Дождь начинается не сразу

***

Сначала был только запах — глухой, ржавый, будто промокший металл. Он плыл меж домами, врезался в окна, пропитывал одежду ещё до того, как упали первые капли. Токио пах железом, мокрым асфальтом и сигаретным дымом, который кто-то выдохнул из машины на обочине. Запах дождя — небо дышало им, тяжело, с хрипом. Как будто уставшее. Ливень уже шёл, хлестал по козырькам, стекал с крыш мутными струями. Зонт здесь не спасал: ветер бил сбоку, загоняя капли под воротник, под кожу. Тротуары блестели — не просто мокрые, а будто живые, покрытые тонкой плёнкой воды. Колёса машин расплёскивали серую жижу, фары — вырезали из серой пелены куски света, как скальпель режет плоть. Люди спешили, не глядя друг на друга. Все казались одинаковыми — чёрные капюшоны, сгорбленные плечи, чужие глаза. Даже город звучал иначе: гулким, клокочущим, будто недоволен сам собой. Далеко, где-то за крышами, громыхнуло. Вяло. Как старик, ударивший по батарее. За окном мутнело небо, будто кто-то размазал по стеклу сажу и пыль. Город звучал глухо, отдалённо, как будто его кто-то завернул в вату. Но внутри кабинета было тихо. Тишина — не звенящая, а плотная, обволакивающая, как мягкий плед на чужих плечах. Риндо сидел за столом, глядя в тёмное окно, где капли дождя сползали вниз, оставляя за собой размытые следы. Свет в кабинете был тусклый, почти интимный — тёплое золото ламп смешивалось с синевой вечернего города, отражаясь в полированной поверхности стола. Пальцы Риндо медленно постукивали по крышке планшета, не столько от нетерпения, сколько от скуки, которая вязко тянулась по венам весь день. Он выглядел уставшим, но по-своему собранным — в чётко сидящем костюме, с тонкими запонками на рукавах и прядями сиреневых волос, падающих на висок. Чёрные сиреневые пряди ближе к затылку утопали в мягкой тени — стрижка нарочито неряшливая, но слишком продуманная, чтобы быть случайной. Хайтани знатно надоела работа, а именно то, что ничего интересного в ней не проходило, однообразные доклады, отчёты, бумаги. Однообразие уже давно засело у него в теле, нагло заявив, что оно тут на долго. Старший Хайтани давно уехал домой, у него работа закончилась раньше, а младшему пришлось остаться долбиться об эти листовки. Пиджак лежал на спинке, белая рубашка — расстёгнута у горла, манжеты — небрежно закатаны. Часы на запястье были дорогими, блестели холодным золотом, будто насмешкой: слишком тонкая деталь для человека с таким острым взглядом. Он провёл пальцами по виску. Усталость жгла — не от дел, а от самой обстановки. От этой роскоши, которой он дышал каждый день. Стеклянные стены кабинета, мебель, чёрный как ночь ламинат, аромат дорогого табака и кофе, давно остывшего в тонкой фарфоровой чашке. Всё — до последней детали — кричало, что он наверху. Но даже воздух здесь казался ему тёплым и пыльным, как чужой плед, который накинули без спроса.На экране планшета мигало что-то важное — отчёты, счета, логистика, имена. Всё это он знал наизусть, но сейчас просто смотрел, как цифры меняются местами. Хайтани не выдержал всей этой атмосферы и решил разбавить обстановку. Один звонок брату никогда не помешает, и кого волнует, что он уехал только три часа назад. Все равно ему нужно было сказать кое что важное. Риндо не должно думая, протянул руку к телефону который лежал в углу стола под бумагами, пара секунд и он уже звонил брату. К счастью, долго ждать не пришлось и трубку на той стороне взяли сразу. - Алло, Риндо? - голос был спокойным, Ран отдыхал от работы и наслаждался вечером. - Как дела дома засранец? - на лице сразу появилась лёгкая улыбка, брат всегда поднимал настроение, просто присутвием, даже через звонок. - Ох, знаешь, так плохо без тебя, - наигранно начал Ран. - Ты бы видел как я грустно обедал твоими любимыми онигири, как запивал их соком и думал о тебе. Телевизор и диван.. они так тоскуют без тебя, бедный Я, как же мне одиноко дома, одному в тишине и покое.. - продолжал издеваться над братом Ран, он знал, что он устал и как раз поэтому продолжал сарказм. Риндо все с той же улыбкой недовольно цыкнул. - Сказал же, засранец, - мужчина помолчал и нерешительно продолжил. - Меня сегодня к вечеру не жди. - А что? Хаджиме снова закидал документами? - поинтересовался старший. - Нет, Я заеду кое куда, надо подкорректировать тату, - измотанно заключил Риндо. - Ясно. Тогда позвони когда будешь ехать домой, хорошо? - старший всего волновался о своем брате хоть и не всегда подвал вид об этом. - Конечно. Давай, до встречи, - короткий щелчок и мужчина на той линии замолчал, Риндо отложил телефон и откинулся на спинку кресла, думая о своих следующих действиях.

