он обхватывает пальцами край унитаза. — То есть, конечно, иногда у меня возникают эти мимолетные мысли, но в нормальном количестве. Не о чем беспокоиться. Он ожидает, что Сапнап с облегчением кивнёт и продолжит, закончит перевязывать его, чтобы они могли присоединиться к остальным и немного поспать; но, к его удивлению, Сапнап полностью убирает руки. Он снова опускает подбородок, и выражения лица Сапнапа, его напряжённой шеи и болезненного взгляда достаточно, чтобы у Дрима упало сердце. — Дрим, — тон Сапнапа больше не робкий. В нём чувствуется напряжение, резкость, которая только усиливает страх, разрастающийся в душе Дрима. — Нормальное количество суицидальных мыслей равно нулю. На мгновение мир вокруг Дрима становится холодным и тихим. — Что? — Обычно у людей вообще не бывает суицидальных мыслей, — говорит Сапнап. Каждое его слово, кажется, ранит Дрима, пока он не начинает чувствовать себя настолько измученным, что больше не ощущает собственного тела. Он так устал плакать, но слёзы текут сами собой. Сапнап вытирает их, прежде чем они успевают намочить его толстовку, и молча наклоняется, чтобы обнять его. Он крепко прижимает его к своей груди, словно пытаясь украсть их обоих, и одной рукой зарывается в волосы Дрима, чтобы расчесать спутанные пряди. Другая рука скользит под его рубашку, оставляя тёплый отпечаток на разбитом льду. — Всё будет хорошо, — шепчет он, и Дрим прижимается к нему, отчаянно желая ему верить. Так они и остаются, застыв в уютных объятиях на холодной плитке в ванной, пока свет над ними продолжает гаснуть. ___ Гораздо позже, когда часы давно пробили час ночи, Дрим обнаруживает себя на подоконнике. Сегодня ночью ярко светят звёзды, и если Дрим напряжёт слух и прислушается к тихому и ровному дыханию, доносящемуся из его постели, он поклянется, что почти слышит гул луны. Он выдыхает, смотрит, как его дыхание запотевает на окне, а роса начинает стекать по лугу внизу, и протягивает руку, словно пытаясь поймать серебристые лунные лучи. Они проскальзывают сквозь пальцы, как песок, но Дрим и не ожидал ничего другого. Его взгляд скользит от окна через плечо к кровати, придвинутой к противоположной стене. В кромешной тьме, несмотря на лунное сияние, он едва различает силуэты, но всё равно смотрит туда, где, как он знает, Джордж, Сапнап и Карл обнимают друг друга даже во сне. В его сердце возникает чувство, и он не может сдержать улыбку. «Есть хорошая печаль», — понимает Дрим. — «Не тяжёлая, не разрывающая сердце и душу. Та, что мягко соприкасается с телом, омывая душу от боли». Он чувствует, что теряет и обретает одновременно. Он ещё не решил, хорошее это чувство или нет. Но это нормально. Потому что у них есть время, чтобы разобраться в этом, всем четверым, вместе.