***

Хайтани шёл по коридору Бонтена — гулкий, с высокими потолками и приглушённым освещением. В этом здании каждый уголок дышал деньгами: стекло и тёмное дерево, металлические конструкции с точечными светильниками, приглушённый гул кондиционеров и мягкий звук дорогих туфель по кафелю. На подземной парковке было тихо, только редкий звук капель, срывающихся с бетонных потолков. Его машина стояла чуть поодаль, словно зверь, готовый к прыжку. BMW M8 Competition Coupe — угольно-чёрная, с глянцевыми вставками, заниженным профилем и агрессивной линией фар. Она не блистала напоказ, но притягивала взгляд: как человек, который знает себе цену и не нуждается в одобрении. Под капотом — 617 лошадиных сил и двигатель, способный разогнать до сотни за чуть больше трёх секунд. Он садился в неё так, будто сливался с ней — часть одной крови, одного ритма. Кожа салона пахла дорогой обивкой и лёгкими нотами табака, оставшимися с прошлой поездки. Он завёл машину. Двигатель зарычал глухо, как будто улыбнулся. Риндо не торопился выезжать. Мужчина сидел, положив пальцы на руль, и смотрел в мутное лобовое стекло, по которому текли струи дождя. В этот момент он больше напоминал не человека, а что-то вырезанное из мрамора — точно и с холодной рукой мастера. А потом он выехал — медленно, как и полагается тем, кто не гонится за временем, а распоряжается им. Он выехал неспешно, будто дорога уже принадлежала ему. Покрышки мягко скользнули по мокрому бетону, оставляя за собой глухое шипение. На выезде с парковки он не прибавил газа — просто позволил машине двигаться, словно зверю, уверенно и вальяжно ступающему по своей территории. Дождь всё ещё лил, не как буря, а как затянувшийся разговор: настойчивый, монотонный, с редкими ударами по крыше. Улицы блестели в свете фонарей — мокрые, распластанные под тяжестью вечерней суеты. Лужи собирались в ямках асфальта, отражая проезжающие огни, будто ловили чужую жизнь. Машина двигалась почти бесшумно, разрезая серую пелену. Ветер гулял по улицам, то ли таща с собой остатки чужих разговоров, то ли просто играя с каплями, сметая их с лобового стекла. Он вёл одной рукой, другой придерживая висок, локтем упираясь в подлокотник. Риндо не торопился — ни в пути, ни в мыслях. Он никогда не торопился, если только речь не шла о насилии. Токио отражался в его зрачках — расплывчато, мозаично, как будто мир был нарисован акварелью и дождь медленно размывал линии. На мгновение он прикрыл глаза, ощущая, как шорох воды по стеклу смешивается с музыкой, тихо играющей в колонках. Что-то джазовое, старое, с потрескивающей плёнкой в глубине. Он ехал не просто в тату-салон — он ехал туда, где сможет спокойно выдохнуть за последние дни, ведь намного легче дать слабину при тех кто тебя не знал и не знает, чем при родных и знакомых.

***

В переулке пахло дождём и железом. Вывеска над узкой дверью почти сливалась с фасадом — чёрный металл, выкрашенный в матовый, с вырезанным вручную иероглифом «灰» — "пепел". Она не привлекала внимания, не нуждалась в рекламе: сюда приходили по слухам, по шрамам на чужой коже. Внутри было тихо. Звук дождя за окном слышался даже сквозь бетонные стены — будто здание специально построили так, чтобы не отрезать себя от мира до конца. Тату-студия была больше похожа на частную галерею. Серые стены, полированный бетон, мягкий рассеянный свет. На них — эскизы, но не в рамах, а словно врезанные в бетон, как фрески: змеи, хризантемы, демоны в масках и женщины с пустыми глазами. Каждая вещь — со своим местом. Хирургически точный порядок: краски стояли по шкале цвета, иглы и машинки выстроены с маниакальной симметрией. Ни одного личного следа — только рабочие поверхности, идеально чистые, стерильные, почти безжизненные. Мастерская напоминала свою хозяйку. Миюки Канадзава стояла у кресла, поправляя перчатку. Длинные волосы, как чернила, стекали по её спине до самых бёдер, немного колыхаясь при движении. Свет падал сверху, высвечивая из-под короткого топа начало татуировки — хвост дракона, чешуя которого будто жила на её коже. Он обвивался по бедру, исчезая под поясом. В изгибе спины — линия тонкого тату по позвоночнику, будто письмена, вытравленные временем. А между грудей — алый лотос, распустившийся точно в центре её грудины. Она не спешила. Здесь никто не спешил. Каждое движение было выверенным — как у хирурга перед разрезом. Свободных мест у нее практически не было, все записывались заране, знали, что она хороша в своем деле. Но даже так она принимала не всех, кандидатов было достаточно так, что к ней ходили лишь те, кто знали цену молчания, ведь Миюки это ценит. Когда дверь позади зазвенела, она не вздрогнула. Просто выпрямилась и подняла глаза.

***

BMW мягко замерла у тротуара, будто чувствовала: торопиться не стоит. Двор был пуст, почти вымытый дождём — узкие полоски воды струились по лобовому стеклу, вырезая в городе лишнее. Фонари отражались в мокром асфальте, будто в глазу у старого зверя — тускло, хищно, почти равнодушно. Риндо сидел за рулём, не глуша двигатель. Ритмичный стук капель по крыше заглушал всё — даже собственные мысли. Он откинулся на спинку, на секунду прикрыв глаза. Вечер был долгим, утомительным, и теперь тишина казалась слишком плотной, почти вязкой. Он выдохнул, провёл рукой по лицу, пригладил чёлку, в которой прятались сиреневые пряди — между тёмных, как дым. Словно стирал усталость с кожи. Позвонил брату ещё полчаса назад — коротко, почти не объясняя. Сказал, что его не будет до ночи. Без подробностей. "Просто татуировка. Обновить старьё." Так он это и назвал. Хотя сам не понимал, почему выбрал именно это место, этого мастера. Может, дело было в отзывах. Может — в фотографиях работ. Или просто захотелось исчезнуть с радаров хотя бы на пару часов. Щелчок — и дверь машины сдалась. Холодный воздух ударил в лицо. Он вышел. Вывеска над входом была тусклой, без претензий. Никаких кричащих лозунгов, никаких неоновых обещаний. Только имя. И свет за матовым стеклом. Риндо поправил ворот чёрного пальто и двинулся к двери. Без ожиданий, без уверенности, просто обновить старье. Риндо вошёл, не торопясь. Тяжёлые ботинки глухо стукнули по полу — не громко, но достаточно, чтобы пространство ощутило его присутствие. Дождь за его спиной всё ещё лил как из ведра, но он даже не был промокшим — чёрный плащ с зонтом отталкивал воду, как будто она не имела права касаться его. Миюки смотрела на него пару секунд, не шевелясь. Он знал, кто она. Она — нет. Пока. — Добрый вечер. Канадзава, да? — голос ровный, чуть хрипловатый. Он говорил так, будто курил слишком много, но на его пальцах не было ни запаха, ни следов никотина. Она махнула головой. — У вас запись на восемь? - она открыто оценивала его взглядом, сверху вниз. Не потому, что ей он был интересен, Миюки пыталась найти тату на его теле, понять с чем она будет работать. Риндо кивнул, будто подтверждая сам себе: всё по плану. Она жестом указала на кресло у стены. — Тату — старая работа? - ещё до того как он далеко к ней, Миюки поняла, он большая шишка, потому что не стал представляться ей в сети. Ее не особо интересовала кто именно к ней заходит в тату салон, главное, что не насильники и педофилы. — Да. Парная с братом. Хотелось бы её... оживить, - Риндо осмотрел всю мастерскую и по себя подметил, тут приятно пахло. Запах кокоса, горячего морского песка и чего то тропического разнёсся по всему зданию. — Угу, — короткий звук, не вопрос, не утверждение. Она смотрела на него внимательно, но без интереса. Так же, как на любого клиента. Он снял плащ, аккуратно повесив его на крючок. Под ним — строгая белая рубашка, слегка расстёгнутая у горла, под ней просвечивалась линия татуировки — та самая, старая, уже выцветшая в некоторых местах. Волосы — сиреневые, с чёрными прядями, уложенные небрежно, но всё равно дорого, как и всё в нём. Он двигался с тем же пафосом, что был в его машине — как будто знал, что на него смотрят даже тогда, когда никто не смотрит. — Где она? - девушка стала собирать свои черные как смоль волосы в высокий хвост, с ними не всегда удобно работать. — Правая сторона, — он сел, закинул руку на спинку, как будто в баре, — от плеча до пятки. Она молча надела перчатки, подойдя ближе. За всю жизнь она делала и видела много тату, но если она правильно поняла мужчину, то у него тату на всю правую часть тела, а это очень смело. Девушка села напротив него и с интересом, откровенно начала пялиться на его тело. Миюки протянула руку к его ключице и медленно убрала ткань рубашки в сторону, открывая себе вид на обнаженную кожу Риндо. Её пальцы легко коснулись его кожи — холодно, уверенно, будто она давно привыкла к чужим телам и чужим историям. Там под одеждой она заметила резкие выступы черного тату, Канадзава отстранилась. Она показала на его шею пальцем и после стала зигзагом показывать пальцем на всю его правую часть тела, от ключицы до паха и дальше по правой ноге. Риндо сидел и не по понимаю, что она делает, он не стал возражать, пока она не спросила у него. - Вот эта вся часть твоего тела, - она подняла взгляд на него, Миюки перестала входить пальцем по его телу, две понять мужчине про, что будет идти речь сейчас. - На ней тату, да? - Да, - его позабавило то, как именно она указала на его тату, сделала зигзаги пальчиком, как ребенок. — Знаю эту работу. Видела копии, — она снова опустила свои черные и бездонные глаза по маленькую часть татуировки. — Кто бил? — Мы сами выбрали эскиз с братом, кто именно бил не помню. Мне было примерно тринадцать. — А теперь? — А теперь — хочется видеть иначе, — он усмехнулся. — Выросли, наверное. Она не ответила. Просто снова кивнула и принялась за дело. - Снимай одежду, хочу посмотреть в каком состоянии татуировка. А там уже приступим к переделке, - бумаги и какие то инструменты зашуршали на столе, Канадзава искала перчатки, но их ни где не было. - Надеюсь, ты понимаешь, что это затянется на несколько дней, так? - Конечно, у меня ещё сзади. - как ни в чем не бывало ответил мужчина, Риндо знал, что не упоминал это, он забыл сказать и не нашел момента лучше чем сейчас. - Всмысле, сзади? Ты не говорил об этом. И мы не обговаривали этот момент, - девушка возмущённо обернулась и озадаченно посмотрела на мужчину. Тем временем Хайтани уже стянул с себя рубашку, и как гордый хищник, ехидно улыбнулся Канадзаве. Он знал, что он красив, так что пользовался моментом и красовался перед ней пока мог. Миюки не меняя выражения лица, все так же возмущённо глазков на мужчину, да она видела, что он сейчас делал, но ее интересовало больше другое. Риндо провел пальцами по левой руке и напряг мышцы, пытаясь впечатлить девушку красотой не только своих тату, но и своего тела. Та не стала медлить как он того хотел, Хайтани тянул время, как кот долго и самодовольно демонстрировал всего себя, довольствовался вниманием окружающих. Канадзаву же больше волновало, то о чем не упомянул этот говнюк. Пока он величаво выставлял ей напоказ свое тело, девушка подошла ближе и уверено развернула Риндо, при этом держа его за боковые мышцы без перчаток как обычно, она не успела их найти. - Эй, полегче. Я понимаю, не часто таких видишь, но нужно держать себя в руках, - с его губ слетела усмешка — тихая, но полная невидимой иронии, сегодня сарказм его конек. - Ты вроде к тату мастеру пришел, или уже забыл? - с легкой прохладцей в голосе, будто её мысли всё ещё витали где-то далеко, она ответила, не отрывая взгляда от линии его плеч. В её взгляде скользнуло что-то изучающее — не любопытство, нет, скорее тихая попытка что-то понять, уловить в изгибах спины неслучайную деталь, которую другие могли бы упустить. Тату на спине было таким же большим и интересным, Миюки с интузиязмом разглядывала ее и не стеснялась кровать руками спину и мышцы мужчины. Да, она восхищалась его телом, и чего греха таить трогала как раз по этому я так сказать, пользовалась шансом, но оправдывалась, что она мастер - ей можно. Хотя на деле она никогда не сказала бы ему, что у него красивое тело, такая она девушка. - Ладно, тебе платить за это, работа затянется ещё на дня два, - Канадзава устало выдохнула, словно на мгновение позволяя себе расслабиться, и отступила на шаг, будто давая себе пространство. Восхищение еле оставалось внутри, желая выбраться наружу, девушке наивность работать именно с такими телами, четкими и крепкими, с большими и яркими тату. - Хорошо. Цену обсудим потом, для меня это не проблема. - сказал он ровно, без лишних интонаций, будто каждое слово было заранее отмерено и уложено в строгий порядок. - Тогда ложишь, - женский палец указал на большую черную кушетку, - чем раньше приступим, тем раньше закончим. Риндо не задавал ни единого вопроса — просто подошёл к кушетке, будто всё происходящее было ему давно знакомо. Сначала он опустился на край, не спеша, с ленивой уверенностью, а затем лёг, вытянувшись в полный рост и устроившись так, словно был здесь не впервые. Яркий свет ламп бил прямо в глаза, и он, нахмурившись, прикрыл их, позволяя себе ненадолго отключиться от всего вокруг. Шуршание где-то сбоку стихло — Миюки наконец нашла перчатки. Теперь она стояла рядом, склонившись над ним, будто готовясь к кропотливому, почти интимному ритуалу. Маленький столик на колёсах, уже придвинутый к кушетке, хранил аккуратно разложенные инструменты: машинку с тонкой иглой, стакан с чернилами, вазелин, стерильные салфетки, антисептик и крошечные колпачки для краски. Всё было под рукой, выверено до миллиметра, будто она собиралась не наносить рисунок, а проводить операцию на чем-то тонком и неосязаемом — на чём-то вроде памяти. От неё шёл едва уловимый аромат — не духи, не крем, скорее запах кожи, тёплой, живой, с примесью чего-то спокойного, как утренний ветер в закрытом помещении. Риндо так и не понял, что именно пахло — может, она сама, может, воздух рядом с ней. Но каждый раз, когда она приближалась, он начинал дышать глубже, будто его лёгким не хватало объёма, чтобы вместить всё это странное, мягкое притяжение. - Если соберёшься спать, говори заранее. Я ничего разговариваю с клиентами, чтоб им не было скучно во время работы, - сказав это, Миюки спокойно натянула перчатки и принялась подготавливать кожу к работе, ловко расправляя стерильную салфетку на его прессе, - Не особо хочется болтать с пустотой. - Я просто закрыл глаза, потому что лампа светит. - в этот момент Риндо почувствовал холодную салфетку на своей коже, Миюки протирала его пресс специальным средством от раздражений. От прикосновений её тонких пальцев по коже пробегала лёгкая, щекочущая дрожь — такая едва уловимая, но настойчивая, что Риндо едва сдерживал улыбку. Он изо всех сил старался не выдать себя, но ощущение было таким явным, что казалось — каждый его нерв кричал о предательстве. Ему было щекотно. Канадзава провела пальцами по коже, словно в последний раз проверяя точность расположения эскиза. Потом взяла машинку, включила её — в воздухе раздалось знакомое жужжание, тонкое, звенящее, как наэлектризованная тишина перед дождём. Не теряя сосредоточенности, она аккуратно подвела иглу к коже, и в следующий момент остриё коснулось его тела — уверенно, точно, как будто в этой работе не могло быть ни спешки, ни сомнений. Она работала молча, с тем редким спокойствием, которое бывает у людей, полностью поглощённых делом. Движения были плавными, будто ритуальными — каждый штрих ложился на кожу как продолжение предыдущего, без суеты и разрывов. Локоны сдвинулись вперёд, скользнули по щеке, но она не обратила внимания — взгляд был сосредоточен, губы сжаты в тонкую линию. Всё вокруг словно растворилось — остались только она, машинка и чужая кожа под её руками. Каждое прикосновение иглы вызывало странную волну, которая начинала расходиться по телу Риндо, мягко сжимая его изнутри. Тонкие движения Канадзавы, её уверенные пальцы, будто бы вызывали противоречивые чувства — то терпимое, почти болезненное ощущение от каждого штриха, то какой-то непонятный зуд, заставляющий его шевелиться. Внутри что-то ёкало, нарастала растерянность, которую он пытался спрятать за хладнокровием. Он не знал, почему тело отреагировало так сильно, но под её пальцами всё становилось более чувствительным, и это ощущение било по нервам, оставляя за собой едва уловимую боль. Он старался не показывать, как трудно ему оставаться неподвижным, но каждое движение её рук выводило его из равновесия, как если бы она рисовала не просто татуировку, а какие-то невидимые линии на самом его существовании. - Ты мне так и не назвал свое имя, - первой прервала тишину Миюки, её голос, лёгкий и чуть затянутый, как будто она только что сделала глубокий вдох, эхом отразился в комнат. - Как и ты, - непринужденно ответил Риндо, глаза так и были закрыты, он предпочел не открывать их. - Но ты знаешь мою фамилию, а я вообще ничего, это не честно. Как тебя зовут? - она не подняла глаз от работы, но в её словах было нечто большее, чем просто вопрос или замечание. Это было скорее напоминание о её присутствии, как маленькая трещина в молчании, которая заставляет всё вокруг снова обрести форму. - Риндо Хайтани, - Миюки сделала паузу, как будто обдумывая его имя, и только затем тихо ответила, не отрываясь от работы. - Член Бонтен, да? - её взгляд на мгновение скользнул по его шее, задержавшись на татуировке, и в этом мимолётном движении читалось больше, чем могли бы сказать слова — будто она узнала в нём что-то, что не собиралась показывать. Миюки и до этого увидела броский знак принадлежности Бонтен, но значению предавать не стала, и зря. - А что, боишься? - усмехнулся Риндо, скосив на неё взгляд. В его голосе звенел насмешливый оттенок, а в полуулыбке читалась привычная бравада — такая, за которой чаще всего прячут скуку или желание вывести собеседника на эмоции. - Можешь не волноваться, у меня тут таких как ты жопой жуй, - без особого энтузиазма ответила Канадзава, взгляд по-прежнему оставался сосредоточенным — как у хирурга, которому одновременно и скучно, и забавно разглядывать пациента. Хайтани застыл, не сразу найдя, как отреагировать — в её словах не было ни грубости, ни явного вызова, но всё равно они ударили в самое чувствительное. Такая прямота сбивала с толку. Его редко ставили в неловкое положение, ещё реже — словами. Это была не дерзость в привычном смысле, нет... Скорее, странная, почти обезоруживающая откровенность, с которой он попросту не умел справляться. С ним не говорили так — без оглядки, без фальши, будто он был не Хайтани, а просто человек, которому задают вопрос, не просчитывая последствий. В привычной для него среде — среди людей Бонтена — к нему относились как к чему-то вроде юного монарха: с подчеркнутым почтением, почти раболепием. Слова, обращённые к нему, всегда были выверены, взгляд — опущен или выжидающе внимателен, а за вежливостью пряталась жажда выгоды. Ему поддакивали, угождали, местами лебезили так усердно, будто это была некая форма выживания — вылизать брату и ему спину, пока не заискрит. Именно поэтому сейчас, столкнувшись с прямотой без подкупа, без страха и без фальшивого блеска в глазах, он будто потерял точку опоры. - Что ещё о себе расскажешь? Или предпочтешь остаться в тишине? - снова спросила Миюки, обычно она никогда не разговаривала с клиентами, но сегодня было другие настроение. — Скорее первое, мне тишины своего кабинета хватило, — ответил он, на удивление мягко. Хотя изначально намеревался провести всю сессию в молчании, теперь сам ловил себя на том, что не прочь услышать её голос ещё раз. Миюки чуть усмехнулась, не отрывая взгляда от кожи. —Свой кабинет? Значит, не малую должность имеешь. Чем занимаешься? — Назовём это… внутренним управлением, — уклончиво сказал Риндо, чувствуя, как по телу пробежала едва заметная дрожь от машинки. — Звучит прилично, но суть — грязная работа. Как ни крути. — Приятно, когда человек называет вещи своими именами, — пробормотала она. — А то обычно: "у меня бизнес", "я работаю с людьми", а в глазах — вся подноготная видна. — Ты, значит, читаешь людей? — приподнял бровь он, всё ещё лёжа, но чуть повернув голову в её сторону. — Только тех, кто интересен, — сухо, но не без тепла ответила Миюки. — Тебя, например, легко читать. Всё написано на лице, хоть ты и стараешься скрыть. — И что же там написано? - спросил он, чуть приподняв бровь и скосив на неё взгляд с ленивой полуулыбкой. Голос звучал насмешливо, почти с вызовом, но в его глазах мелькнуло что-то другое — интерес, тщательно прикрытый бравадой. Она сделала пару штрихов, а потом тихо произнесла: — Что тебе чертовски надоело, когда от тебя чего-то ждут. Но ты всё равно играешь свою роль — на отлично, как будто выхода нет. На пару секунд он замолчал. — Это ты так всем клиентам говоришь? - теперь в его тоне не было и следа насмешки — скорее лёгкое удивление, смешанное с искренним любопытством. Он продолжал наблюдать за ней, как будто стараясь разглядеть что-то за спокойной маской. — Нет. Обычно я с ними вообще не говорю, - отозвалась Миюки, не отрываясь от работы. Её голос прозвучал ровно, почти рассеянно, но в этой простоте чувствовалась недосказанность, будто именно сейчас она сделала для него маленькое исключение — и знала об этом лучше, чем он. Риндо хмыкнул, уголки губ дрогнули — не то в усмешке, не то в чем-то ближе к настоящей реакции. — Тогда мне повезло? Или ты просто решила дать выход настроению? — Скажем так, ты не похож на тех, кто приходит сюда ради модного эскиза на запястье, — ответила Миюки, отложив машинку на мгновение, чтобы сменить иглу. — А я не всегда равнодушна к людям, у которых в глазах что-то кроме желания покрасоваться в баре. Он тихо выдохнул носом. — Глубоко копаешь для того, кто в следующий момент может пробить кожу до крови, - усмехнулся он, но в груди что-то странно кольнуло. Её слова будто задели тонкую, почти забытое место, и Риндо это смутило больше, чем сама игла. — Только если заслужишь, — не глядя, отозвалась она. Потом всё же подняла на него взгляд — прямой, спокойный, с лёгкой искрой. — Ты не из тех, кто просит остановиться, верно? — Ты удивишься, но мне это и правда нравится, — сказал он, чуть сдвинувшись на кушетке. — В боли есть честность. В отличие от людей. Миюки на секунду задержалась с ответом, будто в этом признании что-то откликнулось в ней самой. — Жаль, что она быстро проходит. А честность остаётся... редкостью. Он посмотрел на неё уже по-другому. — Ты часто так философствуешь с незнакомцами, пока держишь их под иглой? — Нет, — просто ответила она. — Но у тебя взгляд такой, будто ты привык, что все молчат, даже когда тебе самому хочется говорить. Машинка снова ожила в её руке. Риндо не ответил — и не потому, что не знал, что сказать. Просто впервые за долгое время молчание показалось… комфортным. В какой-то момент она бросила на него взгляд из-под ресниц, серьёзный, без тени иронии в голосе, и спокойно произнесла. - Я серьёзно, если устанешь - скажи. Возьмём перерыв, все же тату большое. Риндо лишь чуть поднял голову, взгляд оставался холодным, почти безучастным, как всегда. Он не заметил ни намёка на беспокойство в её словах, а может, просто не захотел показывать, что оно его затронуло. — Не переживай, — произнёс он, его голос был ровным и немного отстранённым, как будто эта забота была для него лишней. — Я привык. Татуировка — это не первый раз. Миюки продолжала работать, не глядя на него, но её голос всё же звучал с небольшой насмешкой. — Так ты никогда не задаёшь вопросы своим тату-мастерам? Не любопытно, как у них дела? Риндо задумался, слегка повернув голову в её сторону. — Задаю, но обычно это не выходит за рамки "как долго?" и "почему такая цена?" — ответил он с лёгким усмешкой, глаза снова вернулись к потолку. — Работа есть работа. Миюки немного покачала головой. — Кому-то надоедают такие разговоры. А кому-то они помогают отвлечься. Риндо пожал плечами, не особенно заинтересованный в продолжении темы, но всё же решив дать ей краткий ответ. — Иногда молчание бывает лучшим отвлечением. Миюки только кивнула, не думая продолжать разговор. Слова начали утихать, оставляя только лёгкое шуршание машинки и звук её шагов рядом с кушеткой. Риндо, не замечая, как время прошло, закрыл глаза, ощущая, как татуировочная машинка тихо жужжит рядом. В каком-то моменте его тело расслабилось, и мысли стали будто медленно растворяться в тумане. Он лежал, не двигаясь, чувствуя тяжесть усталости, которая постепенно накрывала его. Звуки вокруг становились всё более отдалёнными, и его дыхание стало ровным, почти невидимым. Миюки заметила, как его плечи наконец расслабились, а дыхание стало более ровным. Она быстро сориентировалась — всё-таки его тело показывало, что он погружается в сон. Канадзава посмотрела на него с лёгким интересом, но никак не выразила удивления. Это не первый раз, когда люди засыпают во время сеансов, и с каждым разом она научилась воспринимать это как часть работы. Когда Риндо окончательно погрузился в сон, Миюки не спешила продолжать работу. Она остановилась, и её взгляд невольно упал на его лицо. Тонкие черты, немного расслабленные, когда он спал, оставляли ощущение хрупкости, которой он никогда не показывал в обычной жизни. Его глаза были закрыты, и выражение лица было необычно спокойным для того, кто обычно носил маску уверенности и безразличия. Она вглядывалась в его профиль, чувствуя себя немного странно от того, как легко она могла так откровенно его рассматривать. Его тело, в котором скрывалось столько силы и жестокости, теперь казалось уязвимым в своём беспомощном состоянии. Миюки заметила, как его мышцы слегка расслабились, а напряжение, которое всегда присутствовало в его фигуре, исчезло. Плечи, казавшиеся такими широкими, теперь были слегка опущены, а руки без движения лежали по бокам. Когда она была уверена, что он в своём мире, она снова вернулась к своей задаче. В её руках машинка снова заурчала, и она плавно продолжила линию. Руки её двигались уверенно, несмотря на то, что теперь она была немного более осторожной, чтобы не нарушить его покой. Каждый штрих, каждое движение было точным, выверенным, как будто она сама уже стала частью этого процесса, а Риндо — не просто клиентом, а частью работы. Он был красив до чёртиков, она это знала, но никогда не сказала бы вслух Тишина в комнате была почти звенящей, но Миюки уже привыкла к этому. Она не чувствовала дискомфорта, её внимание полностью было поглощено татуировкой, и она продолжала работать, не спеша, но в то же время сосредоточенно. Время теряло значение, и всё, что оставалось, это ощущения в руках и лёгкое движение её пальцев, скользящих по коже Риндо. Он лежал, почти не двигаясь, и она интуитивно чувствовала, что больше не нужно его беспокоить. Миюки знала, что у него есть своя особенная манера, своя собственная дистанция, и это было что-то, с чем она, как профессионал, всегда сталкивалась. За все годы работы она научилась не создавать ненужных ожиданий — всё было строго по делу. Татуировка на его руке принимала всё более чёткие очертания, и каждый штрих добавлял ещё один слой к его образу. Миюки немного расслабилась, подгоняя работу под свои привычки. Работать в тишине стало для неё комфортным, и когда глаза Риндо оставались закрытыми, она могла сосредоточиться на своей задаче без лишних отвлекающих факторов. Когда сеанс подошёл к завершению, она аккуратно убрала машинку, проверила готовность татуировки и лишь потом, тихо, чтобы не разбудить его, оставила инструмент на столе и отошла на шаг назад. Она посмотрела на его лицо, его расслабленные черты, и сдержала едва заметную улыбку. Пожалуй, это было одно из самых спокойных и спокойных сеансов, которые ей приходилось проводить. Минут через пятнадцать Риндо начал медленно приходить в себя. Сначала он почувствовал, как напряжение в теле постепенно возвращается, и сознание, как скользящий туман, начало прорезать лёгкий шум. Он открыл глаза и сразу ослепился ярким светом, что падал с потолка. Его взгляд встретил Миюки, которая сидела рядом, занимаясь каким-то своим делом. Она не обратила на него никакого внимания, поглощённая чем-то своим. Видимо, она даже не заметила, как он проснулся. Риндо попытался сесть, но сразу почувствовал, что тело всё ещё тяжело и не поддаётся движению, как будто только что проснулся после долгого сна. Он быстро пришёл в себя, оглядевшись по сторонам. Время, как оказалось, прошло быстрее, чем он думал, и его уже не удивляло, что он успел уснуть. Однако это ощущение было немного странным. Он даже не помнил, когда именно перестал держать глаза открытыми и погрузился в сон. — Ух ты, — его голос, всё ещё немного сонный, прозвучал слегка хрипло. — Не знал, что засну тут. Ты меня даже не разбудила. Миюки, не отрывая взгляда от того, что она делала, кивнула, будто не заметив, насколько он был удивлён. — Я не собиралась тебя будить, — её голос был спокойным и ровным, как всегда. — Ты был слишком расслаблен, а работа всё равно была не закончена. Риндо немного нахмурился, оглядывая свою руку, где половина татуировки была ещё не закончена. Вдруг он понял, что она сделала только одну четверть работы. Он слегка стиснул челюсти, чувствуя лёгкое разочарование, что не успели сделать больше. Но, с другой стороны, в нём не было ни раздражения, ни гнева. Всё было как-то спокойно. — Я думал, что это займёт больше времени, — он слегка вздохнул, но быстро поправил себя. — Ты хорошо работаешь. Миюки кивнула, не смотря на него. Она не любила хвалу, но признание Риндо всё равно было для неё приятным. — Спасибо. Но тебе не стоит забывать, что салон скоро закрывается. Нужно заканчивать. Риндо вздохнул, поднимаясь с кушетки. Он немного потянулся, ощущая лёгкую боль в мышцах от того, что долго не двигался, но она была знакомой, даже успокаивающей. — Я понял, — он несколько раз взглянул на Миюки, пытаясь оценить её спокойствие и профессионализм. — Завтра продолжим? Она уже убирала свои инструменты, сосредоточенно и без лишних слов. Миюки не поворачивала к нему лица, но её ответ был чётким и коротким: — Завтра, — спокойно отозвалась она, не глядя в его сторону. Риндо кивнул, слегка потянулся, спустив ноги с кушетки. Движения были ленивыми, но в них всё ещё оставалась та привычная, почти кошачья грация, которая не терялась даже в самых обыденных жестах. Он поднял руки, разминая плечи, и рубашка, небрежно брошенная на спинку кресла, всё ещё лежала нетронутой. На теле, освещённом мягким светом ламп, играли тени: очерченные мышцы спины, лёгкий изгиб талии, след старого шрама под лопаткой — всё это словно звало к вниманию. Миюки краем глаза мельком взглянула на него, сделав вид, что просто смотрит в сторону. Но на самом деле её взгляд задержался — слишком долго, чтобы это можно было назвать случайностью. Она быстро вернулась к уборке инструментов, словно пытаясь убедить саму себя, что ничем не интересуется. Но в груди всё же отозвался лёгкий, почти неощутимый толчок — как будто тонкое напряжение, еле заметное, но существующее. Риндо натянул рубашку, неторопливо застёгивая пуговицы. Всё ещё слегка сонный, но собранный, он повернулся к ней на полпути, задержав взгляд на её спокойной фигуре, склонившейся над столом. — Ладно, тогда до завтра, — бросил он негромко, почти буднично, но с оттенком чего-то более личного, спрятанного в интонации. — До завтра, — тихо ответила она, даже не повернув головы. Дверь мягко щёлкнула, за ним потянулся короткий след прохладного воздуха. Когда он ушёл, в помещении снова воцарилась тишина — но теперь в ней было нечто иное. Чуть гуще. Чуть теплее.

***

Когда за Риндо закрылась дверь, в помещении на какое-то мгновение стало особенно тихо. Канадзава осталась стоять у рабочего стола, не двигаясь. Как будто пространство ещё не успело остыть от его присутствия. Воздух в комнате хранил лёгкий, почти неуловимый след его духов — терпкий, с древесными нотами, немного сухой, но с каким-то пряным оттенком, тёплым, как вечерний дым. Он не был навязчивым, наоборот — этот аромат словно цеплялся за воздух, расползаясь тонкой вуалью, задерживаясь на коже и мыслях. Она сделала шаг, другой, словно медленно возвращаясь к реальности, и, не сдержавшись, глубже вдохнула, будто пытаясь удержать в себе это ощущение — то ли запах, то ли просто память о нём. Миюки медленно сняла перчатки, аккуратно сложила их и принялась приводить стол в порядок. Каждое движение было выверенным, как будто очищая не только инструменты, но и собственное состояние. Свет в салоне стал мягче, спокойнее, словно поддерживая её ритм. Для нее этот вечер был окончен. Тем временем, снаружи, Риндо неспешно шёл к машине, припаркованной у обочины. Ночь уже окончательно вступила в свои права, и улицы были почти пустыми. Он накинул пальто, привычным движением и сел внутрь. Завёл двигатель — он глухо зарычал в тишине — и, не оглядываясь, тронулся с места. Фары выхватили из темноты асфальт и мокрые от вечерней влаги стены зданий. Риндо ехал неспешно, без цели спешить. Мягкий ветер тянул за собой остатки сна, разговоров и запаха краски, ещё немного ощущавшегося на коже. И только где-то в груди оставалось то самое едва заметное чувство, от которого он пока не собирался избавляться. Когда Риндо свернул на знакомую улицу, неоновые вывески Роппонги уже горели в полную силу, отражаясь на кузове его машины мозаикой из ярких пятен. Несмотря на поздний час, район всё ещё жил своей ночной жизнью — кто-то выходил из баров, кто-то садился в такси, кто-то смеялся слишком громко. Он проехал мимо этого, как сквозь сон, уже мысленно находясь дома. Лифт беззвучно скользил вверх, отражаясь зеркальными стенами. Цифры на панели медленно поднимались — двадцать седьмой, тридцать второй, сороковой… Риндо опёрся плечом на стенку и прикрыл глаза, чувствуя, как в теле приятно отзывается усталость — не изнуряющая, а такая, в которой можно раствориться. Когда двери наконец раскрылись, он шагнул в холл, и первое, что ударило в лицо — полумрак и панорамные окна, распахнутые на вечернюю панораму Токио. Город горел внизу тысячами огней, будто кто-то расплескал золото по чёрному стеклу. Высота завораживала, но Риндо давно к ней привык. Он прошёл по просторной квартире — пол в тёплом дереве, мягкий свет из подвесных светильников, и почти сразу заметил, как из кухни выглянул Ран, держа в руке бокал с вином. — Ты где шлялся до этой поры? — хмуро спросил он, но в голосе звучала не злость, а скорее дремлющее любопытство. — Долго, — только и сказал он, без обвинения, скорее лениво, как будто просто отметил факт. Риндо молча стянул пальто, закинул её на спинку стула и размял шею. — Нашёл новую мастершу, — произнёс, больше для себя, чем для брата. — Сегодня только начал переделывать. Ран приподнял бровь, кивнул в сторону повязки на руке. — Нормальная? Или как та, что в прошлый раз испортила линию? — Эта знает, что делает, — коротко отозвался Риндо, проходя к окну. Город внизу переливался огнями, будто дышал. — Ну, слава богу, — фыркнул Ран, допивая вино. — А то я уже думал, ты так и будешь всю жизнь с этим кривым штрихкодом гонять. Риндо усмехнулся краем губ. Он стоял спиной к брату, глядя в глубину темноты, за которой, как он знал, снова наступит день, снова начнётся движение, и он снова поедет в тот маленький салон, где пахнет стерильностью и чем-то, что он пока не мог определить. Ран с лёгким вздохом развернулся к барной стойке и поставил бокал на стеклянную поверхность. Тонкий звон ударившегося стекла прозвучал почти ласково в тишине квартиры. Он облокотился локтями, будто колебался, что сказать, потом всё-таки оттолкнулся от стойки и, неторопливо подойдя к брату, остановился рядом. — Эй, — с этим словом он протянул руку и, без предупреждения, взъерошил волосы Риндо, будто сбивая с него остатки чужой атмосферы. Пальцы прошлись по затылку мягко, но с оттенком привычной братской наглости. Риндо чуть поморщился, но не отстранился. Даже не глянул в его сторону. — Ты весь день на ногах. Иди спать, пока не вырубился посреди гостиной, — голос Рана звучал непривычно тепло, почти заботливо. В нём всё ещё была ленца и усталость позднего часа, но сквозь них пробивалась тихая, ничем не афишируемая привязанность. Он уже разворачивался к спальне, когда добавил через плечо: — Утром расскажешь подробнее, что за тату-мастер тебя сегодня загипнотизировал. С этими словами он исчез в коридоре, оставив Риндо наедине с ночным городом и странным ощущением, что сегодняшний вечер — не такой, как обычно.